КОГДА МАТЬ вернулась домой, я спросил у нее, что за решение должен принять городской совет. Она удивленно взглянула на меня. На ней была белая шапочка с загнутыми кверху полями, как у американских матросов: от солнца у нее болела голова.

– Я здесь не дольше твоего, – ответила она.

Тот же вопрос я задал Кейтлин. Мы стояли в монастырском флигеле, прикидывая, сколько дров еще надо заготовить. Она задумалась:

– Решение? Городской совет?

– Может, это как-то связано со срубленной липой? – подсказал я.

Кейтлин хлопнула в ладоши, как маленькая девочка при виде чего-то большого и красивого.

– Ну конечно! – воскликнула она. – Приходской дом! Вот о чем речь. Заселять ли туда беженцев.

– Беженцы в приходском доме, в Сёркль-Менье? – удивился я. – Это же безответственно!

Она по-своему истолковала мои слова:

– Его отремонтируют, все там будет – водопровод, электричество и прочее.

– Да я не о том. Заселить туда беженцев – значит нарываться на проблемы, разве нет? По-моему, это ужасная глупость.

– Но ведь людям надо где-то жить, – ответила Кейтлин без тени возмущения в голосе. – Сёркль – не лучшее место, но это единственный район, где не станут протестовать против них.

Я наклонился, чтобы поправить пару опасно накренившихся поленьев, и неловко задел бревно, на котором они лежали. Весь штабель вмиг обвалился с грохотом – словно вдалеке раскатился гром. Мы одновременно отскочили. Флигель заполнило густое облако пыли, образовав в лучах проникавшего сюда солнца желтые столбы.

– Черт! – выругалась Кейтлин.

Онемев от собственной неуклюжести, я подумал, что рухнувшая поленница – эхо того, что произошло сейчас с моими мыслями. Я искренне верил, что чужеземцам будет лучше в их собственной стране. Я готов был привести Кейтлин десятки доводов в пользу того, что беженцам в приходском доме не место, но опасался ее возражений и упреков. И вот все мои аргументы рассыпались, как дрова.

Наглотавшись пыли, я закашлялся. Кейтлин потянула меня за футболку в сад. Там светило солнце и легкий ветерок подхватывал вылетевшую в дверь пыль. Флигель дымился, будто при пожаре.

– Отличная работа! – съязвила Кейтлин.

Она уже забыла про приходской дом и прищурившись вглядывалась в монастырь, пытаясь понять, услышали ли там шум. Потом толкнула меня в кусты – вдруг сестра Беата выглянет в окно или выйдет во двор. Она засмеялась, я улыбнулся в ответ и пожал плечами.

Подождав, пока пыль осядет, Кейтлин заглянула во флигель и, обернувшись, сказала:

– Надо найти еще одно дерево. Этого ей на всю зиму никак не хватит.

Я принял ее слова за разрешение выйти из укрытия и тоже заглянул внутрь. Куча рассыпавшихся дров и правда выглядела не так внушительно, как аккуратная поленница.

– Но у меня кончился бензин, – последнее слово я произнес как можно равнодушней.

Кейтлин подошла ко мне сзади и стряхнула пыль с моего плеча.

– Значит, надо его купить, – сказала она.

Я нес в руке фиолетовую канистру деда, Кейтлин шагала за мной следом – сначала по нашему саду, потом по пастушьей тропе в город. Ее переполняли воодушевление и восторг: она и не подозревала, что на тропе так красиво.

Кейтлин обогнала меня и очертя голову понеслась по крутому склону. Она скакала и скользила с какой-то звериной грацией.

– Осторожней! – предупредил я.

Кейтлин обернулась и остановилась в оборонительной позе – голова втянута в плечи, губы сжаты, – как будто я ее отчитал.

– Знаю-знаю: мне надо беречься! – сказала она. – Но меня все равно никогда не примут в академию. Я недостаточно хороша для них. Так что могу себе позволить и ногу подвернуть. По крайней мере, буду знать, почему не танцую.

Я чувствовал тепло ее тела.

– Хорошо, что тебя не приняли, – сказал я.

– Это еще почему?

От трудного спуска у нее пересохло во рту.

– Иначе ты бы сюда не приехала.

– Эх!.. Если бы ты знал, как я хочу там учиться!

Ее взгляд затуманился.

Я пожалел о своих словах.

– А потом ставить свое. Придумать такую хореографию, чтоб утанцеваться в клочья!

В самом начале дороги мы нашли дерево, которое, вероятно, уже давно там лежало, но на которое я не обращал внимания. Оно было сухое, в точности как надо, и распилить его на дрова, казалось, будет нетрудно. Чтобы не тащить поленья в гору, мы решили складывать их у обочины дороги, в нескольких метрах вверх по склону, а позже отвезти в монастырь на машине.

Отличная вроде бы идея. Кто же мог знать, чем она обернется?

Я перелез через утес Шаллон и протянул Кейтлин руку. Она вложила в нее свою – прохладную, будто только что из-под холодного крана. Словно гибкие и сильные обезьяньи лапки вцепились в тебя и неизвестно, когда отпустят. Собрав всю свою силу танцовщицы, она втянула себя наверх по гладкой стене утеса.

Вскоре мы добрались до сада месье Оршампа. Я был в отличном настроении и потерял осторожность: не осмотревшись хорошенько, прошел мимо клубничной грядки. Кейтлин, ничего не подозревая, шагала за мной. И вдруг из дома выбежал старик-хозяин, размахивая клюкой, в сопровождении гавкающей рыжей дворняжки. Я схватил Кейтлин за руку и нырнул в пересохшую канаву. Она вскрикнула и упала рядом. На мгновение я удивился ее близости. Мы поднялись и, хихикая, как школьники, выбрались на улицу.

– Тот парень – Бенуа, да? – какой он вообще? – спросила она, пока мы шли мимо низких каменных оград придорожных садов.

– Бенуа – мой друг, – ответил я твердо, – настоящий друг. Дома у меня есть друзья, но это так, потусоваться. Бенуа – другое дело. Он намного старше. Он журналист, знает жизнь, с ним интересно.

Может, это было предчувствие, но, когда мы пришли на заправку, я не хотел, чтобы Кейтлин заходила внутрь.

– Пить хочется, – сказал я. – Купи в магазине газировки, пожалуйста.

Она вернулась с двумя влажно поблескивающими баночками колы и протянула мне деньги:

– Вот.

Ее руки выше локтя были покрыты тонкими волосками, темнее, чем у девочек, которых я знал.

– Зачем это?

– На бензин.

– Это мой бензин.

– Но дрова-то для нас.

Бенуа теперь приходил к Кейтлин каждый день – я видел это из окна дедовой спальни. Впервые заметив его на дороге, я подумал, что он идет ко мне. Но во второй раз я уже знал, куда он направляется. Завидев его, я тут же шел в дом и залезал на письменный стол. Бенуа заходил в монастырский сад как старый знакомый. Рут с сестрой Беатой выходили поприветствовать его: поначалу сдержанно, но вскоре радостно и непринужденно. О чем они говорили, мне было не разобрать. Иной раз Бенуа с Кейтлин прогуливались по саду: она показывала ему розовые кусты и пруд. Бывало, что Бенуа заходил внутрь, а через некоторое время снова появлялся, перекинув пиджак через плечо.

Однажды днем, поработав несколько часов и аккуратно сложив дрова у дороги, я не выдержал и завел разговор о Бенуа. Мы сидели в машине: Кейтлин – тайком от матери – за рулем, я в шортах – рядом, на горячем кожаном сиденье.

– Что ты думаешь о Бенуа?

– О Бенуа? Почему ты спрашиваешь?

– Просто так.

Она осторожно вписалась в поворот, на котором занервничал бы и самый опытный водитель. Я не беспокоился: дрова лежали недалеко, метрах в пятистах от монастырских ворот, и вероятность нарваться на полицейский патруль была минимальной.

– Он меня пугает, – сказала Кейтлин.

– Пугает?

– С ним что-то не так. Не знаю что. Есть в нем какая-то жестокость. Мне кажется, я могла бы в него влюбиться. Он умен. Ему все интересно – он журналист до мозга костей.

Кейтлин нажала на газ, но, казалось, передумала (дорога теперь резко пошла вниз) и сняла ногу с педали.

– Черт! – вскрикнула она. – Тормоза заело!

Она снова нажала на педаль, сильнее, и машина затормозила так резко, что меня бросило вперед, и я уперся руками в приборную доску. Мотор захлебнулся, и мы остановились.

– Ох, прости, – сказала она и повернула ключ зажигания.

– Что случилось?

– Не знаю. Странное чувство: будто тормоза не сработали. Как бы это объяснить… они будто не встретили вообще никакого сопротивления.

Она включила первую скорость, и мы поехали дальше.

– Но он опасен, – Кейтлин говорила, словно ничего не случилось, и я не сразу сообразил, что речь о Бенуа. – Он так убедителен, что я не решаюсь с ним спорить. Какую тему ни возьми, у него на все готов ответ. И он провокатор.

– В смысле?

– Он всегда мутит воду, никому не дает покоя, ты разве не замечал? Если ты сел, он заставит тебя встать, если пошел – бежать. В его присутствии кровь течет быстрее, все ощущения обостряются.

Она остановила машину на обочине с внешней стороны поворота.

– А я тоже провокатор?

– Ты? Да нет. Ты милый, ты располагаешь к себе.

– М-м…

– Однажды он принялся костерить арабов, и я сказала: «Слушай, у них ведь и так почти ничего нет!» Знаешь, что он мне ответил? – Я молча ждал продолжения. – Он сказал: «То, что у нас есть, мы заработали тяжким трудом».

Она смотрела на меня в упор. Даже при открытых окнах в машине было слишком жарко.

– Надеюсь, он пошутил. Но меня пугают люди, которые говорят такие вещи, – сказала она. – Он утверждает, что у нас с ним много общего. Я хочу сделать мир лучше – и он тоже. Он называет это гражданской активностью. Главная опасность для страны, считает он, – это не политические беженцы, а пассивность граждан.

– Может, он и прав.

– Не знаю, Лукас. Он слишком гладко и слишком много говорит. Он готов к любому вопросу и возражению. А мне нужно время, чтобы составить о чем-то мнение.

Она открыла дверцу и поставила на землю левую ногу, потом правую.

– Да, – сказал я уныло, – я понимаю, о чем ты.

Мы загрузили багажник доверху и поехали обратно.

Однажды я увидел из окна, как Бенуа положил руку ей на плечо. Кейтлин не шелохнулась и смотрела в сторону, словно ничего не заметила. Он ушел, и я провожал его глазами, пока он в полощущейся на ветру белоснежной рубашке спускался с холма. А Кейтлин стояла во дворе, заложив руки за спину. Недвижно, как птица у воды. Завораживающее зрелище: казалось, на ней сходятся все линии монастырского здания. Она излучала желтое сияние.

И тут произошло то, что я мог бы предвидеть. Она повернулась в мою сторону, и я, вместо того чтобы пригнуться, окаменел. Конечно же, она увидела меня. Ее озабоченное лицо разгладилось, и она улыбнулась. Я покраснел как рак (впрочем, с такого расстояния этого не заметить) и помахал ей.

– Привет! – крикнул я.

Это было очередной глупостью. Мать услышала мой крик и вошла в комнату. Увидев меня на столе под окном, она пришла в ярость.

– Ты что это там делаешь? – завопила она. – Стол антикварный! А ты даже не разулся!

Меня удивило такое непомерное возмущение, но тут я вспомнил тот давний случай.

– Дед тоже на него залезал, – злорадно заявил я.

– Ничего подобного! Ты это придумал – себе в оправдание. Твой дед не залезал на стол!

Она так разозлилась, что влепила мне затрещину. Я ощутил странное возбуждение. Никогда раньше она не поднимала на меня руку.