МАТЬ НИ О ЧЕМ не подозревала. Оглядываясь назад, я, пожалуй, ставлю ей в укор, что, хотя вернулся я поздно, она не поинтересовалась, где я пропадал. Она могла бы меня остановить. Однако, похоже, мать была поглощена чем-то своим. Она перевешивала с места на место картины деда и копалась в его шкафах. Как только стало жарко, она выставила на теплую плитку террасы банки с чаем – завариваться на солнце, разложила на подоконнике помидоры – дозревать, а потом принялась обрывать отцветшие бутоны с розового куста. Из окна кухни я видел, как она ходит по саду. Она помахала мне, но не зашла и не спросила, почему я вчера так поздно явился домой.

На столе лежал «Вестник региона». Я вяло пролистал газетку, смутно ожидая какого-нибудь сообщения о нашей операции. Оно там было. Писали, что поврежденное дерево представляет опасность для приходского дома на площади и что из предосторожности городские службы планируют его срубить. Журналист вспомнил, что подрядчик, занимающийся ремонтом этого дома, несколько раз жаловался, что эта липа мешает. Теперь его подозревали в том, что дерево повредили по его приказу. По другой версии, это был бессмысленный акт вандализма.

Об избиении четырнадцатилетнего мальчика ничего не сообщалось.

Словно желая загладить вину, я решил без промедления приступить к заготовке дров. Низко надвинув бейсболку на лоб, я сходил к месту, где мы вчера спрятали пакет, вытащил из него бензопилу, а комбинезон и очки оставил. С пилой в руках, стараясь не попадаться никому на глаза, я вернулся домой и тут же набросился на самые толстые участки ствола.

Мать по-прежнему молчала. Она не спросила, как мне удалось починить пилу, и не запретила мне с ней работать; она радовалась, что я перестал брюзжать и сетовать на скуку.

Пока ствол кусками падал с глухим стуком на хвойный ковер, я пытался представить, что произошло с мальчиком-арабом дальше. Может быть, его так никто и не нашел и он истек кровью. Когда человек умирает, все его старания сразу оказываются напрасными. К примеру, все те разы, что мальчик вставал утром, хотя ему хотелось поспать подольше, а делать все равно было особо нечего. Я представил, что сам умер и что мать и Кейтлин оплакивают меня.

Внезапно – я чуть не подскочил от неожиданности – рядом возникла Кейтлин. Она пришла на визг бензопилы.

– Значит, ее все-таки починили? – Кейтлин стояла подбоченившись, на ее запястье была повязана яркая ленточка. – Машину мне пока не вернули, вот я и удивилась…

– Возникли осложнения, – сказал я.

– Твой друг – необычный человек, правда?

Было непонятно, говорит она это с одобрением или осуждением.

Как бы я ни старался вести себя естественно, я не мог заставить себя взглянуть ей в глаза. Оставалось только притворяться, будто мне нельзя терять ни минуты.

«А что я должен был сделать? – крутилось у меня в голове. – Попросить их оставить его в покое?»

Кейтлин не уходила. Она с таким интересом изучала цветы и кусты, словно обнаружила что-то редкостное и экзотичное.

– Я наврала матери, что одолжила машину другу, которому нужно перевезти старенькую бабушку. Такие объяснения всегда проходят.

Она звонко засмеялась. Мне было мучительно стыдно, и я хотел лишь одного – чтобы она поскорее исчезла. Наконец она ушла, махнув рукой на прощанье. Мне немедленно стало ее не хватать.

После обеда на дороге показалась машина Кейтлин. Как и вчера, Алекс сидел за рулем, Бенуа – сзади. Они остановились перед дедовым домом и зашли в сад. Я затаился в кузне, надеясь спрятаться от них, но они, должно быть, заприметили меня еще из машины, потому что решительно направились в мою сторону. Бенуа, подойдя к кузне, окликнул меня; пришлось выйти.

В этом захламленном углу сада Бенуа в своих белых брюках и снежно-белой тенниске казался видением.

– Добрый день, дружище, – сказал он. – Как поживаешь?

Алекс стоял у него за спиной – как обычно, в замызганной футболке. На ногах у него были все те же тяжелые – совсем не летние – ботинки.

– Нормально, – ответил я, не поднимая на них глаз.

Я был весь в смазке и опилках. Как и с Кейтлин, я попробовал притвориться, что ужасно занят. Но Бенуа не дал сбить себя с толку.

– Уютный у тебя здесь уголок! – заметил он, указывая на валяющийся повсюду хлам.

От лимонного дерева, стоявшего в самом цвету, исходил резкий запах. Бенуа отломил прутик и воткнул себе между зубов. Заложив руки за спину, он зашел в кузню.

– Идеальное место, если надо что-нибудь смастерить, не правда ли?

Я кивнул, взял метлу и смел лежащую у порога хвою под куст за кузней.

– Как раз то, что нужно, – да, Алекс?

Алекс воспринял это как приглашение заглянуть внутрь. Я наблюдал снаружи, как они осматривают полки и банки с краской и читают надписи на них.

Бенуа снова вышел в сад и указал на пилу.

– А у тебя случайно не найдется чуток лишнего бензина?

– Бензина? – переспросил я.

На дне канистры еще оставалось немного; утром, заправляя пилу, я подумал, что этого как раз хватит на следующий раз. Я было решил, что Бенуа хочет компенсировать Кейтлин использованное горючее и заправить ее машину.

– Нет-нет, не для машины, – сказал он, словно прочитав мои мысли. – Для других целей. Мне много не надо.

Я кивнул на фиолетовую канистру деда. Алекс взял ее, потряс и ухмыльнулся.

– Этого явно маловато будет, – засмеялся Бенуа.

– Так а зачем тебе? – спросил я.

Я был начеку, зная, что такие вопросы могут испортить ему настроение. Его голос оставался спокойным и дружелюбным, но челюсть напряглась, выдавая раздражение.

– Послушай, Лукас, – сказал он. – Вчера ты проделал отличную работу. Блестяще продемонстрировал, как аккуратно ты действуешь и как ответственно подходишь к заданию. – Он бросил взгляд на Алекса, и тот закивал так, будто его голова висела на резинке. – Дерево никому не причинило вреда и будет срублено городскими службами. Точно как мы и планировали.

Его глаза блестели в лучах солнца, светлые волосы слегка спадали на гладкокожее лицо, и мне вдруг подумалось, как, должно быть, здорово иметь такую внешность.

– Но, разумеется, это было только начало, – продолжал он. – Теперь ничто не загораживает нам вид на дом, и мы можем перейти к делу.

Я честно ответил, что не понимаю, о чем речь. Он перекинулся взглядом с Алексом и дернул уголком рта.

– Бензин нам нужен для коктейлей.

– Коктейлей?

– Мы устраиваем вечеринку! – сострил Алекс и задвигал руками, словно танцуя.

Бенуа сохранял серьезность.

– Я имею в виду бутылки с фитилем. Мы хотим…

– Коктейли Молотова?

Я бросил подметать. Солнце припекало мне щеки.

– Да неужто?! – притворно ахнул Алекс.

Бенуа строго взглянул на него:

– Можно я продолжу?

– Извини.

– Это на всякий случай; может, и не придется пускать их в дело.

Я вдруг почувствовал себя ужасно одиноким. Как будто в холмах, кроме меня, не осталось ни одной живой души, лишь выжженная трава да песок.

– Вам не кажется, что это уж… – промямлил я.

Бенуа обернулся к Алексу.

– Лукас еще очень молод, – невозмутимо сказал он. – Он толковый парень и быстро учится. Но он недоверчив. Он действительно полагает, что мы собираемся прибегнуть к насилию. – Бенуа снова повернулся ко мне. – Мы против насилия, Лукас. Тот, кто действует насильственно, бросает на нас тень. Признаю, вчера мы перегнули палку. Алекс выпил и слегка перенервничал. Зря он сорвался. Он очень сожалеет. И я тоже.

Бенуа подошел к Алексу, который стоял с опущенной головой, прислонившись к теплым металлическим стенам кузни, и положил ему на плечо свою белокожую гладкую руку.

– И все же его можно понять. Алекс подавлен. Он уже много месяцев сидит без работы, в то время как все черномазые пристроены.

Алекс поднял голову и закивал.

– Нечего им меня заводить, – сердито сказал он. – Кто нарывается – сам будет ссать кровью.

Бенуа ободряюще похлопал его по плечу.

– Понимаешь, Лукас, – обратился он ко мне, – надо всегда быть готовым. На всякий случай. Или ты из тех, кто позволяет вытирать о себя ноги? О свою семью, свой дом, свою землю?

Нужно было что-то ответить. Но я был не готов. Все замечательные идеи, роившиеся в голове, пока я рубил дрова, куда-то улетучились.

– Но зачем? – только и пришло мне на ум. Вокруг меня кружились осы, слетевшиеся на аромат роз.

– А затем, что мы ждем решения городских властей. Оно будет принято очень скоро. Не исключено, что тогда нам придется кое-что предпринять. Это еще не точно, но возможно. Смотри на это так: коктейли – это сигнал тревоги. Это наш способ сказать: так дальше продолжаться не может. Это наш протест. Обещаю тебе, никто не пострадает, разве что полыхнет в паре мест, но обычно страховка все покрывает, и стоимость здания от этого лишь растет.

Он повернулся на каблуках и подставил лицо солнцу, как человек, не знающий забот.

– И да, признаю, – продолжил он, – бросать коктейль – это форма насилия, в этом ты прав. Даже если мы никого не подвергаем опасности, это все равно насилие. Но бывают случаи, когда насилие оправданно. Если тебе не дают выразить свое мнение демократическим путем, что остается делать? Разрешить вытирать о себя ноги? Для нас насилие – не цель, а средство. И мы делаем это не для себя. Нас волнует общее благо. Не забывай: нашу страну оккупировали чужеземцы. Как когда-то немцы, только те несли с собой цивилизацию, а эти – варварство. А значит, мы – участники сопротивления. Ты ведь не хочешь сотрудничать с врагом?

Я помолчал, уставившись на заляпанную жиром коробку на полке.

– Это опасно, – возразил я, но Бенуа неверно истолковал мои слова.

– В том-то и дело, – сказал он. – Если бензин купишь ты, ни у кого не возникнет вопросов. А мы с Алексом живем в квартирах. Стоит нам открыть канистру – и пожарные уже тут как тут. У тебя же есть кузня и вдобавок повод – бензопила.

Я остервенело подметал. Дорожку я уже расчистил, но не останавливался.

– Я… Я не хочу иметь к этому отношения, – выдавил я.

И мгновенно испугался. Теперь на кону стояла наша дружба. От этого на душе сделалось и больно, и легко.

– А это и необязательно, дружище, – тихо ответил Бенуа. Он ухватился за черенок метлы и вынудил меня посмотреть ему в глаза. Его взгляд был ясным и доброжелательным. – Ты можешь оказать нам большую услугу. Доказать, что способен на настоящую дружбу. Но поверь мне – мы обойдемся и без твоей помощи. Бензин мы все равно раздобудем. У нас достаточно друзей, готовых помочь. Просто если это будешь ты, мы поймем: ты знаешь, что такое преданность. И тебе же все равно нужно горючее! Видишь, канистра почти пустая. А большего от тебя и не требуется. Тебе не надо ни во что вмешиваться. И я бы хотел, чтобы ты не изменял себе и помогал нам только в том, во что сам веришь.

Я был в полном смятении. Что делать? Я оглянулся по сторонам, словно надеясь найти ответ в кустах или между камнями садовой дорожки. Бенуа, должно быть, заметил мою растерянность – он отослал Алекса домой и попросил показать ему сад.

– Твоя кузина здесь? – неожиданно спросил он после того, как мы с полчаса гуляли по саду, обсуждая мощность бензопилы, охоту на мелкую дичь, планы на осень и политическую позицию региональных радиостанций. Бенуа был очень сердечен и снова говорил о нашей дружбе. («Иногда ты меня на дух не переносишь, верно? И хорошо. Если друг настоящий, время от времени тебе хочется вцепиться ему в глотку. Так и должно быть. Друзья должны пробуждать сильные чувства, иначе это не друзья…»)

– Моя кузина? – не понял я.

– Та девушка с американским акцентом, как ее? Кейтлин? Она ведь твоя кузина?

– Она моя девушка.

– Нет, серьезно! Ты что же, с ней живешь?

– Она не здесь живет.

– Нет? А где тогда? В палатке в саду, что ли? Я ее вчера до этого дома проводил.

– В монастыре, – я показал на край монастырской крыши – больше ничего не было видно там, где мы стояли.

– Она послушница?

– Нет, она здесь на каникулах.

– Значит, машину нужно отогнать туда?

– Вообще-то да. – Я достал платок и вытер пот со лба. – Если наткнешься на ее мать или еще кого, скажи, что брал машину, чтобы помочь своей немощной бабушке.

Бенуа остановился. В траве у наших ног стрекотали сверчки. Он очень внимательно осмотрел дедов дом и, как будто это было чрезвычайно важно, спросил:

– Что это за комната – там, где слуховое окно?

– Спальня деда.

– Оттуда ведь виден монастырский сад?

Вопрос сбил меня с толку.

– Э… Не знаю. Окошко довольно высоко. Я в него не заглядывал.

– Пойдем. Хочу посмотреть комнату. Мне интересно, виден ли оттуда сад.

Я повел его за собой в дом и наверх. В комнатах тошнотворно пахло средством от насекомых. Все ставни были закрыты, лишь на полу кое-где лежала полоска солнечного света.

Бенуа шел за мной и внимательно все рассматривал. То и дело он останавливался у очередной картины и показывал мне какие-то детали. Меня поразило, что сам я их большей частью не замечал.

– Значит, это кровать Стокса? – спросил он, когда я распахнул выкрашенную зеленым дверь спальни. Потом подошел к ротатору и дотронулся до него. – А здесь он печатал свои памфлеты.

Бенуа и тут изучил картины. Зеркало платяного шкафа дрожало при каждом его шаге. Он попытался заглянуть в окошко.

– Слишком высоко, – констатировал он с укором в голосе, будто обвиняя в этом меня. Затем огляделся по сторонам. – Вот этот стол – его можно сдвинуть?

– М-м… не пробовал. Думаю, он тяжеленный.

Бенуа жестом велел мне ухватиться за стол обеими руками, а сам взялся с другой стороны. Я притворился, будто не понимаю, куда он хочет его переставить, но он показал и подталкивал стол бедром, пока тот не встал точно под окошко. Тогда Бенуа сбросил ботинки и залез на стол.

– Вот это да! – воскликнул он. – Ну и вид! Гляди-ка, а вон и она, наша принцесса! Похоже, воду носит. А как ходит-то, а? Прямо пантера среди всех этих кошек.

Он умолк, словно хотел вволю насладиться зрелищем.

Я стоял у стола, руки в карманах.

– Хороша! – заключил он.

Мне почему-то приятно было его восхищение.

– Пойду верну машину. Ты не против, если я загляну к Кейтлин? Не ревнуешь, надеюсь?

Он спрыгнул со стола. Зеркало шкафа зазвенело.

– Да нет… – пробормотал я.

Бенуа обулся и вышел из комнаты. Я проводил его до двери кухни, а как только он исчез за углом, вернулся в спальню, залез на стол и стал глядеть в окошко.

Он завел машину и подъехал по аллее к монастырю. Вышел, оставив дверцу открытой, словно не собирался задерживаться. Никого не было видно, и он стал прохаживаться у входа в главное здание. Гуси галдели так, словно их ощипывали живьем. Кейтлин выбежала наружу. На ней были пластиковые сапожки и резиновые перчатки, которые она тут же стянула, заметив гостя. Я наблюдал за ними. В окнах монастыря отражались пролетающие птицы. Разговор вышел короткий и, похоже, теплый. А потом Бенуа стал пешком спускаться с холма. Я мог бы догнать его и рассказать про пастушью тропу, но не сдвинулся с места.