СИДЯ В МАШИНЕ Кейтлин, мы ждали, когда стемнеет. Мы с Бенуа пили колу, Алекс – пиво. Машина с опущенными окнами стояла в тени. Бенуа говорил без умолку, я по большей части молчал. Речь шла о политике.

– Политика – это основа жизни. Ты видишь, как что-то разладилось, и пытаешься это исправить. На того, кто ничего не делает, и пулю-то жалко тратить.

Одновременно Бенуа играл с вещами, валявшимися на заднем сиденье: плюшевой собачкой, пилочкой для ногтей, россыпью бусин от порванного ожерелья. Говорил он неторопливо, будто мы просто убивали время и собирались провести остаток лета в задушевных беседах. И не подумаешь, что он что-то замышляет. Он то и дело шутил, пытаясь нас рассмешить.

С наступлением сумерек солнце порыжело, и глаза Алекса заблестели. Он быстро и настороженно оглядывался по сторонам и следил за всеми передвижениями на улице и на площади.

– Знать и при этом бездействовать – аморально, – говорил Бенуа, словно не чувствуя растущего напряжения. – Наши действия повлияют на политическую ситуацию, Лукас! Если ты свалишь дерево в лесу – ничего не изменится. Если ты надрежешь эту липу – изменится все. Не сразу, конечно, но через несколько дней. Благодаря нам этот район вновь станет безопасным!

Вокруг было тихо и практически безлюдно. Наверняка место было выбрано именно поэтому. Мимо прошла компания девчонок, но они не обратили на нас внимания.

Около девяти Бенуа поднял свое окошко. Он вышел из машины, потянулся. Заглянул за ограду дома, у которого мы стояли, улыбнулся чему-то (я решил, что он увидел ребенка или собаку) и вернулся к нам.

– В том дворе целые горы покрышек, – сообщил он, засунув голову в окошко. – Загорись они, представляешь, какой дым пойдет? – обратился он к Алексу.

Тот присвистнул и рассмеялся сильнее, чем заслуживала шутка.

Алекс тоже вышел из машины и обследовал окрестности. Они с Бенуа остановились в паре метров от меня и зашептались, но я так и не смог разобрать о чем. Алекс что-то сказал, и Бенуа одобрительно похлопал его по плечу. От этого у меня по спине пробежали мурашки, и я понял, что слегка ревную.

Через пару секунд они уже сидели в машине: Алекс – за рулем, Бенуа – на заднем сиденье, рядом со мной.

– Пора прокатиться, – сказал он Алексу.

Тот тут же повернул ключ зажигания, и машина тронулась. Они плотно закрыли окошки, и я тоже поднял свое стекло. Бенуа раскинулся на сиденье. Заметив, что я прислонился головой к дверце, он попросил меня отодвинуться.

Меня охватило странное возбуждение. Это медленное, почти бесшумное скольжение по пустым улицам Сёркль-Менье разбудило во мне каждую мышцу и каждый нерв. Перед глазами во всех красках всплыло воспоминание о недавней прогулке. Если тогда я был слабым и беззащитным, то сейчас ощущал себя сильным и неуязвимым. Все чувства обострились, я замечал даже травинки между камнями и мох на стенах. В капоте отражалось багряное небо. Ни за что на свете я бы не променял эту поездку на барбекю в саду Мумуша или что-то в этом роде. Монтурен казался другим – опасным, но волнующим, как столичные улицы, полные людей и огней, дискотек и кинотеатров. Неуверенность и настороженность никуда не делись, но при этом пьянило ощущение, что я часть чего-то и у меня есть миссия – срубить дерево.

– Валить дерево нельзя, – сказал Бенуа. – Нужно только глубоко надрезать, так, чтобы нанести непоправимый вред, но не пошатнуть его. На шум пилы сбегутся люди из соседних домов. Они окружат тебя, не понимая, что происходит. Не говори им ни слова и работай быстро. Когда надрез станет глубоким, люди попятятся. Ты выключишь пилу, потом опять включишь. Это будет сигнал: мы подъедем как можно ближе. Ты сядешь в машину. Мы тут же исчезнем.

Все это время вопрос «Зачем?» вертелся у меня на языке, но я так и не задал его. Я чувствовал, что, спросив это, стану соучастником. Тайна рассеется, и на смену ей придет страх. Возбуждение улетучится, все рассыплется, как карточный домик, а этого я не хотел.

Когда стемнело окончательно, Бенуа велел мне надеть пылезащитные очки. Мы ехали по городу с горящими фарами, и я вспомнил, как недавно корчился от боли на заднем сиденье полицейского автомобиля. Это вернуло меня в реальный мир.

– А если что-то пойдет не по плану? – услышал я собственный дрожащий голос.

Бенуа ничуть не смутился, он явно был готов к любым возражениям.

– Мы все делаем по определенным правилам, – ровно ответил он. – Алекс с ними знаком, ты еще нет. Расскажи наши основные правила, Алекс.

Алекс, сосредоточенно смотревший на дорогу, быстро глянул на нас через плечо и опять уставился вперед.

– Основные правила, – эхом отозвался он. – Правило первое: если тебя поймали, ты действовал в одиночку.

Бенуа одобрительно улыбнулся.

– Точно, – сказал он. – Тебе никто не помогал. И плана у тебя не было. Ты посмотрел по телику кровавый триллер, а потом не знал, чем заняться. А второе правило, Алекс?

– Правило второе: если кто-то из нас пострадал, обезвредь источник опасности.

– …Пострадал, обезвредь источник опасности, – почти в унисон произнес Бенуа. – Не оставляй пострадавшего одного. Слышишь, Лукас? Не оставляй пострадавшего одного. Ты по опыту знаешь, как здесь опасно. Местные могут так избить человека со сломанной ногой, что сломают и вторую, да еще и десяток ребер в придачу. Беги, только если появится полиция.

Я сделал все, как было сказано. Вышел из машины, подошел к липе и дернул стартер бензопилы. На мгновение я замер, определяя, откуда дует ветер. Изучил уходящие в землю корни и ствол – внизу его частично закрывали многочисленные побеги. Это был здоровый, крепкий ствол, совсем не похожий на тонкую сосну, которую я повалил недавно. Прежде чем начать, я представил себе, как двигался дед. Он наклонялся, словно в знак приветствия, и хорошенько упирался каблуками в землю. Моя пила выла. Я приложил лезвие под углом к коре, как делал дед. Первое же прикосновение прошило тело резкой волной, я с трудом устоял на ногах. Но когда лезвие прошло через кору, осталось только гудящее облако древесной пыли и кучка опилок на земле. Я сделал косой надрез, затем еще один, под острым углом. Пила плотно лежала в руках, я даже не опасался, что она может вырваться. Огни в домах на площади не зажглись. Двери не распахнулись, никто не вышел. Очки защищали меня не только от пыли, но прежде всего от чужих взглядов.

Глубину надреза я прикинул на глаз. Я пилил наугад, дерево росло под углом, но почему-то я был уверен, что не ошибся. Хотя ничего подобного я раньше не делал, эта работа казалась привычной. Вой пилы действовал успокаивающе. Жалко даже было останавливаться. Я втянул носом запах свежей древесины – запах леса, смолы, костра.

Я выключил пилу, ко мне устремилась машина Кейтлин, и только тогда я заметил вокруг себя движение. Площадь заполнили люди, многие с детьми на руках. Они переговаривались и показывали на меня. Я снова дернул стартер, и они отпрянули.

Номера машины были закрыты серым пластиковым пакетом. Невидимая рука распахнула дверцу. Я во второй раз выключил мотор и, все еще чувствуя, как он вибрирует, сел на заднее сиденье. Отъехали мы спокойно, не вихляя и не визжа шинами. На каждой выбоине дворники постукивали о лобовое стекло. Все молчали.

Мы выехали из города и стали взбираться на холм. Когда по сторонам показался лес, мы опустили стекла, и я ополоснул рот колой.

Вернуться предложил Алекс. Он остановил машину на узкой обочине у скалы.

– Я хочу знать, что там происходит, – объявил он.

Бенуа покачал головой:

– Это опасно. На нас слишком много улик.

Но Алекс уперся и настоял на своем. Мы засунули очки, комбинезон и пилу в полиэтиленовый пакет, спрятали его за кустом, который при свете дня легко можно будет узнать, и повернули назад. Машину мы оставили за кольцевой на большой парковке многоквартирного дома, где она затерялась среди других.

Путь назад в Сёркль занял минут десять. Будто бы ненароком, как случайные прохожие, мы подошли к площади. Большинство собравшихся разошлись по домам; несколько человек еще обсуждали увиденное.

Алекс зашел в ночной магазин и купил пива и газировки в банках и десяток копченых колбасок.

Пока мы ели, он рассказал, что, по словам продавца, кто-то позвонил в полицию, но там ответили, что приедут утром.

– Здесь свободная зона, – сказал Алекс. – Можно творить что угодно: у полиции кишка тонка сюда соваться.

Я устал. Мне хотелось посидеть в баре, но Бенуа решил, что лучше нам сегодня нигде не мелькать. Поэтому мы какое-то время просто болтались на автобусной остановке, где стояла скамейка и висела парочка слабо подсвеченных афиш. Мне хотелось домой.

Внезапно я похолодел. Вдалеке, у небольшого памятника с покрытым граффити фонтаном, стояла группка парней, и одного из них я, кажется, узнал.

– Что такое? – спросил Бенуа, немедленно почуяв неладное.

Ответил я не сразу. Я не отрывал глаз от парня, стараясь разглядеть его лицо. По спине лился холодный пот. Прислушайся я к своей интуиции – драпанул бы оттуда как можно скорее.

– Что такое? Тот парень? Он один из тех? – быстро, но хладнокровно спросил Бенуа.

Я не был уверен. Может, это был он, а может, его брат или просто кто-то похожий. Все они были похожи друг на друга, эти арабы, и на всех опять были мокасины и белые синтетические рубашки с коротким рукавом.

– Который? – спросил Алекс. – Вот тот? Слева, руки в карманах?

Мы так неприкрыто пялились на них, что они заметили нас. Их было человек семь, нас – трое. При виде их выжидательных поз мои ребра снова заныли. Они обсуждали нас, это было ясно по тому, как они показывали пальцами и махали руками в нашу сторону. Арабы стояли вдалеке от света фонарей, отчего их лица выглядели одинаково мрачными. Но в доме за ними горели огни. Когда парень, на которого я таращился, сделал шаг назад, на него упал свет из окна, и я узнал его профиль.

– Да, это он, – сказал я.

В поведении Алекса и Бенуа мгновенно что-то изменилось. Сложно объяснить, что именно, но это чувствовалось в воздухе между нами, в его вибрации. Они задышали чаще – как скакуны, которым не терпится вырваться из тесного загона.

– Нет, не подходите к ним! Он меня узнает.

– Не подходить? А как же твоя губа?

– Она уже почти зажила.

– Да ты чего, они же сами разжигают! – воскликнул Алекс. – Не видишь, что ли? Они нас провоцируют, и поверь мне на слово: дашь им себя запугать хоть раз – они не оставят тебя в покое. Любые такие попытки нужно давить на корню.

Мы двинулись в их сторону, и они замолчали. В темноте они следили за тем, как мы перешли в другой угол площади – не ближе, но удобней для нападения. Мы молча стояли, а они смеялись и курили. Не думаю, что эти парни испугались. И все же они внезапно исчезли, словно их поглотила тьма.

– Да чтоб тебя… Куда они подевались?! – воскликнул Алекс. – Что они задумали? Считают себя умнее нас?

Обращался он, похоже, к Бенуа.

Не успев опомниться, мы двинулись туда, куда исчезли парни, по неосвещенной улице, все дальше от площади и людей.

– Хотят заманить нас в ловушку, – сказал Бенуа.

Он приказал нам рассредоточиться: один – впереди, второй – сзади, третий – на другой стороне улице.

Идти вот так в одиночку, метрах в десяти от Бенуа, было страшнее, чем я готов был признать. Я ускорил шаг, чтобы сократить расстояние, и вот мы уже опять шагали вместе.

– Вон один идет, – сказал Алекс, самый зоркий из нас.

На тротуаре в конце улицы действительно показался какой-то парень. Он шел навстречу, не обращая на нас внимания. Чем ближе он подходил, тем сильнее я чувствовал напряжение, исходящее от Бенуа и Алекса. Это оказался совсем мальчишка, лет четырнадцати, не больше. Шапка непослушных кудрей придавала ему дружелюбный вид.

Он не приблизился к нам и на пять метров, как Алекс уже заговорил:

– По нашему тротуару что-то идет.

Парнишка, казалось, не понял, что слова обращены к нему. Не придав им значения, он сошел с тротуара, чтобы пропустить нас. На нас он не смотрел. Он явно думал о чем-то своем. Но Алекс не дал ему пройти. Он прыгнул в сторону и намеренно задел его плечом. Мальчик испуганно остановился.

– Не стоило тебе отделяться от друзей, – сказал Алекс.

– От друзей? – эхом отозвался мальчик.

Эта манера механически повторять то, что тебе говорят, была мне знакома. Так можно выиграть время. Придумать ответ получше. Но обычно ты не успеваешь ответить – за первым вопросом сразу следует второй и запутывает тебя еще больше.

– Да, от друзей. Тебе не кажется, что одному здесь ходить опасно? Послушай моего совета. В следующий раз оставайся с ними. Отделяться от группы неразумно.

– У меня тут нет друзей. Я случайно сюда забрел.

– Вот и пропел петух! – сострил Бенуа.

Мальчик, конечно, не понял, к чему это он, и завертел головой по сторонам, прислушиваясь.

– А что ты вообще здесь делаешь, так поздно, на улице?

– Гуляю.

– Гулять в темноте опасно, ты же знаешь. Неужели тебя не научили? Никогда не угадаешь, что на уме у тех, кто встретится тебе на пути, так ведь?

– Так, – согласился тот.

Он все еще доброжелательно улыбался. Наверное, думал, что мы шутим или слегка перебрали.

– Это плохой район, слыхал? Здесь грабят стариков и насилуют женщин. Здесь ритуально забивают животных. Тебе ведь наверняка об этом рассказывали?

– Э-э… да.

Мальчик попытался пройти. Он хотел убраться отсюда и был уверен, что мы ему не помешаем. Думал, мы просто забавляемся, со скуки. Он понятия не имел, как рассвирепел Бенуа. И неудивительно: на лице Бенуа было благожелательное выражение, а его голос звучал спокойно, даже добродушно.

– Здесь ведь и полицейские патрули попадаются. По крайней мере, должны. Придется предъявлять документы, доказывать, что ты в стране легально.

– Ну да, – отозвался мальчик.

Он явно не понимал, к чему клонит Бенуа. А я просто стоял с опущенными руками и смотрел. Я ведь был ненамного старше этого мальчика. Наврав про свой возраст, я стал чувствовать себя взрослее. Но, наблюдая за тем, как неловко переминается с ноги на ногу этот парнишка, я понял, что обманывал себя. Я вел бы себя точно так же.

Мне не хотелось знать, как будут развиваться события, но возможности сбежать не представлялось. Я попятился назад.

Бенуа махнул Алексу, и тот схватил меня обеими руками за плечи и повернул мою голову к юному арабу.

– Видишь его губу? – спросил Бенуа у паренька.

Я оказался в каком-то борцовском захвате, из которого не мог высвободиться.

– Видишь эту рану, отек? А шрам видишь? Знаешь, что с этим парнем случилось? А то, что он гулял в этом районе один. Да еще и при свете дня! Казалось бы, откуда взяться опасности?

Паренек бросил на меня быстрый, но равнодушный взгляд. Ему хотелось идти дальше. Алекс резко отпустил меня и встал в паре сантиметров от мальчика. Тот отвернулся. Они были примерно одного роста. Араб попытался обойти его, но Алекс не отставал. Он шумно втягивал носом воздух.

Длилось это слишком долго. Они находились слишком близко друг от друга, что-то должно было произойти. Паренек, видимо, все-таки испугался и сглупил: выставил локоть и оттолкнул Алекса. Это было большой ошибкой.

– Ты чего! – выкрикнул Алекс. – Драться лезешь?

Он повторил его движение и тоже двинул его локтем, только сильнее, и мальчик попятился. Казалось, они привязаны друг к другу резинкой. Как только мальчик отступал, Алекс следовал за ним. Толчок – обратно, толчок – обратно… На Алексе были ботинки с металлическим носком. На мальчике – мокасины на тонкой подошве. Он поскользнулся на мостовой, на пролитом машинном масле или на смазке. Поскользнулся неудачно: падая, он попытался ухватиться за единственную опору рядом – за Алекса, а тот истолковал это по-своему и, когда мальчик повалился на землю, пнул его в ребра. Пинок вышел почти беззвучным, не громче стука кожаного мячика, отскакивающего от земли. Мальчик не застонал, но схватился обеими руками за место удара. Алекс пнул еще раз. Мальчик попытался отразить пинок руками, но опоздал, и носок ботинка пришелся ему в поясницу. Раздался хриплый звук, похожий на подавленную отрыжку. Мальчик скрючился от боли и, пошатываясь, попытался подняться. Алекс дал ему время. Он взглянул на Бенуа. Тот стоял рядом, повернувшись скорее ко мне, чем к ним, словно не имел никакого отношения к происходящему. Просто стоял и невозмутимо наблюдал. Бенуа едва заметно кивнул Алексу. Тот опять сорвался и пнул паренька.

Скользкая рубашка выпросталась из его джинсов – джинсов любимой марки Мумуша, – оголив темную кожу на спине и причудливое родимое пятно на пояснице в форме сердца. Оно было величиной с ладонь и слегка выпуклое.

Я стоял и смотрел, и меня пронзила мысль, от которой я до сих пор не могу отделаться: жизнь невыносима. От нее больно повсюду, и, как бы ты ни трепыхался, от ее ударов не уклониться. Всегда приходится выбирать, и любой выбор – неправильный. Я стоял в Сёркль-Менье и не мог сделать выбор. Поэтому я так и не сдвинулся с места, а просто ждал, пока все закончится.

– Знаешь, что меня больше всего бесит? – сказал Бенуа, когда мальчик затих. – То, что они всегда провоцируют тебя на насилие. А я ненавижу насилие. Никогда не прибегаю к нему, если только меня не вынудят. Но некоторые сами напрашиваются. Этот сам напросился. Вот что меня возмущает – что они нас до этого доводят. Уже за одно это получают заслуженно.

– У него кровь, – слабым голосом сказал я.

– Пустяки, – отозвался Бенуа, уводя меня от мальчика. – У него рассечена верхняя губа, и он немножко не в себе. Не страшней того, что они в тот раз сделали с тобой.

Мы вышли на другую улицу. За нашими спинами паренек выкрикивал, снова и снова, одно слово – я думал, ругательство. Лишь много позже я узнал, что по-арабски оно означает «мама».