В ПОСЛЕДУЮЩИЕ два дня ничего не происходило. Удушливая жара не спадала. Я колол ствол сосны на дрова и складывал их на дедову поленницу. Каждый день Кейтлин проходила мимо. Каждый день поленница немного вырастала. Кейтлин знала, чем я занят, но не подавала и виду, что замечает меня. Обычно она шла пешком, иногда съезжала с холма на велосипеде, а обратно взбиралась, ведя его за руль. Ни разу я не удержался, чтобы не посмотреть ей вслед. Ее яркая одежда притягивала взгляд: на ней была то сиреневая майка и того же цвета шорты в веселый цветочек, то что-то мальчишечье, полосатое.

Я все думал о нашем разговоре, пытаясь понять, что мне делать дальше. А еще я вытащил из-под матраса пистолет Бенуа и вместе с кобурой спрятал его в кузне, в футляре от бензопилы.

Когда меня одолевала усталость или жара становилась невыносимой, я садился в гостиной с закрытыми ставнями раскладывать пасьянс. Снаружи доносился шум машин: они приближались, притормаживали на повороте и ехали дальше в Сен-Лоран-ан-Гатин. С пасьянсом я справлялся все быстрее, но радости от этого не испытывал.

Как-то раз мать подсела ко мне и стала расспрашивать о нападении и избиении. Я пересказал ей газетную версию. Похоже, это ее не удовлетворило, но я был явно раздражен, и она оставила меня в покое.

– Я глазам своим не поверила, когда сюда вдруг явилась Кейтлин и спросила тебя, – сказала однажды мать. – Я ее не узнала. Очень уж она изменилась. Из такой нескладной бледной девочки выросла…

Продолжать она не стала. Какое-то время мы молча думали о Кейтлин.

Почтальон принес открытки от Арно и от Мумуша. «Радуйся, что ты в холмах, – гласила первая. – Здесь дышать нечем». В открытке Мумуша была лишь пара слов – «С солнечным приветом», что меня не удивило: он любил все делать быстро и наверняка черкнул это за едой или за телевизором. Я приколол открытки к обоям, но отвечать не стал.

На третий день я отправился в Монтурен. Повсюду я чувствовал на себе обжигающие взгляды прохожих и боялся, что меня узнают. Завидев в супермаркете знакомых, я быстро отворачивался и отходил подальше. Если кто-то все же восклицал: «Лукас! Сколько лет, сколько зим!» – я избегал смотреть ему в глаза; неуютно было сознавать, что все всегда знали больше меня. На улице я не снимал бейсболку и солнечные очки, которые купил на оставшуюся от продажи картины выручку.

По пути домой, перейдя через утес Шаллон, я принял еще одно решение. В тот вечер я лег спать еще до захода солнца, положив под подушку старый будильник деда, и быстро уснул под его монотонное тиканье.

Будильник зазвенел в четверть пятого. Я проснулся от его механического дрожания: заглушаемое подушкой и моей головой, оно было слышно только у меня в комнате. Бесшумно оделся, спустился на кухню, выпил пару стаканов молока, а выходя из дома, как можно тише закрыл за собой дверь.

Погрузив на дедову тачку заготовленные дрова, я направился в монастырь.

Во дворе было тихо. Разглядывая здание монастыря в утренних сумерках, я пытался прикинуть, за каким из десятков окон спит Кейтлин. Если в монастырском корпусе стояла мертвая тишина, то сад был полон жизни. Птицы в кустах щебетали вовсю, умолкая, только когда я проходил мимо.

Я уверенно прошел к стоящему с краю заброшенному флигелю. Когда-то он служил складом, а теперь, я знал, практически пустовал. Я с силой надавил на трухлявую дверь, разостлал на полу валявшийся внутри кусок полиэтилена и штабелем сложил дрова у стены.

Не знаю, сколько раз я ходил туда-сюда. Работал я без продыху. После стольких дней изнурительной колки дров на жаре таскать их по утренней прохладе было легко. Я видел, как рождается новый день, как по дороге проезжают первые грузовики. Остановился я, только когда перетаскал все. К тому же сестра Беата вот-вот должна была проснуться к утренней мессе.

Ну а в полдень к нам пришли из полиции сообщить, что нашли на складе телевизор и бензопилу, соответствующие моему описанию: телевизор с изображением, но без звука, и бензопила марки «Штиль», красная с черной рукояткой, в хорошем состоянии, но без цепи. В тот же день – это была суббота – телевизор уже стоял у нас на кухонном столе.

Бензопилу занесли прямо в кузню. Я хорошенько протер ее тряпкой, приложил цепь к зубцам, чтобы проверить, все ли на месте, и внимательно осмотрел сломанное звено. Время было послеобеденное, около двух, вокруг пахло плавящейся смолой и чирикали воробьи, повздорившие на крыше кузни. То и дело оттуда доносилось поскребывание и царапанье их лапок и напа́давших на гофролист веток. На полке над верстаком бормотало старое радио.

С утра я собирался наколоть еще дров, но теперь, когда у меня была пила и я надеялся вскорости ее починить, я не мог заставить себя взяться за топор. Взамен я решил связать в охапки хворост для растопки. Распахнув настежь дверь кузни, я сновал туда-сюда с веревкой и связками хвороста, засовывая их на стропила для просушки. Закончив, я принялся выметать палые листья и прислушался к голосам на радио.

Программа называлась «Резонанс»: слушатели звонили ведущему и высказывали свое негодование по любому поводу – будь то мусор на улицах, разбитые телефонные будки, ночной шум, хамство чиновников и так далее. Я насторожился, когда женский голос упомянул Сёркль-Менье.

– Тут ведь не только арабы живут. Мы тоже, и нам приходится каждый день смотреть на это уродство…

Услышав ответ ведущего, я тут же успокоился.

– Вы считаете, что трамвайные остановки в вашем районе выглядят хуже, чем в центре? – уточнил он.

– И еще уличное освещение. В центре фонари на красивых столбах и со стеклянными плафонами. А здесь – обычные лампы, такие, знаете, трубки, от которых голова болит, – нудила женщина.

– Может быть, это потому, что у вас такие фонари тут же разобьют?

– Ну вот, вы сами подаете людям идеи. Вечно одно и то же. Если нам так уж захочется побить фонари, то мы и до центра не поленимся дойти!

Я вымел листья наружу, но ветер грозил задуть их с дорожки обратно внутрь, и я сдвинул охапку к лимонному дереву, тут же обдавшему меня острым запахом.

Потом я отправился в Монтурен, чтобы починить пилу. Перед этим я порылся в дедовом секретере, надеясь обнаружить чек или гарантию. Через час безуспешных поисков я решил, что нужная бумажка сгинула в материном костре, и стал листать городской справочник в поисках магазинов, торгующих бензопилами. Их оказалось всего три, и я их один за другим обошел.

В первом хотели сначала рассчитать стоимость ремонта, но сотрудник, который этим занимается, оказался в отпуске, во втором доставки запчастей пришлось бы ждать три недели, а в третьем потребовали доказать, что пила была куплена у них. Несолоно хлебавши я вернулся домой и от нечего делать занялся телевизором, который по-прежнему молчал.

Я снова открутил заднюю панель и попробовал залезть в блок с табличкой «Опасно! Вскрывать только специалистам». За пластмассовой крышкой оказалось переплетение проводов; на то, чтобы определить причину поломки, ушло больше часа.

Восстановив в конце концов звук, я недосчитался шурупа от задней панели, пришлось опять прибегнуть к помощи старого ротатора. Я снял полиэтиленовый чехол, защищавший аппарат от пыли, и стал искать подходящий шуруп. Заметил один сбоку чернильного валика, а откручивая его, вспомнил, что уже свинтил такой с противоположной стороны, вечером после визита к Надин. Поэтому я не удивился, когда валик с глухим стуком упал в корзину для бумаг. Я прикрутил заднюю панель на место, но, чувствуя легкую вину из-за развалившегося ротатора, решил еще поискать шуруп. Я лег на живот и долго вглядывался в катышки пуха и пыли под кроватью, пока не обнаружил шуруп в щели линолеума. Вытащив валик из мусорной корзины, я стал прилаживать его обратно – и тогда заметил проступающие на нем буквы. Я наклонил валик под таким углом, чтобы легче было разобрать черное на черном. Буквы были отзеркалены, и я подошел к зеркалу.

Яснее всего проступал крупный заголовок: «Масштабы Аушвица сильно преувеличены». Текст под ним прочесть было сложнее, потому что я смазал краску пальцами, но можно было разобрать, что речь идет о возвращении из концлагеря группы еврейских детей. Я увидел слова «Сент-Антуан» и «1945».

Я завернул валик в полотенце, которым до этого вытер руки, и, держа его за края, вышел из дома.

Где искать Кейтлин, я понятия не имел. Решил начать с трапезной, но забыл об осторожности и пошел кратчайшим путем – мимо гусятника. Гуси, конечно, всполошились, и я остановился, чтобы не раззадорить их еще сильнее.

В дверном проеме показалась Рут – высокая женщина в спортивной одежде. Я кивнул в знак приветствия, но не сдвинулся с места, пока она не подошла ко мне.

Рут смотрела на меня прищурившись: наверное, Кейтлин рассказала матери о наших встречах, и теперь она искала во мне знакомые черты.

– Лукас, – сказала она.

Темные брови придавали Рут суровость, и я вспомнил, как в детстве мне при виде ее казалось: сейчас меня накажут. Я не знал, что сказать. Она скользнула взглядом по валику у меня в руках.

– Кейтлин дома? – спросил я.

– Кейтлин сильно на тебя рассердилась, – ответила она.

– А я на нее, – выпалил я.

Рут улыбнулась уголком рта. Наверное, думала: ссора ссорой, а тут, на всеми забытом холме, где никогда ничего не происходит, друг от друга нам никуда не деться. Она повернулась в четверть оборота – как часто делала Кейтлин – и махнула рукой:

– Она занята розами.

Я пошел, куда она показала, и нашел Кейтлин у стены плетистых роз. Она срезала поникшие бутоны и бросала их в ведро.

– А-а… – протянула она, скосив на меня взгляд, и тут же вернулась к своему занятию.

Я неловко стоял на месте, боясь смазать буквы на валике.

– Я кое-что нашел.

– Да ну?

– Вот, в полотенце.

Она опустила руки.

– И что это?

– Это валик из ротатора моего деда.

– Прекрасно.

Я собирался высказать ей все. На этот раз я был готов. В последние дни я почти ни о чем другом не думал. Я не хотел откладывать или мямлить – я знал ответ. Раньше мне было стыдно – сначала из-за собственного неведения, потом за деда. Его новый образ столкнулся со старым, и это было больно. Но текст на валике выставлял все в другом свете.

Я заговорил – ровно и спокойно, голос у меня не дрожал:

– Ты сказала, что дед отправил на верную смерть пятнадцать детей. Это ложь. Все они вернулись.

Она замерла, потом обернулась. С грохотом бросила садовые ножницы в металлическое ведро.

– Они могли умереть, – бросила она. – Даже не так: они должны были умереть. Война шла к концу, Лукас. Немцам просто не хватило времени на то, чтобы отправить их в газовые камеры. Не успели.

– Но почему ты тогда говорила, что…

– Им повезло. Это не отменяет гибели шести миллионов других!

Она повысила голос, но мне удалось сдержаться. От этого мне казалось, что мои слова убедительнее.

– Ты меняешь тему, Кейтлин. Я не говорю о шести миллионах. Я говорю про своего деда. Ты обвинила его незаслуженно.

– О боже, Лукас! – она подошла ко мне, вырвала валик у меня из рук и скинула с него полотенце. – Да в том-то и дело! Твой дед использовал их возвращение, чтобы в своей газетенке отрицать существование Аушвица!

– Он никогда его не отрицал.

– Он отрицал его масштабы. Это ничем не лучше.

Она бросила валик на траву мне под ноги. Я не моргнув глазом наклонился и поднял его. Воздух в саду, казалось, полыхал пламенем.

– Ты передергиваешь! Дед гораздо ближе к правде. А ты подаешь это так, будто дети погибли, но ведь это ложь. – На миг я представил, что Бенуа слышит меня и одобрительно кивает. – Это же подтасовка! Чтобы доказать свою правоту, вы создаете впечатление, что в газовых камерах сгинули все. А тех, кто вернулся, не хотите замечать.

– В газовых камерах сгинуло великое множество людей. Твой же дед утверждал, что всего несколько человек.

Кейтлин завелась куда сильнее, чем во время нашей первой ссоры. Я – нет. Если бы кто-то наблюдал за нами издалека, то подумал бы, что я просто зашел показать валик ротатора.

– Множество, несколько – это понятия относительные, – ответил я. – Они нам мало что дают. А уж вранье тем более.

– Я не вру.

– Ты утверждала, что мой дед послал на смерть пятнадцать детей. Это ложь.

– Я имела в виду, что из-за него пятнадцать детей попали в концлагерь. Если бы война не кончилась, они бы погибли.

– Ты не рассказала мне, что они вернулись.

– Ты не спрашивал.

– Скрывать правду – все равно что искажать ее.

– Это они скрывают правду – твой дед и его единомышленники. Концлагеря? Подумаешь! Кто о них еще помнит?!

– Я о них помню. Иначе почему я здесь, по-твоему? Почему натаскал туда дров? – концом валика я указал на неподалеку стоящий флигель.

Она перевела взгляд на приоткрытую дверь флигеля и пошла туда.

– Ты совершаешь ту же ошибку, что и моя мать! – крикнул я ей вслед. – Ты молчишь! Все держат меня за придурка. Никто не говорит мне правды. А потом я виноват!

Кейтлин не останавливаясь шла по высокой сухой траве. На ней было узкое трикотажное платье, и при каждом шаге было видно, как ее плечо и бедро двигаются в одной связке.

– Какой смысл говорить правду, если никто не желает ее слышать? – пробормотала она, не оборачиваясь.

Она остановилась – видно, заметила следы моей тачки. Заглянула во флигель, провела руками по волосам и повернула обратно.

Подойдя ко мне, она набрала в легкие воздуха, как спортсмен перед прыжком.

– Я думала, иначе ты не поймешь, как это ужасно – то, что сделал твой дед, – тихо сказала она. Потом нагнулась и отцепила с платья пару лепестков. Она переменила тон и говорила мягче и чуть хрипло. – Но вообще-то я как раз собиралась пойти к тебе. Мне было не по себе. В конце концов, ты не отвечаешь за то, что совершил твой дед.

– Н-ну да… – я вконец смешался.

– Если бы ты был таким, как он, ты бы сюда не явился.

Я молчал. Этими неожиданными словами она застигла меня врасплох. Одновременно оправдала меня и обвинила деда. Первое меня успокоило, второе разозлило.

Кейтлин протянула руку, двумя пальцами дотронулась до моего предплечья и тут же отняла их. От этого прикосновения меня будто обдуло холодным ветром. Волоски на руке встали дыбом, от лопаток к макушке пробежала дрожь.

– И ты заготовил дрова, – добавила Кейтлин. Она наклонилась, вытащила из ведра ножницы и срезала пару бутонов, которые вовсе не выглядели увядшими. – Сестра Беата должна быть тебе благодарна. Хотя выбора у тебя и не было. Твоя семья у нее в долгу.

Я окончательно запутался. Было не понять, играет она со мной или говорит всерьез. Мне хотелось это выяснить, но внимание Кейтлин отвлекла Рут, махавшая нам с террасы.

– Она что-то кричит, – сказала Кейтлин и стрелой кинулась к матери. Я пошел за ней.

Рут спустилась в сад по деревянным ступенькам.

– По-моему, тебя мама зовет, – обратилась она ко мне.

Я решил, что под этим предлогом Рут хочет от меня избавиться, но тут сам услышал, как мать высоко и протяжно выкрикивает мое имя, и поспешил домой.