АЛЕКС ПОДВЕЗ меня домой на мотоцикле. В кобуре у меня на поясе лежал пистолет Бенуа. Мы быстро выехали из города: мощный мотоцикл легко взбирался по склону. Только последний, самый крутой отрезок пути мы преодолели как в замедленной съемке: дорога была ухабистой, и при каждом подскоке по выбоинам мне делалось больно. Я держался за Алекса. От прикосновения к его разгоряченному телу накатывала тошнота.

Он высадил меня у калитки. На кухне еще горел свет.

– Мать спросит, что у тебя с лицом, – сказал Алекс. – Но она привыкнет, – хохотнул он от собственной шутки и тут же вновь посерьезнел.

В темноте на его лицо падали резкие тени. Шлема он не носил. А когда я поинтересовался причиной, заявил, что принципиально.

Впервые мне почудилось в нем что-то знакомое, словно мы уже давно друг друга знали и через многое вместе прошли.

– Бенуа выбирает друзей придирчиво, – Алекс подождал, пока я слезу, и заглушил мотор. – Он парень особенный; я знаю его уже четыре года – и каждый день диву даюсь. Ничего не упускает из виду. Обо всем у него свое мнение. Я запоминаю каждое его слово. Да и не один я. Вот увидишь: сегодня ты не заснешь, не подумав о нем. И не только сегодня.

Из-за моей спины доносились женские голоса, плеск воды, фортепьянная музыка. Время клонилось к полуночи. Женщины на холме еще не спали.

– Тебе многое придется для него делать. Но и получишь ты за это многое. Он умеет быть благодарным.

Это звучало загадочно. Алекс словно предсказывал что-то, о чем я не имел ни малейшего понятия.

– Ты о чем?

– О том дереве, которое надо повалить, о чем же еще? – подмигнул он мне. На его губах бродила неясная улыбка.

Странная шутка, подумал я, но, когда он перекинул ногу через седло, сообразил, что чего-то попросту не понимаю.

– Каком еще дереве?

– Что, Бенуа тебе ничего не сказал? Хм… а собирался. Может, времени не хватило?

– О чем ты все-таки?

– Ладно, забудь. Я тебе ничего не говорил. Он, должно быть, ждет подходящего момента.

Не слезая с мотоцикла, Алекс открыл мне калитку: она чуть заедала, и мне больно было ее толкать.

– А тот клуб, что ты в прошлый раз упоминал… Кто еще в нем? – спросил я.

– Ну клуб – это, пожалуй, громко сказано.

– Так кто же?

Он глуповато загоготал. Его зубы блестели в темноте.

– Бенуа и я. И ты.

– Вот как, – отозвался я безучастно.

Алекс воодушевился.

– Бенуа научит тебя обращаться с оружием. Честно, он сам мне это сказал. Он же дал тебе пистолет?

Я поднял футболку и показал ему кобуру.

– Вот видишь! Говорю же. Он найдет для тебя время. Он в тебя верит. Сам-то я к пушкам не очень. Вот нож – другое дело. Пусть просто висит на поясе, и все видят. Так честнее, я считаю. Полезут – будут знать, что их ждет.

Он крепко хлопнул меня по плечу – в моем нынешнем состоянии это был перебор. Я быстро шагнул в сад, за забор, подальше от него. Алекс завел мотор, вжал газ и поднял руку на прощание.

Я стоял и слушал, как он едет: гораздо быстрее, чем на пути сюда, уже не обращая внимания на выбоины и камни.

На кухонном столе были разложены кучками старые фотокарточки. Мать наклонилась над ними и рассматривала. На фото были дед и она сама ребенком.

– Тебя кто-то подвез? – спросила она, не поднимая глаз.

Она взяла одну фотографию, положила на место, взяла другую. Видно, пыталась разложить их в хронологическом порядке. По длине юбки и косичек на снимках можно было определить ее возраст.

– Что с тобой стряслось? – ахнула она, когда я ступил в яркий свет лампы.

Я рассказал, что продал одну из картин, а в Сёркль-Менье на меня напали и ограбили. Мать зажигала одну сигарету за другой. Слушала она внимательно, то и дело моргая. Стоявшая на столе пепельница была переполнена. Мне бросилось в глаза, что края или уголки некоторых фотографий были оплавлены, словно кто-то в последний момент выхватил их из огня. Я говорил и рассматривал снимки. На некоторых мать стояла рядом с дедом, на других – одна, с отсутствующим взглядом, не замечая объектива и глядя фотографу через плечо.

Мать попросила подойти поближе, чтобы осмотреть рану на верхней губе. Я наклонился к ней, и она мягко сжала мое плечо, чтобы повернуть меня к свету. Кобура пистолета под одеждой царапала мне кожу.

– И ты опять подстригся, совсем коротко.

По ее тону я заключил, что моему рассказу она поверила не до конца.

– Мне так больше нравится, – сказал я невозмутимо.

Мать глубоко, чуть ли не со стоном вздохнула. Посмотрела мне в глаза – долго и выразительно. Сигарета тлела у нее между пальцами.

– Лукас… – сказала она. – Не надо!

– Чего не надо? – спросил я, напрягшись, как всегда, когда она мне что-то запрещала.

– Вот этого всего, – хрипло ответила мать. – Не будь таким, как дед.

Она кивнула на фотографии, с которых мне улыбался еще молодой – темноволосый, без морщин – дед. Его взгляд был совсем другим, чем у матери: острые, как булавки, глаза смотрели прямо в объектив. Деда явно не волновало, как он выглядит.

– А каким он был? – спросил я, повысив голос. От этого в груди будто что-то оторвалось, и легкие болезненно засвистели, как дырявый аккордеон.

– Ты же его знал, – сказала она. – Ты помнишь, каким он был.

Я понятия не имел, что она имеет в виду. Материн голос звучал подозрительно ровно, словно она сдерживалась. Если ее не знать, можно было подумать, что она пьяна или очень устала.

Мы помолчали. Мой взгляд упал на фотографию девочки лет семи; на коленях у нее сидела девчушка помладше – моя мать. У старшей были резкие черты лица и большие глаза – больше, чем у матери, но такие же темные и мечтательные. Яркий свет у них за спиной придавал картине что-то зловещее, словно предвещая дурные вести.

– Сколько лет было твоей сестре, когда она умерла? – спросил я.

– Шесть с половиной.

– А отчего она умерла?

– От воспаления легких.

– Разве от этого умирают?

– Она была истощена. Шла война, еду выдавали по карточкам. Сейчас ей бы просто прописали витамины.

– А при чем здесь сестра Беата?

– Сестра Беата? – испуганно переспросила мать. Она выпрямилась, как если бы кто-то поскреб ей ногтями спину. – С кем это ты разговаривал? Что, опять побывал у Надин?

– При чем здесь сестра Беата? – настойчиво повторил я.

Она двумя руками заправила волосы за уши – тем же движением, что и утром у костра, – и уткнулась взглядом в стол.

– Монахини распределяли пайки. Из монастыря еду доставляли в школу, детям. Но часть продуктов монахини прятали. Твой дед об этом знал.

– Откуда? От сестры Беаты?

– Он сам видел. Из слухового окна своей спальни. Когда врачи сказали, что этой смерти можно было избежать, дедушка донес немцам. Он заболел от горя, Лукас. Больные от горя люди способны на дикие поступки.

– Пайки предназначались евреям, – сказал я.

– Да. Монахини прятали у себя полтора десятка еврейских детей. Потому еды и не хватало.

– И что случилось потом?

– Немцы поставили к стенке пять монахинь. Показательный расстрел.

Вокруг моей головы кружились комары – слетелись, видимо, на запах крови. Я не отгонял их.

– Сестра Беата так и не простила твоего деда, – вздохнула мать.

На кухонных окнах не было занавесок. За стеклом зияла тьма. Огни монастыря уже погасли. В ветвях деревьев шумел ветер. Я устал и хотел спать.

– И ты сожгла все, что об этом напоминало?

Она кивнула, опустив глаза.

– Это такое облегчение, – хрипло сказала она. – Стало так… чисто.

Мать пощелкала зажигалкой, пока из нее не вырвался длинный язык пламени. Она уменьшила огонь и, воспользовавшись случаем, прикурила очередную сигарету.

– Я думала, теперь, после его смерти, смогу с ним примириться. Но ничего не вышло.

Ее слова прозвучали так печально и безнадежно, что тут же согнали с меня сон. Я ничего не спрашивал – просто ждал.

– Это все те дрова, они сбили меня с толку, – сказала она.

– Дрова?

– Ну которые он складывал для сестры Беаты.

– И что?

– Я снова задумалась. Почему он оставлял ей дрова? Просил прощения? Или было еще что-то? Я уже два дня мучаюсь этим вопросом.

Мать теребила золотистый кулон у себя на шее. Она натянула цепочку до подбородка, потом отпустила; кулон бесшумно упал обратно. Из-за дыма воздух между нами казался осязаемым. Я не отрывал взгляда от горящего кончика ее сигареты.

– Я покопалась в его коробках. Не стоило этого делать. Вот что я нашла.

Она вытащила из-под стопки фотокарточку. Та лежала лицом вниз, словно мать не хотела случайно зацепиться за нее взглядом. На пожелтелом обороте изящным почерком было выведено: «Феликсу от Паулы». Мать перевернула фото: окаймленная белой рамкой, на меня смотрела незнакомая девушка с маленькими глазами и узким лицом.

– Ну? Узнаешь? – спросила мать.

Как я ни старался, голова была словно набита ватой. Каждый удар сердца отзывался болью в верхней губе. Хотелось прилечь, чтобы подумать.

– Паула – так звали сестру Беату. Это она – до пострига.

Я молчал. Потом встал и пошел наверх, двигаясь медленно и осторожно. Ноги налились тяжестью и не желали отлипать от земли. Я был как полуживое насекомое, которое ползет оттого, что так велит инстинкт, а не оттого, что хочет куда-то попасть. На верху лестницы я оглянулся – не остался ли после меня склизкий след.

Мать кое-что вспомнила и окликнула меня.

– К тебе приходила Кейтлин, – сообщила она из-под лестницы. – Целых четыре раза. Наверно, что-то срочное.

– Кейтлин? – повторил я, словно слышал это имя впервые.

– Та девушка из Сент-Антуана, дочь Рут, – пояснила мать.

Я зашел в дедову спальню и повалился на кровать прямо в одежде, не в силах ее снять. Уснуть долго не получалось. Здесь тоже зудели комары, во рту пересохло, оттого что саднящая губа не позволяла его закрыть. Но больше всего мне докучали мысли. В голове один за другим вспыхивали кадры прошедшего дня.

Я повернулся на бок и попробовал успокоиться. Я думал о сестре Беате. Я думал о деде, на чьей кровати – на чьем смертном одре – я лежал. Я думал о Кейтлин и о матери. Напоследок, перед тем как заснуть, я подумал о Бенуа.