НАШЛИ меня полицейские. Положили на заднее сиденье, на груду дождевиков и белых перчаток. Ужасно трудно было дышать. Меня спросили, где болит; я задумался, но не смог определиться: все тело онемело, одеревенело, как после марафонского заплыва.

– Нигде, – ответил я и застонал.

Полицейские сочувственно заулыбались.

– Бумажник еще при тебе, – сказал один. – Помнишь, сколько там было?

Он продемонстрировал мне содержимое. Деньги, остававшиеся после продажи картины и покупки пистолета, оказались на месте.

– У тебя еще что-нибудь с собой было? – он словно прочитал мои мысли. – Фотоаппарат? Часы?

– Нет, – соврал я. – Ничего.

– Значит, тебя не обчистили, – с довольным видом заключил он.

Полицейский, сидевший за рулем, – Фред Астер, мой старый знакомец, – завел мотор.

– Едем в больницу, – сказал он.

Водитель притормаживал на поворотах. Уже сгустились сумерки, и он включил фары. В их свете узкие улочки Сёркль-Менье напоминали причудливые театральные декорации.

Я пытался вспомнить, что произошло. Но из памяти выплывали только прохладная, полная до краев ванна и душевая занавеска в синий цветочек. И еще телефонные разговоры с Мумушем и Фредом. Остальное представлялось неясными картинами за мутным стеклом.

– Не нужно, – с трудом выдавил я.

Фред Астер обернулся:

– Вид у тебя вообще-то не очень.

Его лицо было на этот раз серьезней обычного.

Мы ехали с открытыми окнами. В вечернем воздухе стоял запах гари. Подо мной была темно-зеленая непромокаемая подстилка, защищавшая сиденье от крови.

– Я лучше пойду к семейному врачу, у которого лечился дед.

Мне пришлось повторить свои слова – их заглушил женский голос по рации, сообщавший о превышении скорости на кольцевом шоссе.

– Ты уверен? – спросил Астер.

Женщина передала следующее сообщение – на этот раз о карманной краже. В ее голосе звучало возбуждение, как будто она была на стороне вора. Полицейские не обращали на нее внимания.

– Тебе что, подраться захотелось? – спросил второй полицейский.

– Нет. Просто гулял.

– Ты пришел посмотреть на склад, – строго поправил меня Астер. – Это было глупо. Мы и сами-то стараемся сюда не соваться, и уж точно не в одиночку.

– Да, – согласился второй. – Глупо.

Я стиснул губы, чтобы понять, где именно болит. Рана тут же закровила сильнее, и я зажал ее рукой.

– Тогда домой? – полуобернулся Астер.

Я выпрямился, насколько смог, прочистил горло и набрал воздуха.

– Улица Макиавелли, шестьдесят девять, – сказал я и испугался собственного голоса. В зеркале заднего вида я с удивлением увидел, что улыбаюсь.

Бенуа оказался воплощением заботливости. Он послушал мой пульс, заглянул в глаза, ощупал все тело в поисках кровоподтеков – и без конца сыпал вопросами. Велел пошевелить руками-ногами и надуть щеки. Из кухонного шкафчика он достал бинт и антисептик и промыл мне губу. Он не умолкал ни на секунду, болтая о пустяках, – явно чтобы меня отвлечь.

– Курсы первой помощи должны быть обязательными, – говорил он. – Представь себе: твоя мать упала, а ты не знаешь, что делать. Ты ведь никогда себе этого не простишь.

Я лежал на трехместном диване под окном у батареи, который по совместительству, видно, служил кроватью. Комната была маленькая, с выцветшими обоями и случайной дешевой мебелью, но при этом безукоризненно чистая; здесь использовался каждый квадратный сантиметр. В углу – кухня с серыми шкафчиками, два вымытых стакана у раковины.

У дивана неподвижно, как чучело, сидела собака Бенуа – голубой доберман по кличке Таша. Она тщательно слизала капли крови, которые я оставил за собой по пути к дивану, и по команде Бенуа села и больше не шелохнулась.

На маленьком белом столике у стены стоял факс, с виду новый. Бенуа заметил мой взгляд.

– Это моя связь со всеми региональными газетами. У меня есть их номера.

Он обработал мою губу антисептиком, который вонял мочой, бросая комочки ваты на пол.

– Ты журналист?

Бенуа закрутил пузырьки и поставил обратно в пластиковую хлебницу: похоже, там была аптечка.

– Журналист? – переспросил он. – Ну можно и так сказать… – Он улыбнулся.

Я попытался приподняться – взять стакан воды.

– Лежи! – остановил он меня.

Протянул мне стакан и сел на стул рядом.

Пока я молчал и не двигался, казалось, что со мной все в порядке, что я просто отдыхаю, набродившись по городу.

Бенуа попросил рассказать, что случилось.

– А пистолет? – спросил он, выслушав меня.

Об оружии я не упомянул. Заметив мой удивленный взгляд, он объяснил, что знает о нем от Алекса.

– Сломан, наверное, – сказал я. – Я его больше не видел.

Свет в комнате резал глаза. На потолке висела всего одна лампа, но такая яркая, что в углах возникали призрачные тени. Заговаривая, я открывал глаза, но, умолкая, тут же прикрывал их.

Бенуа встал и подошел к узкому шкафчику. Чмокнула магнитная защелка, он вытащил оттуда маленький пистолет (я видел такой в магазине) и вложил его мне в ладонь. Странное ощущение: пистолет словно был настороже, как ящерица, готовая улизнуть в любой момент. Я приподнялся и сел. Прицелиться мне не удалось – болела рука.

– Настоящий, – сказал Бенуа, – и он заряжен.

Это прозвучало обыденно, не пугающе, а скорее успокаивающе. И все же я похолодел. Положил пистолет и смотрел на него, не прикасаясь.

– Можешь взять – для матери, – предложил Бенуа.

Светлые волосы падали ему на лицо. Рубашка, несмотря на дневную жару, оставалась белой, даже на воротнике и под мышками. Он пристально смотрел на меня своими синими глазами.

– Мне надо ей позвонить, – уклончиво сказал я.

Он принес мне телефон – ярко-красный, с трубкой в форме верхней губы, – самый эффектный предмет в этом бесцветном интерьере, и я позвонил домой и сообщил, что приду поздно. Мать отвечала так же рассеянно, как и утром, охрипшим от сигарет голосом.

Пока я говорил, Бенуа налил в собачью миску теплой воды и односложно подозвал Ташу.

– Ты что, ей не расскажешь? – спросил он, когда я повесил трубку.

– Не хочется ее зря…

– Вот это дело!

Он подлил воды в стаканы, затем не спеша закрутил голубую крышечку бутылки.

– Она его дочь?

– Угу, – промычал я и представил мать в дедовом пыльнике, с кочергой в руке и забранными в хвостик волосами. Мне ужасно захотелось поговорить о ней с Бенуа.

– Ей стыдно, – сказал я.

Я не был уверен, что об этом стоит рассказывать. В голове все перемешалось, как кубики обрушившейся башни. Мне недоставало фактов, а выяснить их было не у кого.

Бенуа неодобрительно покачал головой, поцокав губами, и смотрел на меня выжидательно.

– Она сожгла все, что имеет к этому отношение, целые коробки, и ни слова мне не сказала.

Бенуа уселся рядом. Мне почудилось, что он всхлипнул, и я поднял на него глаза, но он сидел прямо и пил воду с таким видом, будто я рассказывал что-то забавное.

– Есть люди, которые упорно не желают усваивать уроки прошлого, – покачал он головой.

Окно у меня за спиной было открыто. Занавеска, поддуваемая ветром, то и дело меня задевала. Я надеялся, что Бенуа на этом не остановится, и в то же время страшился его вопросов.

– А потом удивляются, что город уже не тот, что прежде, – добавил он.

Связи между этими двумя фразами я, хоть убей, не видел, но переспросить не решился. Представил себе, как открою рот: «Что ты имеешь в виду?» – а он удивленно взглянет на меня и ответит: «Что значит, что я имею в виду? Что я, по-твоему, могу иметь в виду?!» Между нами повисла тишина. Зайти, что ли, с другой стороны?..

– А что он сделал, по-твоему?

Я говорил быстро и тихо, втайне надеясь, что он не расслышит или не так поймет. Но Бенуа был весь внимание.

– Ты это знаешь не хуже меня, – ответил он.

– Конечно, но я спросил – по-твоему.

– По-моему? Он сдал тех евреев, потому что с него было довольно. Дети в городской школе голодали, потому что все шло евреям. Причем евреям-нелегалам!

– Да, – кивнул я понимающе. – Те дети – для него они стали последней каплей!

– Среди них была его собственная дочь, – сказал он, тыча в меня указательным пальцем, словно я во всем виноват.

У деда была только одна дочь, так что я, ничем не рискуя, кивнул:

– Моя мать.

Бенуа расхохотался. По его взгляду, в котором читалось «Ну ты даешь!», я понял, что свалял дурака. Что же я упустил?.. И тут же сообразил. Прямо хоть хватай со стола пистолет и стреляй себе в голову: одна дочь? А старшая сестра? Она умерла в конце войны от воспаления легких; у меня в ушах зазвучал голос деда, рассказывавшего эту историю.

Я попробовал выкрутиться:

– Моя мать… она все сожгла.

В окно ворвался очередной порыв ветра. Занавеска взвилась к потолку и опустилась мне на голову – это дало мне повод сменить тему.

– О-о, прохлада! – сказал я бодро, хотя особой бодрости не чувствовал.

– Прохлада? – удивился Бенуа. – С меня пот градом. Это ужасная квартира, под самой крышей.

Видимо, притворялся я не очень убедительно. Ветерок действительно принес облегчение, но физиономия у меня наверняка была красная как помидор, и, похоже, мне было дурно не только от удара по голове, но и от жары.

Бенуа поднялся, подошел к двери и широко распахнул ее.

– Нас ждет еще одна бессонная ночь, – сказал он.

Занавески вконец разыгрались, они то вырывались наружу, то хлопали по лицу. Бенуа немного постоял, словно ожидая продолжения разговора про деда и мать, но я молчал, и он вышел на площадку и стал смотреть вниз, перегнувшись через перила. Шуршание его дорогих лакированных туфель по плиточному полу эхом разносилось на лестничной клетке.

– К счастью, у меня есть подвал, – донесся его голос.

– Подвал?

– Я его снимаю. Стоит дороже, чем эта квартира, но мне нужно место.

– Для вина и тому подобного?

– Нет, не для вина. Вот Алекс точно устроил бы там винный погреб. Но не я. Я использую подвал в других целях.

Я вспомнил, что Алекс упоминал об уроках стрельбы, и заколебался, стоит ли расспрашивать дальше. Но возможность не представилась. Бенуа подошел, внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Тебе тоже жарко. Можешь встать? Спустимся вниз, в подвал. У меня там припасено ведерко мороженого и другие интересные штуки.

Он вынул из кухонного ящика две ложки и подошел ко мне.

– Обними меня за шею. Спустимся на лифте.

Я послушался.

Не дойдя до двери, Бенуа остановился.

– Ты забыл пистолет.

Он подошел к столику, куда я положил пистолет, и взял его.

Я стоял слегка пошатываясь – не потому что ноги не держали, скорее из-за тумана в голове.

– Вряд ли он мне понадобится, – сказал я.

– Пусть будет, хотя бы до тех пор, пока не купишь новый сигнальный.

У меня все же хватило ума возразить:

– Но это настоящее оружие. Тебе не приходило в голову, что от настоящего оружия кто-то может пострадать по-настоящему?

Бенуа подошел к шкафу, достал кобуру, нацепил ее мне на пояс (я не стал сопротивляться), осторожно разрядил пистолет и засунул его в кобуру.

– Послушай, Лукас, – сказал он, мягко, но решительно выводя меня в коридор, – если кто-то причинит зло моей матери или сестре, у меня снесет крышу. Это еще не означает, что я убийца.

Его кожа была прохладнее моей – грязной и пропотевшей. Я не видел в его рассуждениях логики. Но дело наверняка было во мне.

По пути в подвал мы наткнулись на Алекса. Он окинул взглядом мою помятую физиономию, а когда я рассказал, что случилось, распалился. Бенуа обменялся с ним парой многозначительных взглядов, потом попросил его говорить потише: на площадке нас могли услышать.

– Мы идем в подвал, – объяснил он.

– А я оттуда, – кивнул Алекс. Обращался он теперь не ко мне, а к Бенуа. – Она волочилась по полу. Я ее перевесил поближе к стене. Так лучше, там попрохладнее. Кровь я замыл.

Он глянул на меня, чтобы проверить, какой эффект произвели его слова. Я и глазом не моргнул.

– Ты постригся! – воскликнул он. – Коротко. Тебе идет.

– Не так по-дурацки, как было, – сказал я, и они быстро переглянулись.

Затем Бенуа нетерпеливо махнул Алексу, чтобы тот уступил дорогу (в этом коридоре двоим было не пройти), и протолкнул меня перед собой.

– Ты как? – спросил он. – Мы не быстро идем?

Я подчинялся его указаниям. После произошедшего в Сёркль-Менье мной завладела странная, но приятная безучастность. Казалось, будто голова отделилась от тела и покачивается на волнах.

– Знаешь, зачем Алекс так коротко стрижется? – спросил Бенуа, вставляя ключ в замок зеленой металлической двери. Он отпер дверь и завел меня в непроглядно-темный подвал. Еще до того, как зажегся свет, я ощутил запах леса и крови. – Чтобы в драке его не смогли ухватить за волосы.

Они расхохотались. Я тоже не удержался – их смех был заразителен.

Бенуа щелкнул выключателем.

У дальней стены небольшого подвала головой вниз висела молодая лань с окровавленным боком. Ее глаза были широко распахнуты и отражали свет лампочки на потолке. С вытянутой шеей и полуоткрытым ртом она будто бы звала кого-то.

Бенуа усадил меня на кушетку напротив нее.

– Ванильное или кофейное? – он открыл морозилку и засунул туда голову.

Я прислонился к стене. Ее прохлада освежала, но от висевшего в подвале запаха мутило.

– Да любое, – не в силах выбрать, пробормотал я.

Он поставил ведерки с мороженым рядом со мной на кушетку, воткнул в них по ложке и сел.

Алекс остался стоять и принялся есть мороженое пальцем.

– Это вы ее завалили? – после паузы спросил я, черенком ложки указывая на лань.

Не то чтобы мне хотелось знать – всякое любопытство заглушала пульсирующая в голове боль, – но видно было, что они ждали вопроса.

– Сегодня утром, – ответил Алекс.

– Я думал, сезон охоты еще не начался.

– Сезон охоты? – Бенуа сделал паузу, чтобы проглотить мороженое. – Думаешь, в остальное время в лесу нет зверей?

Алекс захихикал. Палец, которым он выковыривал мороженое, покраснел от холода.

– Нет… в смысле есть, конечно.

Мне трудно было сосредоточиться. Да и не всегда я понимал, ждут ли от меня ответа. В голове стоял гул; потом я понял, что это включается и выключается морозилка.

– Такой крупный зверь… – сказал я.

– Красивая, правда?

– И все-таки странно…

– Что странно? – тут же перебил меня Бенуа.

– Что человек способен это сделать. Убить животное. И такое большое.

Алекс уперся глазами в пол. Он перестал есть и вытер руки о футболку. Бенуа зачерпнул было мороженого, но не дотронулся до него. Он прочистил горло.

– Видишь ли, Лукас, точно так же, как мужчина должен быть способен спасти жизнь, он должен быть способен ее отнять.

Мороженое медленно таяло по краям. Все молчали, и чем дольше, тем яснее становилось у меня в голове. Я огляделся и увидел полки с консервами, ящики с минералкой, сетки с картошкой. Я сидел в подвале. Я сидел в подвале и ел мороженое.

– Зачем я здесь? – спросил я.

Мой голос прозвучал неожиданно громко. Алекс опять заулыбался, все еще не поднимая головы, будто увидел на полу что-то интересное. Бенуа пристально посмотрел на меня. В тусклом свете лампочки его зрачки расширились так, что из глаз почти исчезла синева. Он поднялся, закрыл ведерки крышками и поставил их обратно в морозилку. Затем начал мерить подвал неторопливыми шагами – пара шагов туда, пара обратно. Ложкой, которую держал в левой руке, он размеренно потирал правую.

– Когда мне было восемь, в окно нашей кухни врезался дрозд. Я поднял его. Он не умер, но переломал себе крылья. Я хотел помочь ему, но он был так напуган, что все время вырывался у меня из рук. В нашем саду водились коты, была зима. Я дергался битый час, но в конце концов убил его.

Бенуа дружелюбно смотрел на меня. Я пытался соображать.

– Кстати, – внезапно сказал он, – ты куришь?

– Нет.

– И я нет. Никогда не понимал, зачем люди курят. Страшно ведь, когда у тебя под носом огонь.

Алекс покачал головой и с улыбкой хрюкнул. Бенуа подмигнул ему.

– Убийство порой необходимо для сохранения чистоты, – продолжал он свою речь. – Приходится убивать слабых, чтобы остались только сильные. Тот, кто этого не делает, ставит под угрозу будущее расы. Вот, скажем, Таша – она идеальный доберман, а все благодаря людям, которые заботились о чистоте ее крови. А в природе? Помнишь, что писал Дарвин о выживании сильнейшего? Вот ты идешь по городу и видишь наших стариков, наших матерей, детей в наших школах… – он делал долгие паузы. – Тебе не приходило в голову, насколько они хрупки, уязвимы?

– Приходило иногда, – машинально отозвался я.

– А взять страну, которую мы построили? Вот ты никогда не думал: нельзя допустить, чтобы ее разрушили? Она правильно устроена и не должна исчезнуть.

– Думал, бывало.

Он улыбнулся.

– Ты, Лукас, цельный человек, кремень. Другим и не мог быть внук Феликса Стокса. Но таких, как ты, должно быть больше.

Я переводил взгляд с него на Алекса и обратно. Морозилка гудела. От лани несло потом.

– Вот зачем ты здесь, – загадочно сказал Бенуа.