ПО ДОРОГЕ обратно в центр я миновал парикмахерскую Надин. Дверь стояла нараспашку, и я заглянул внутрь.

– Лукас! – воскликнула Надин.

В салоне было пусто. Надин читала журнал из стопки для клиентов, обмахиваясь выпавшей страницей.

– Привык к новой стрижке?

Я отвел в сторону занавеску от мух и переступил порог.

– Мне бы покороче, – сказал я.

– Еще короче?

– Чтобы везде было так же коротко, как на затылке. Без челки и на макушке побольше срезать.

– Я думала, тебе понравилось.

– Челка вечно лезет в глаза, – сказал я. – Вид дурацкий, девчачий.

Она встала и подошла ко мне. Я вспомнил об их с матерью телефонном разговоре. Взгляд Надин был ясным и дружелюбным. И не скажешь, что она что-то скрывает. Она взяла меня за подбородок и зачесала челку назад и вбок. Отступила, чтобы хорошенько меня рассмотреть. Легким толчком в плечо развернула меня к зеркалу.

– Глянь-ка, – сказала она. – А если так?

Я чувствовал себя обманутым. Своим молчанием она врала мне.

– Еще короче, – ответил я.

– С короткой стрижкой ты будешь выглядеть серьезней. Не по-мальчишески, как сейчас.

– Стригите.

Пистолет я осторожно положил под сиденье, задвинув подальше, чтобы Надин случайно не задела его. Сел в кресло и вытянул ноги.

Она взяла ножницы и расческу и покрутила их в руках, прежде чем подойти ко мне.

– Или хочешь машинкой? – спросила она.

– Да-а-а! – отозвался я, словно она предложила мне что-то особенно приятное.

От вибрации машинки мышцы шеи расслабились, по коже побежали мурашки. Мне внезапно захотелось положиться на ход событий, не задавать никаких вопросов, пусть все сложится само собой. Но я тут же взял себя в руки.

Подтянув ноги, я выпрямился и сказал:

– Я виделся с Кейтлин.

– Правда? – оживилась она. И словно испугавшись своего громкого голоса, прочистила горло и ровным тоном добавила: – Чудесно!

– С тех пор чего только не произошло. Я многое узнал про деда.

Надин молчала.

– О прошлом, о том, что тогда случилось. Раньше никто мне ничего не рассказывал.

– Ничего? – не выдержала она.

– Большинству эта история известна. Вам ведь тоже?

– Э-э… ну в общих чертах.

– Мне мама все объяснила.

Надин отвела от моей головы машинку, и та продолжала гудеть у нее в руках. Свободной рукой она принялась, не глядя, стряхивать с моих плеч обрезки волос на пол.

– Мама? – хрипло переспросила она, с силой шлепая меня по плечам, словно желая сделать мне больно.

– Ну сначала Кейтлин. Она показала мне подвалы. Теперь я знаю, почему в картинах деда так много света.

– Да… – задумчиво пробормотала Надин. Она оперлась на другую ногу, глубоко вздохнула и вроде как успокоилась. – Да, наверно. Мне это никогда не приходило в голову.

Она опять поднесла машинку к моей голове, но тут же отдернула, словно передумав.

– А что Кейтлин тебе рассказала? – спросила она. В зеркале я увидел в ее взгляде подозрение.

– Да все! – легко соврал я. – Она и газетные вырезки мне показала.

– Неужели?

– И я многое понял. Почему сестра Беата по-прежнему держит гусей. И почему раньше, когда мы с Кейтлин были маленькие, сестра не хотела, чтобы мы вместе играли.

На этом я остановился. Больше сказать мне было нечего. Дальше начинался тонкий лед. Разговор мог свернуть в любую сторону. Я мог ляпнуть что-то не то и выдать себя. Она могла задать вопрос, на который у меня не было ответа. Мы все время поглядывали друг на друга в зеркале, быстро, украдкой, потому что боялись смотреть друг другу в глаза.

– Надо же! – сказала она.

– Неслабо, а?

– Да уж… И все это время ты ни сном ни духом?

– Ну все думали, так будет лучше. Мама считает меня слишком чувствительным.

– Да, история жуткая.

– Это точно.

Я отчаянно тер под накидкой вспотевшие руки. Надин опять принялась за бритье. Волосы были уже короткими, и дело шло быстро. Нужно было срочно что-то придумать. Позволяя ей расспрашивать, я только зря рисковал и не узнавал ничего нового. Нужно бы придумать вопрос – нейтральный, на котором нельзя попасться… Но она меня опередила.

– И как? – спросила она. – Что ты теперь про все это думаешь?

– Что меня все это время обманывали, – ответил я с облегчением. Разговор повернул в нужную сторону.

– Нет, я про твоего деда. Твое отношение к нему поменялось?

Я онемел. Это был один из тех трудных вопросов, которых я страшился. Почему поменялось? Что же все-таки произошло? Как выпытать это у нее? В зеркале я увидел, как к моей голове прилила кровь, окрасив ее до кончиков ушей.

– Твоя осторожность вполне понятна, – кивнула она.

Ее слова напомнили мне разговор с Алексом и Бенуа, и я тут же нашелся:

– Нет-нет, за него мне не стыдно, если вы об этом, – сказал я, внутренне поздравляя себя. – Дед поступил по закону и в интересах страны.

– Вот это верно, тут ты прав. Человек отвечает за свои поступки, но последствия этих поступков не всегда способен предвидеть. Да и что он, в конце концов, сделал? Сообщил куда надо о нелегальной деятельности, так ведь?

– Да, конечно, – уверенно ответил я. – Не более того.

– Потом, ясное дело, поползли всякие слухи.

– Слухи?

– Ну да. Про сестру Беату, про то, почему ее не тронули. Чего только не навыдумывали: будто бы ее специально выманили из монастыря, условившись с немцами. Ничему не верь! Это все злые языки, только и норовят навредить ближнему.

Когда я вышел из парикмахерской, магазины начали закрываться. Теплый вечерний ветер обдувал мои еще влажные волосы, словно гладил меня по голове. Продавцы убирали выставленные на улицу горшки с цветами, опускали металлические решетки на окнах. Заводились и отъезжали машины. В садах суетились с лейками и шлангами жители домов.

Террасы ресторанов почти опустели. На столиках появились скатерти, горели свечи от комаров. Сложенные зонты стояли сбоку, рядом с деревянными маркизами. На улицах пахло едой, и я вспомнил, что ничего сегодня не ел, кроме утренних вафель и мороженого с ананасом и манго. Заведения в этом районе были дорогими, и я решил потерпеть и дойти до Сёркль-Менье.

Сёркль-Менье походил на гигантский вечерний базар. Повсюду ходили, сидели, играли люди. Двери везде были распахнуты, столы и стулья выставлены на улицу. Во дворах домишек-развалюх на матрасах отдыхали люди. Горели костры из хвороста, собранного в холмах. Играла музыка, пахло пряностями.

Я шел быстрым шагом. Люди вокруг не обращали на меня особого внимания. Я был одним из них – простым местным парнем, прохожим с пакетом под мышкой. Дети на моем пути были так увлечены игрой, что замечали меня только после того, как я просил убрать их велосипеды и скейтборды с тротуара. Рядом притормозила машина – водитель спросил у меня дорогу. Кое-где проезжую часть перебегали куры с петухами.

Сёркль-Менье лежит между историческим центром и холмами. Чем глубже заходишь в этот район, тем круче становится дорога. Я оказался в местах, где еще никогда не был. В поисках кратчайшего пути на север я проходил улицы, вымощенные так плохо, что их и улицами-то не назовешь. Я дошел до небольшой площади, где стояло три автомобиля со свинченными колесами и торчало несколько рекламных щитов на деревянных опорах. Попытался вызвать в памяти карту города, но, как ни старался, никакой площади на этом месте вспомнить не мог. Значит, заблудился.

Дети здесь уже не играли. Тротуар был заляпан машинным маслом. Людей не видать, если не считать пары механиков, чьи ноги торчали из-под машин. Я искал зады фабрики по производству клея. Она точно была где-то поблизости: я видел фабричные трубы еще за несколько кварталов отсюда. Я перешел улицу, чтобы не злить пса, который зарычал на меня из-за забора так, будто я отобрал у него кость, и тут за стоящими рядком домами заметил переулок – непримечательный, явно не для посторонних глаз. В переулке не было ни души. В дальнем конце виднелись три полицейских автомобиля.

Я двинулся вперед, чувствуя, как из окон за мной следят. Почти все двери были приоткрыты. Пару раз до меня донесся чей-то шепот. Свет в окнах не горел. И едой здесь точно не пахло. Тротуар был усеян мелким мусором, взлетавшим в воздух от каждого дуновения ветра.

Перед зданием в конце переулка стояло импровизированное ограждение, обвязанное цветной лентой. Я прошел за ограждение и хотел было подняться по ступенькам, но тут на улицу вышли четверо полицейских и мужчина в штатском.

– Сюда нельзя, – сказал один из полицейских, кивая на барьер.

Я быстро окинул их взглядом, надеясь увидеть знакомое лицо (мне уже казалось, что я знаю весь состав местной полиции), но не узнал никого. В руках у полицейских были какие-то бумаги, а последний, самый молодой, нес картонную коробку, полную медных дверных ручек, ключей и украшений.

– Я пришел проверить, нет ли тут моих вещей, – сказал я.

Полицейские переглянулись и многозначительно заулыбались.

– Так не делается, – сказал старший из четверых. Фуражку он держал в руке. Его волосы спутались и липли к коже. Он потряс передо мной бумагами. – Нужно представить нам список пропавшего имущества. А мы сверим его с этой описью.

Пока он говорил, остальные возились у него за спиной с тяжелым замком. Прежде чем повернуть ключ, человек в штатском просунул голову в дверь и что-то прокричал.

– Проваливай-ка ты отсюда, – сказал мне полицейский, – пока мы и тебя в чем-нибудь не заподозрили.

Я пошел было обратно к ограждению, но тут за спиной раздался знакомый голос, и я обернулся. Из здания танцующей походкой и с улыбкой на лице вышел тот полицейский, что застал меня в ванне. При виде меня он заулыбался еще шире и удивленно воскликнул:

– Вот так фунт! – Такого выражения мне слышать не доводилось. – Высох уже?

Заперев дверь, штатский прилепил к ней полоску лимонного цвета и несколько красных круглых печатей, напоминающих наклейки.

– Как ты нас нашел?

Остальные полицейские повернулись ко мне.

После короткого объяснения они поняли, зачем я пришел. Тот, что с виду был старше, повторил, на этот раз более приязненно, что мне следует как можно скорее подать в участок описание украденного. Я пообещал, что так и сделаю.

Пока они рассаживались по машинам, я чинно стоял за ограждением. Последним на заднее сиденье уселся штатский, и колонна выехала из переулка.

Подождав, пока они исчезнут из виду, я вернулся обратно к двери. Она была запечатана, а окно чем-то завешено или даже заколочено. Я взялся за дверную ручку. Стояла тишина, как будто все вокруг готовилось к шквалу или к ливню. Я отпустил ручку.

Сам не знаю, что я собирался делать. Может, развернуться и пойти домой, а может, попробовать заглянуть в окна. Так или иначе, ни того ни другого мне сделать не удалось. Не успел я обернуться, как улица за моей спиной ожила.

Переулок никуда не вел, и я стоял в тупике. Ну ясно же, не стоило совать нос сюда, в район, где я никого не знал, и уж точно не после того, как здесь побывала полиция. Сам виноват. Никогда не заходи один в переулок, тем более вечером, тем более когда в нем негде спрятаться. И не отвечай, когда к тебе обращаются, не разговаривай с незнакомцами.

– Потерял чего? – раздался голос позади меня.

Я обернулся. Двери ближних домов распахнулись и извергли человек пять: парни в мокасинах, с темными глазами, которые на тебя не смотрят, но видят превосходно. У стоявшего передо мной был узкий рот и вздернутые брови, словно он впервые видел мир и изумлялся увиденному. Рубашка расстегнута до пупа.

Я решил отшутиться.

– Телевизор.

Шутка не помогла. Парень не стал продолжать разговор. Он ждал. Остальные подошли поближе и изучили меня сверху донизу. Я был в шортах и футболке, они – в брюках и белых синтетических рубашках. Пятеро против одного.

– Ты что тут делаешь? – спросил один из них. Из того сорта людей, что вечно всем недовольны.

– Гуляю, – вежливо ответил я.

Нарываться на ссору у меня не было никакого желания. Я улыбнулся, но они этого не заметили, потому что не смотрели мне в лицо.

– Не гони, – сказал первый.

Они перебросились парой фраз по-арабски. Случись это на обычной улице – самый подходящий момент спокойно повернуться и уйти. Но не в тупике. Парни стояли вокруг меня полукругом. В нескольких метрах за моей спиной высилась стена опечатанной фабрики.

Я сделал шаг вперед, надеясь пройти между ними, но они мгновенно и одновременно пришли в движение. Словно по условленному знаку, по телу каждого пробежала дрожь, спины и плечи едва заметно распрямились, и, когда я сделал второй шаг, круг сомкнулся. Деваться мне было некуда.

– Он разговаривал с легавыми, – сказал один.

– Это скинхед, – подал голос другой.

Я понял, что со мной они больше говорить не будут, только обо мне. Нельзя было мне сюда приходить, особенно после парикмахерской, и уж точно не с пистолетом под мышкой.

– Зачем он сюда приперся?

– Он знал, что они здесь.

Они то и дело перескакивали с одного языка на другой. Выглядело это вроде как случайно, словно им было все равно, на каком языке говорить, но я знал: они четко сознавали, что мне следует понимать, а что нет.

– Они его узнали.

– Он знал, где склад.

Солнце опускалось за холмы. На крыши падал мягкий свет, и казалось, что над ними занимается сияние, как от тлеющего пламени. Я мог бы уже быть дома. Мне хотелось есть.

– Может, он у них на посылках? – сказал первый, с удивленно вздернутыми бровями. – Забежит сюда, заглянет туда, расспросит одного, даст наводку другому…

И тут я окончательно потерял голову. Лицо парня было совсем рядом с моим, невыносимо близко, и я с ужасом вспомнил про пистолет под мышкой.

– Да нет же! – я старался казаться невозмутимым, но мой голос взвился вверх, словно в горле болталась порванная связка. – Телевизор. Я слышал, здесь можно купить телевизор.

Парень захохотал. В странном красном свете заходящего солнца его глаза лихорадочно блестели.

– Телевизор? – переспросил он. Я опустил взгляд на его ботинки и удивился их внушительному размеру. – И как ты собрался его тащить? На спине?

– В своей сумочке, – сказал другой, стоявший позади него.

Не глядя, я понял, что он показал на мой пакет. Что ж, он зашел слишком далеко. А я слишком долго колебался. Теперь было поздно. Еще минута бездействия – и мне несдобровать.

До сих пор поражаюсь, как спокойно я засунул руку в пакет. Парни терпеливо наблюдали, словно ожидая появления белого кролика. Я резко расстегнул молнию чехла. Это блеф, думал я, чистый блеф, у меня на лице все написано. Но когда до них дойдет, будет уже поздно. У меня в руке пистолет. Я такого шума наделаю, что им придется расступиться. Все лучше, чем встретиться с пятью психованными арабами в этом тупике, с оружием под мышкой…

Я нащупал рукоятку пистолета и дотронулся до металла. Он так долго был прижат к телу, что стал теплым, как кожа.

Больше я ничего не успел. Тот, что стоял ближе всех, закричал. Его белые зубы блеснули, голос мощной волной ударил мне в лицо.

– У него пушка! – завопил он.

Все тут же пришло в движение. От меня никто не отшатнулся, наоборот, на меня обрушилось все – руки, лица, плечи, татуировки. Я успел подумать: что, если Рене ошибся, и это настоящий пистолет, с настоящими пулями, и им можно продырявить кому-то череп? Но беспокоиться об этом уже не стоило. Пистолет валялся на земле, я рядом с ним – избитый до полусмерти и с рассеченной губой, а сознание мое блуждало в иных мирах.