1942 год, Ленинград

Зима пришла рано и сразу с морозами. У тёти Нины голландской печки не было. Стояла «буржуйка», но она большую комнату плохо прогревала. К тому же одно окно выбило воздушной волной, когда во дворе снаряд разорвался. Они хоть и заделали окно войлоком, но все равно щели остались и из них сильно дуло.

Тётя Нина – сестра папы Миши – взяла Анну к себе, когда мама погибла, хоть уже была старая и часто болела. Она работала учительницей в школе, но осенью школа закрылась. Учеников почти не осталось: кого эвакуировали, кого убило при обстрелах, кто от голода умер. Анна тоже в школу не ходила, тётя Нина её учила русскому языку и алгебре.

Голод был страшный. Когда мамы не стало, Анна на огород уже ездить не могла и картошку не собрала. По карточкам иждивенцев им выдавали всего сто двадцать пять граммов хлеба на человека. И хлеб-то был не настоящий: из жмыха и обойной муки. Анна делила крошечный кусочек на три части – на завтрак, обед и ужин. И убирала в мамину табакерку, чтобы не съесть всё сразу.

Однажды у них случился праздник. От нечего делать Анна исследовала красивый старинный буфет, что стоял в комнате, и нашла на нижней полке большую супницу, а в ней засохший кусок настоящего довоенного хлеба. Они с тётей Ниной налили в супницу кипяток, добавили соли, и получился суп. А буфет, как ни жалко было, они разломали и сожгли в «буржуйке», когда самые холода настали.

Электричества не было, по вечерам они освещали комнату коптилкой, но очень экономно, потому что масло быстро заканчивалось, а достать его негде. А радиоточка работала, и по вечерам Анна садилась в темноте около тарелки репродуктора и слушала, как артистка Мария Петрова читает сказки о жарких странах, невиданных фруктах и добрых волшебниках.

В ноябре тёте Нине стало совсем плохо, она перестала вставать, только лежала на кровати и почти всё время молчала. А когда говорила, то ещё больше Анну пугала, называла её Катенькой, дочкой. Анна знала, что у тёти Нины была дочка, но умерла совсем маленькой.

Всё, что могло гореть, они уже сожгли, и в комнате было очень холодно. Анна выходила из дома, искала, что можно положить в ненасытную «буржуйку», но почти всегда возвращалась ни с чем. Потому что не одна она такая. Люди на улицах попадались редко, и обычно либо везли на санках завёрнутых в простыни покойников, либо рылись в развалинах домов в поисках чего-то, чем можно топить печки. Анна очень боялась, что однажды так же повезёт на санках тётю Нину. Она даже стала отдавать ей третью часть своего хлеба. Заваривала кусочек кипятком, размешивала, чтобы получилась кашица, и кормила тётю Нину с ложечки. Но скоро поняла, что долго так сама не выдержит. Однажды у неё от слабости закружилась голова на улице, и она упала. Долго не могла встать, лежала и скоро замерзла бы, но мимо шёл патруль. Её подняли, завели в тёплое помещение, где военные дежурили, покормили и даже немного хлеба с собой дали.

Совсем отчаявшись, Анна решила найти мешочника. Так в городе называли людей, которые меняли продукты на разные ценные вещи. Они носили с собой мешки, и в этих мешках, говорили, чего только не было: и хлеб, и сало, и консервы. При мысли о хлебе с салом у Анны опять закружилась голова и она чуть не упала. Никаких ценностей у тети Нины не осталось. Все что было, она ещё в начале блокады поменяла на рынке. Тогда ещё рынки работали и все думали, что блокада ненадолго – ну, несколько месяцев, не больше. Вот тётя Нина и обменяла своё добро на крупу и тушёнку, чтобы эти несколько месяцев не голодать. Но крупа и тушёнка давно закончились, а блокада нет.

У Анны была одна ценность – мамина табакерка. Мама говорила, что она очень дорогая. И как ни жалко табакерку, а тётю Нину ещё больше жалко.

Анна сама мешочников не видела, но, когда искала дрова, заприметила одну подворотню. Туда иногда заходили люди с сумками или узелками, после выходили снова с сумками и узелками. Анна сделала из тряпочки узелок и положила в него табакерку. До подворотни она еле дошла, всё время голова кружилась. Постояла около, не решаясь, потом всё-таки зашла. В подворотне было темно, она с трудом разглядела у дальней стены бесформенный силуэт и огонёк папиросы. Анна подошла поближе. У стены курил толстый дядька в длинном тулупе и валенках, у его ног стоял мешок.

– Что тебе, девочка? – спросил дядька.

– Вот, – Анна достала из узелка табакерку, протянула.

Дядька взял её грубыми толстыми пальцами – Анна даже испугалась, что раздавит, посветил электрическим фонарём – Анна уже и забыла, что такие фонари бывают. Проворчав что-то, дядька убрал табакерку в мешок и достал из него кусок хлеба, размером чуть побольше их с тётей Ниной дневной нормы. У Анны навернулись слёзы на глаза. Она помотала головой.

– Это мало, отдайте табакерку.

– Ишь ты, мало ей, – сказал дядька. – За твою безделушку больше не положено. Да ты, наверное, её украла, сейчас в милицию тебя сдам.

– Я не украла, это мамина! – закричала Анна. – Отдайте!

– Тише, чего орёшь! – Мужчина испуганно посмотрел на проход, ведущий в подворотню, потом покопался в мешке, вытащил тонкий срез сала. – На, держи и помни мою доброту!

– Не надо мне вашей подачки, отдайте! – снова крикнула Анна.

– А ну кыш отсюда, малявка, – дядька толкнул Анну, она еле устояла на ногах, – пока я и это не забрал!

Злость придала Анне силы, она готова была броситься на мужчину, несмотря на разницу в весе и росте. И в это время в подворотню вбежал патруль, офицер и два красноармейца. У них тоже были электрические фонари. В лучах света дядька как-то съёжился, втянул голову в плечи и бочком-бочком, по стенке начал двигаться к выходу.

– Стоять! – приказал офицер и посмотрел на Анну. – Ты кричала?

– Я, – она показала пальцем на мешочника, – он у меня мамину табакерку забрал, она дорогая очень, а дал вот.

Анна показала кусок хлеба и сала.

– Негусто, – усмехнулся офицер. – Ваши документы, гражданин. И что у вас в мешке?

– Это не мой, – дядька отодвинул мешок ногой, – здесь нашёл, хотел сдать.

– Врёт он, – сказала Анна, – его это мешок, он давно тут стоит.

Офицер взял мешок, заглянул внутрь.

– Ого! Да тут продуктов на целый взвод!

Он порылся, достал табакерку.

– Твоя? Красивая вещица, держи.

Потом приказал одному красноармейцу вывести Анну на улицу и там ждать.

– А с этим гадом я здесь поговорю.

Офицер расстегнул кобуру на поясе, достал пистолет. Дядька повалился на колени.

– Товарищ военный, не губите! Забирайте всё, отпустите только!

– Какой я тебе товарищ, ты, крыса болотная…

Дальнейшего разговора Анна не слышала. Красноармеец вывел её на улицу, а потом в подворотне грохнул выстрел и вышли второй красноармеец с мешком в руках и офицер. В уличном свете Анна увидела, что это пожилой, усталый капитан с землистого цвета лицом.

– Как звать тебя, дочка? – спросил капитан.

– Анна.

– Отец на фронте?

– Да, не пишет давно.

– А мама?

– Маму убило, бомба в дом попала. Я у тёти живу, только она совсем больная, не встаёт уже.

Капитан тяжело вздохнул.

– Держись, Анна, недолго уже осталось. Скоро наши блокаду прорвут. Выдай девочке паёк, – приказал он красноармейцу.

Тот достал из мешка булку хлеба, большой шмат сала и банку тушёнки.

– Возьми, сама поешь и тётю накорми. А с такими, – он кивнул в сторону подворотни, – больше не связывайся.

– Не буду, – пообещала Анна.