Любимый деревянный гребень Мерит с резными газелями скользил по блестящим черным прядям – девушка расчесывала длинные волосы подруги. Каждое прикосновение уносило тревогу, облегчало бремя усталости. Серкет, госпожа теней и магии, умела не только отравлять, но и исцелять, защищая от яда. А сердце Нефертити было отравлено… отравлено страхами и сомнениями.

Что до несостоявшегося убийцы-отравителя напиру – господин Нехеси, конечно же, организовал поиски, но след остыл слишком быстро. Мерит предполагала, что никого так и не найдут.

– Это было предупреждение нам обеим, – сказала Нефертити, нарушив затянувшееся молчание. – Проверка. Кто-то из недоброжелателей знает о тебе.

– Значит, уже успели убедиться, что обломают о нас свои ядовитые клыки, – спокойно отозвалась жрица. – Пусть боятся. Хоть в этом моя дурная слава как темной чародейки поможет.

Нефертити улыбнулась, но ее улыбка быстро угасла. Мысли о будущем, о невозможном выборе тяготили ее.

– Если тебе сложно говорить об этом, давай начну я, – мягко предложила Мерит. – Давно мне нужно было рассказать тебе. Но прибытие царицы и ее слова и без того напугали тебя.

Нефертити коснулась ее руки.

– Говори без утайки. Я верю тебе как себе.

– И я никогда не предам тебя, ты знаешь.

Вздохнув, Мерит поведала Нефертити о видениях. О том, как странная дружба связала ее с одиноким жрецом солнечного бога, хотя они никогда не виделись наяву. О том, как этот жрец – молодой фараон Аменхотеп – мечтал о предназначенной ему соратнице. И о строящемся в Ипет-Сут новом святилище, и о городе в песках, где меж двух холмов восходила ладья Ра.

Нет, Атона.

А потом описала ту сцену на пиру, видение об их первой встрече.

Нефертити не отстранилась, не возмутилась, слушала, погруженная в свои мысли.

– Он тоже снился мне. И никогда я не видела его лица – только слышала этот голос, завораживающий сердце и разум. Но мы не говорили, как вы. Никогда не приближались друг к другу… до этого дня. И все же я чувствовала некое странное родство. Думала, что он – некий дух-защитник или, может быть, кто-то из моих предков.

– Какой он? – осторожно спросила Мерит.

– Пугающий. Или вызывающий жалость, незнаю… Он выглядит так, словно его тело сковывает не-кий неведомый недуг. Болезненная хрупкость и неестественная бледность. Неправильные черты лица. Но это лишь…

– …грубая глина, обрамляющая яркий светоч? – подсказала Мерит, вспоминая собственные ощущения.

– Да, я бы не сказала точнее! – закивала Нефертити. – Когда он говорит или читает гимны – слова льются словно воды Великой Реки, несущие жизнь. И глаза у него яркие – цвета сердоликов в его ожерелье. Будто подсвечены изнутри его внутренним огнем… или, может быть, солнцем. Да, знаешь, это так странно… он смотрел на меня, и мне казалось, что солнце вдруг засияло ярче. И он ни на чем не настаивал, не приказывал мне – просто говорил со мной, словно этого ему достаточно. И словно в целом мире в те мгновения есть только я. А когда мы обсуждали что-то из дел управления сепатом или всей Кемет – оказалось вдруг, что между нами столько общего. – Девушка смутилась и отвела взгляд. – С Тутмосом мы никогда не могли такое обсудить. С ним легко, мы ведь все знакомы с детства. Но я для него – вдохновение, нечто недосягаемое. И ему словно достаточно лишь смотреть на меня, не говорить со мной. И совсем не важно, как я мыслю или как вижу дела наших людей и будущее. Прежде это не заботило меня – мне было достаточно восхищения. Но теперь я думаю обо всем этом… и сердце наполняется сомнениями.

Мерит слушала, закусив губу. Сколько она себя помнила, Тутмос был очарован Нефертити. Она тоже раньше не задумывалась, насколько глубоким было это очарование. Он любовался Нефертити, как статуэткой Богини из храма, вдохновлялся.

Но Аменхотеп, похоже, разглядел в Нефертити нечто иное за этой ее удивительной красотой. Как и она разглядела нечто иное за его уродством.

– Однажды он позвал меня с собой на прогулку на колеснице. И я видела, как он преобразился, когда кони мчали нас по улицам Уасет и вдоль берега. В его руках была заключена удивительная сила – я ни на миг не подумала, что он не удержит поводья. И был еще странный день, когда молодой Владыка и царица Тэйи показали мне святилище Атона, сокрытое в глубинах Ипет-Сут. Я не сумею описать, что испытала там, когда слушала фараона, когда видела, как переплетение света и теней преображает его лицо, делая по-своему притягательным, но чуждой, какой-то нечеловеческой красотой. Если бы я возводила его статуи, я разместила бы их именно так – чтобы тени и свет преображали его черты именно таким образом. Он и правда… нездешний.

Нефертити покачала головой и обняла себя за плечи.

– Я не знаю, что мне делать, моя дорогая. Когда я была в Уасет, то, что пугало меня прежде, вдруг отступило. Я словно бы оказалась на своем месте, и это было так странно. Никто из них не принуждал меня… но он просил меня вернуться. Неважно, в какой роли – просто вернуться и снова погостить во дворце. А потом я увидела его нареченную, Кию, дочь Верховного Жреца. И услышала эти злые шепотки за его спиной, которых он совсем не заслужил… И мне стало так безумно жаль его. Так сильно захотелось заслонить его от всего этого, чтобы только он сиял ярче. Сиял для нас, для всей Та-Кемет, понимаешь?

– Наверное, да.

– Ой, да ладно тебе… я ведь и сама не понимаю. – Нефертити тихо рассмеялась. – Не знаю, что творится со мной. Я будто одурманена… или, напротив, вижу свой путь ярче? – Она сжала руки подруги. – Загляни в мое будущее, жрица. Подскажи, какое мне принять решение. Я совсем запуталась между долгом и сердцем… и даже сердце мое уже не молвит ничего так ясно, как прежде.

Мерит смотрела на нее и думала: «Вот, значит, как это выглядит… когда Боги переплетают судьбы… когда вместе с предназначением приносят и дары – счастье принятия, радость от неожиданных встреч».

Она достала свой мешочек со скарабеями и произнесла ритуальную фразу:

– Шепчите мне правду, дети Хепри. Так велит владычица Серкет.

Даже если бы слова оказались начертаны перед нею чьей-то твердой рукой или высечены по вечному камню, это послание не выглядело бы яснее. Мерит подняла голову, глядя в синие, потемневшие от тревоги глаза подруги.

– Тебе предназначено стать царицей, Нефертити. Не управительницей девятого сепата, а царицей новой эпохи. Но выбор будет только твоим. И, возможно, тебе не придется отворачиваться от своего сердца… что бы это ни значило.

Подруга молчала, глядя на гадальных скарабеев и высеченные на них знаки. А потом решительно поднялась.

– Я должна поговорить с Тутмосом.

Мерит стояла в тенях за деревом, прижав ладонь к груди, словно пытаясь унять боль, которая разливаласьвнутри. Она не хотела подслушивать, но все же пошла за Нефертити.

«Уйди, – приказала она себе. – Уйди сейчас же!»

Но так и не сумела сдвинуться с места. Ведь решалась и ее судьба тоже…

Лунный свет струился сквозь листву, серебрил воды маленького садового пруда и круглые листы лотосов. Распускающиеся на рассвете, чтобы на ночь сомкнуть свои лепестки, лотосы были древним символом жизни и смерти, самого возрождения.

Тутмос сидел у пруда, а его пальцы сжимали дорогой розовый кварцит. Что он там вырезал, было не разглядеть.

Нефертити остановилась в нескольких шагах, завернувшись в тонкий палантин. Длинные волосы свободно струились по ее плечам, и сейчас она казалась такой уязвимой. Но взгляд ее был решителен.

– Ты тоже не можешь уснуть…

– Не могу. Пока мы наконец не поговорим. Успокой мое сердце или разбей – на все твоя воля.

Он не поднимал взгляд, продолжая высекать что-то по камню. Не смотрел на Нефертити, пока она рассказывала о разговорах с царицей. О том, что за роль прочили ей при дворе. О выборе, который стоял перед ней.

– Скажи же хоть что-нибудь… – попросила она, а потом подошла к Тутмосу и посмотрела на незаконченную статуэтку в его руках. – Это я?

– Ты. Но не та, что станет царицей.

– Камень в твоих руках словно живой…

– Но мне не под силу высечь твою судьбу – она не столь податлива.

Нефертити протянула ему скрепленный печатью свиток папируса, который до этого не показывала даже Мерит.

– Взгляни. Это приглашение для тебя. Я ведь рассказала о твоих талантах… и показала твою работу. Хатхор, что ты подарил мне и с которой я не расстаюсь. Ты… понимаешь? – ее голос дрогнул.

– Да. Ты собираешься вернуться в столицу.

– С тобой.

– И кем я буду там подле тебя? – насмешливо уточнил он.

– Придворным скульптором. Великим мастером, чьи работы останутся в веках.

– Для этого мне не нужно отправляться во дворец.

Нефертити замолчала. Мерит знала, что сейчас подруга тщательно подбирает каждое слово, и от этого будет зависеть очень многое.

– Они предлагают мне не просто брак. Они предлагают мне стать… живым воплощением божественной воли. Той, кто защищает народ и заботится о нем. Той, кто может продолжать дело великой царской четы, продлить золотой век Та-Кемет.

– Все, о чем ты могла мечтать, – сухо сказал Тутмос, не поднимая глаз. – Не о власти, нет – власть тебе и без того была обещана с детства. Тебе предложена возможность менять все наши судьбы к лучшему… по крайней мере, к тому, что ты сочтешь таковым.

– Да, ты понимаешь… но я…

Камень в его руках треснул.

– Я хочу вырезать тебя вне древних канонов. Бегущей, смеющейся. Как тогда, в заводях… то, что впредь уже не повторится.

– Не надо.

Тутмос резко поднялся и обхватил ее за плечи.

– Я имею право помнить. Помнить, как ты сияла от восторга, когда я впервые поцеловал тебя. Как дрожала, когда…

– Перестань. – Нефертити высвободилась, но не отошла. – Это было до…

– До того, как тебя назвали избранной? – Тутмос с горечью рассмеялся. – Конечно. Разве возможно отказать фараону? Даже такому… как о нем говорят… Если он так слаб, возможно, ему и правда нужна ты, чтобы направить его как следует. Не твердый камень, а мягкая глина в твоей ладони, да?

– Ты не знаешь его, – яростно прошептала Нефертити.

– А ты уже успела узнать? – с вызовом спросил Тутмос.

– Есть воля сердца и есть долг.

– У меня есть только сердце. Но ты – другое дело, дочь управителя сепата… Когда-то я замахнулся слишком далеко. Если долго любоваться солнцем, однажды оно ослепит. Ты была моей Богиней – такой и останешься. Далекой и недосягаемой. Неизменно прекрасной.

Где-то запела птица – одиноко, тревожно – ночная или разбуженная их голосами.

Нефертити вдруг опустилась на колени.

– Скажи «не уходи». Скажи «останься» – и я откажу фараону. Скажи… что любишь меня. Не Богиню – женщину.

Мерит видела его потрясение. Видела, как дрожат его руки, умеющие превращать хаос в совершенство формы. До крови она закусила губу, не в силах смотреть, как Нефертити – гордая неприступная Нефертити – унижается.

– Я… – Тутмос потянулся к девушке, и предательская мысль пронзила сознание жрицы: «Откажись от нее. Оттолкни, и я…»

Мерит резко покачала головой, сбрасывая наваждение и чуждые, совсем не ее слова. Да, она была проводницей божественной воли, но не воспользовалась бы этим ради личного счастья. Не в тот миг, когда подруга отчаянно нуждалась в ней.

– Я не могу, – прошептал Тутмос.

Нефертити застыла. Потом медленно поднялась, сметая с колен песок и лепестки, словно осколки своей гордости.

– Он видит во мне то, чего не видишь ты! – с отчаянием проговорила она. – Ты – лишь красоту, а он – силу. Мои помыслы и стремления. Подумать только, ради тебя я готова была пойти наперекор Богам, а ты… Ты боишься.

– Я боюсь, да. – Тутмос резко приблизился, но девушка отшатнулась от него, как от огня. – Боюсь, что через год ты возненавидишь меня за украденное будущее!

Пощечина оказалась звонкой.

– Трус, – с презрением бросила Нефертити и, развернувшись, пошла прочь.

Мерит вышла из теней, когда шаги подруги стихли. Тутмос не пытался остановить Нефертити – смотрел ей вслед, опустив руки. Но когда жрица подошла, обернулся. Его глаза в лунном свете казались затвердевшим янтарем.

– Сколько ты там стояла?

Босые ноги Мерит ступали по усыпанной просеянным песком тропе, словно по углям.

– Достаточно, чтобы понять.

– И что же ты поняла?

Она подошла еще ближе.

– Что у любви много форм и обличий. И для того, чтобы любить, порой необязательно быть вместе.

Тутмос вдруг обнял девушку, прижал к себе крепко и неистово. Уткнувшись ей в волосы, он зашептал:

– Я не знаю, что мне делать. Смотреть, как ты гадаешь на скарабеях, предрекая ей славу? Любоваться ею издалека, когда она взойдет на трон? Когда будет подписывать указы и… вынашивать наследника фараона? Высекать ее форму в камне, снова и снова.

– Иди к ней, пока еще можешь, – сказала Мерит, закрывая глаза. – Умоляй. Может, простит.

Тутмос с горечью рассмеялся.

– Чтобы вскоре она пожалела о своем решении? Я не могу дать ей то, что предложено Домом Владык.

Отстранившись, он швырнул испорченную статуэтку в воду.

Мерит схватила его за подбородок, заставляя посмотреть ей в глаза.

– Тогда отпусти. Совсем. Стань ей другом и стражем, как я. Люби ее не для себя – для нее! И позволь ей прожить ту жизнь, что предназначена Богами.

Он молчал, а потом вдруг перехватил ее ладонь и поцеловал запястье нежно, отчаянно. Мерит замерла, но Тутмос так и не выпустил ее руку, словно искал в жрице спасения.

– Ты вырежешь в камне нас обеих, – тихо сказала девушка. – Ее – для истории. Меня – для себя.

Тяжелая ночь осталась позади, но день не принес облегчения. Нефертити ушла к отцу и наставнику, не позвав с собой Мерит. Тутмос с самого рассвета, так и не уснув, отправился в город – видимо, хотел поразмышлять о чем-то в одиночестве.

Жрица не находила себе места, хоть и понимала, что все шло своим чередом. Пыталась делать расклады, но пока не чувствовала неминуемой угрозы. Словно тот, кто нанес этот удар-предупреждение, затаился, испытывал их. А ведь если Нефертити вернется в столицу, будет еще сложнее. Еще больше ядовитых кобр затаится во тьме, подстерегая будущую царицу на каждом шагу. Но Мерит будет рядом. Защитит ее от всех и поможет исполнить предназначение.

Когда Нефертити вернулась после встречи, то пребывала в необычной безмятежности. Не в радости, не в печали – в безмятежности. И в тот миг Мерит поняла, что подруга приняла решение. Жрица вышла ей навстречу, а Нефертити взяла ее за руки и, глядя в глаза, спросила:

– Поедешь со мной в Уасет? Даже если он не поедет.

– Я всегда буду рядом, ты знаешь, – улыбнулась Мерит.

– Я хочу видеть вас обоих счастливыми. Возможно, именно ты сумеешь исцелить его сердце. А он наконец разглядит тебя. Ты – настоящая, живая, не просто недосягаемый идеал. С Богиней ведь нельзя создать семью. – Нефертити грустно усмехнулась. – Права была царица. Есть время для первой любви, яркой и краткой, как полет падающей звезды. И это время прошло, но я сохраню радость воспоминаний.

– Ты… ты отказываешься от него? – потрясенно переспросила Мерит.

– Отпускать нужно вовремя, и Тутмос мудро сделал первый шаг. Позволил мне увидеть все как есть. Ну а я… я – не Киа и не стану играть в такие игры, – серьезно ответила Нефертити. – Если уж я вступлю в брак, то буду верна только одному. А теперь иди к нему. Я ведь знаю тебя, знаю, как много он значил для тебя. Но ты никогда не переступала черту, верная нашей дружбе.

Мерит крепко обняла подругу, так и не найдя подходящих слов.

В маленькую мастерскую, которую когда-то выделили Тутмосу господин Нехеси и Нефертити, Мерит пришла уже глубокой ночью. Сердце отчаянно колотилось, словно пойманная в силки птица.

«Как странно исполняются желания, – думала она. – Когда давно уже не позволяешь себе мечтать – вдруг меняется все и открываются новые пути».

Верная Миу переступила порог первая… и замерла, прильнула к ногам девушки, замершей на входе.

В мастерской царил хаос. Глиняные заготовки, привезенные еще из храма Птаха, – разбиты, остраконы с набросками – расколоты, инструменты, которые мастер всегда держал в идеальном порядке, – рассыпаны. А сам Тутмос сидел на полу, прислонившись к стене, сжимая в ладонях незаконченную статуэтку Нефертити. Лунные лучи падали косой сетью, и в сплетении света и теней лицо скульптора казалось покрытым трещинами, как его работы.

Мерит переступила порог, осторожно ступая босыми ногами среди осколков. Она подошла к скульптору, опустилась рядом и, не спрашивая разрешения, сжала его руки своими ладонями.

– Ты уничтожил все свои замыслы, – прошептала она. – Вот так просто, за одну ночь.

Он с горечью усмехнулся.

– Мое сердце и вся моя прежняя жизнь расколота и похоронена здесь. Теперь придет черед новых замыслов. Я приму предложение фараона и будущей царицы. Стану придворным скульптором. А там уж посмотрим.

– Я думаю, все идет правильно. Просто порой исполнять свое предназначение очень… больно. Словно госпожа моя Серкет пускает по нашим жилам яд, выжигающий все лишнее. И остается только твоя нагая суть. Но знаешь, я думаю, она права – ты станешь мастером, которого запомнят в веках. И в этом твое предназначение.

Тутмос усмехнулся, качая головой.

– Она всегда мечтала менять судьбы. А ты… в чем твое предназначение? О чем мечтала ты?

Мерит опустила взгляд, все так же нежно сжимая его руки. Сморгнула, когда взгляд затуманился.

Тутмос вдруг чуть подался вперед и, отложив статуэтку, коснулся ее щеки.

– Ты… плачешь.

Только сейчас Мерит почувствовала влагу на своих щеках. Хотела отвернуться, но он не позволил.

– Прости, – прошептал скульптор. – Я был так слеп. Все эти годы… – Его пальцы стерли слезинки. И столько в этом простом жесте было пронзительной нежности, что у Мерит перехватило дыхание.

– Не надо слов. Я всегда знала, кого ты любишь.

– А если я сам не знал до конца? – Он оказался еще ближе, и его лоб коснулся лба девушки. – Если видел лишь блеск божественного сияния, не различая за ним красоту теней…

Она не успела ответить – их губы впервые встретились, не в страсти, а в некоем глубинном узнавании. Ворвавшийся в мастерскую легкий ветерок погасил трепещущий огонек светильника. В темноте их пальцы переплелись сами собой.

Именно сейчас, в эти мгновения, они были нужны друг другу. И пусть Мерит понимала, что Тутмос искал в ней исцеление, – она готова была обманываться. Хотя бы сегодня.

– Она уже не твоя, – прошептала Мерит, чувствуя, как напряглось его тело под ее осторожными касаниями. Ее пальцы скользнули вверх по мускулистой руке. – Но я здесь, рядом. Всегда была рядом.

Он снова поймал ее губы своими. Поцелуи горчили невысказанностью, отчаянием, с которым он шептал имя Мерит – именно Мерит, не Нефертити.

Подхватив девушку на руки, Тутмос поднялся, отнес ее в свою комнату, граничившую с мастерской. Осколки похрустывали под его ногами, но он не обращал внимания – бережно, как величайшее сокровище, опустил девушку на мягкие, покрытые льняными покрывалами циновки. Его губы прочерчивали узоры по ее шее, опускаясь все ниже. Чуткие пальцы мастера, придающие божественные формы глине и камню, нежно скользили по ее коже.

Руки сами потянулись к поясу его схенти[20]. А потом Мерит высвободилась и оказалась сверху, улыбнувшись его удивленному вздоху. Склонилась к нему, нежно целуя, чувствуя, как разгорается его желание. Их тела слились в древнем ритме. Они находили друг в друге так необходимое им утешение.

Ветер приносил из сада сладко-горькие ароматы цветения и перемен. И когда Мерит откинула голову, чувствуя, как волосы тяжелой волной рассыпаются по спине, то увидела в просвете окна яркую россыпь звезд – сокровища Богов.

– Ты моя, – шептал Тутмос. – Хотя бы на эту ночь – моя…

Мерит проснулась ранним утром. Птицы в саду уже вовсю приветствовали восход солнечной ладьи, и яркие лучи проливались сквозь тонкую кисею на окне. Девушка потянулась, и покрывало, которым Тутмос бережно укрыл ее, соскользнуло с плеч. Но мастера рядом не было.

Поднявшись, она прошла к закрытому занавесью проходу, ведущему в мастерскую. Миу сидела на пороге, обвив хвостом изящные лапки. Тутмос работал, полный вдохновения, – чертил что-то углем на остраконе. Новый набросок для новой жизни.

Мерит чуть улыбнулась и, завернувшись в покрывало, вошла в мастерскую в радостном предвкушении. На полу уже было прибрано, и она ступала бесшумно. А потом украдкой заглянула за плечо скульптора, не удержав любопытства.

Набросок углем изображал прекрасную девушку, и было в этом что-то новое. Возможно, измененная техника, эксперимент.

Но это был портрет не Мерит – Нефертити.

«Как странно исполняются желания», – подумала она, кутаясь в покрывало, чтобы унять вдруг охватившую ее дрожь.

Об этом ли она мечтала? В самом деле?