Мерит парила в пространстве, которое не сумела бы описать. Об этом ли говорили древние жрецы в погребальных текстах, повествуя о Дуате? Туманные ландшафты, переливавшиеся серым и лиловым и еще тысячами оттенков, для которых не было слов. Лабиринты пещер, которые не мог охватить взор. Источники живого пламени и тягучие воды вечности, по которым продолжала свой путь ладья Ра в часы, когда ее не видят смертные. Бесконечность, сжавшаяся в точку единственного мгновения, где сознание еще пытается воссоздавать привычные формы.

Меритнейт, жрица Серкет, осталась в гробнице. И вместе с тем часть ее – та, что была наделена ее ликом, та, что плескала сейчас призрачными крыльями – пребывала здесь. Ее Ба[41], часть ее души, созданная Богами, чтобы преодолевать пространство и время.

Она видела двух женщин.

Нефертити – но не та, что упокоилась в саркофаге. Этот образ был соткан из ослепительного золотого света. И в руках она держала светоч своей воли. Огонь горел ярко, упрямо, но клубящаяся вокруг тьма заставляла его дрожать, меркнуть.

Безымянная мертвая царица была здесь не трупом, не призраком, а самим воплощением порчи и разложения. Ее черты неуловимо расплывались, и Мерит вспомнила сбитые на ее изображениях гробницы лица. Должно быть, она уже сама не помнила, как выглядела при жизни. Бальзамировщики не сохранили ее тело для вечности, и душа не могла узнать. Темные щупальца были ее продолжением, жадно тянулись к Нефертити. И ее безликий шипящий голос звучал отовсюду:

– Ты – не Владычица. Ты лишь слабая глупая девочка, в жилах которой течет кровь древних. Твой будущий трон стоит на песке. Я распоряжусь этой властью куда лучше. Ну а ты… что ждало бы тебя там? Всеми отверженная. Принесенная в жертву мне… Так ты послужишь благу Та-Кемет. Для этого ты была рождена.

Образы вспыхивали вокруг, ярче сновидений. Безликие, шепчущиеся за спиной придворные. Сама Нефертити – лишь красивая кукла на троне, неподвижная и безвольная. Аменхотеп, смотрящий не с любовью – с омерзительным вожделением, словно хищник, готовый сожрать и после отбросить опустевшую оболочку. В этих образах его уродство было выражено, подчеркнуто особенно тщательно, и не было света в его взгляде.

Презрение в глазах царицы Тэйи, с которой ей никогда не сравниться. Оружие в руках жрецов Амона. Разочарование во взглядах отца и наставника. Отворачивающиеся друзья… и даже сама Мерит… Каждое сомнение, каждый страх царица превращала в разящий клинок, в яд, отравляющий душу.

Нефертити застонала, и светоч в ее руках понемногу мерк, осыпаясь искристыми песчинками в жадную ждущую пустоту.

– Нет… это не так… не так… – повторяла она, но ее шепот звучал все тише.

И тогда Мерит поняла. Она оказалась здесь не просто свидетельницей. Ее Ба, отброшенное сюда, в эту незримую битву, было подарком самой Богини.

– Нефертити! – прозвучал клич птицы, яростный звон, разбивающий ядовитый шепот. – Это все ложь! Ложь тени, питающейся твоим страхом!

Медленно мертвая царица повернула к ней свою ужасную личину. Ее улыбка рассекла маску зловонной прорезью.

– А вот и маленькая защитница. Жрица, продавшаяся древней твари из песков. Думаешь, хоть один мужчина может посмотреть на тебя с восхищением? Они видят лишь монстра. Чудовище, которое нужно держать на привязи!

Перед мысленным взором возник образ Тутмоса – не старого друга, но неудачливого любовника. Его руки, ласкавшие ее плоть, словно камень. Руки, желавшие придать ей другую форму, и глаза, силившиеся разглядеть в ней другое лицо. Каждое касание было словно удар резца, неотвратимо меняющий ее – больно, больно, больно…

Мерит взмахнула отяжелевшими крыльями, выныривая из этого морока.

И увидела Рамоса. Не того воина, который сражался сейчас в гробнице, заслоняя ее собой. Не того, кто помогал ей идти вперед сквозь мрак. Лицо этого Рамоса было искажено ненавистью и страхом. И слова, которые он не произносил прежде, сочились ядом:

«Ты стала чем-то другим. Я не знаю тебя, и это пугает… Ты несешь с собой кошмары ночи. Проклятия и яд».

– Моя Сила – это часть меня! – воскликнула она. – И я использую ее, чтобы спасти ту, которую люблю, как сестру! Если вы – все вы! – не в силах принять это… выбор лишь ваш. Но я не отрекусь.

Отвернувшись от сонма призраков, Меритнейт, жрица Серкет, обратилась к Нефертити.

– Я не оставлю тебя, как ты не оставишь меня. Она боится нас. Боится твоего света! Вспомни, кто ты!

В каждое слово она вкладывала воспоминания – их общие воспоминания. Залитые солнечным светом заводи Великой Реки и юркие рыбки в прозрачных волнах. Теплый ветерок в зарослях папируса и птицы, возвещающие о рассвете. Бег по крышам в Хент-Мине, прятки в зарослях сада. Звонкий смех и детские мечты. Рука в руке – маленькие ладошки и такие серьезные обещания.

«Я не оставлю тебя, как ты не оставишь меня…»

И тогда Нефертити улыбнулась, повторяя эти простые слова. Светоч в ее ладонях запылал ярче.

Мертвая царица взревела. Она стала воплощенной бурей, иссушающей все живое, обесцвечивающей всякую радость памяти. И каждый ее сокрушительный удар изматывал, заставляя саму суть содрогаться от боли. Но Нефертити и Меритнейт черпали силу друг в друге, понемногу заставляя отступать шепчущую тьму.

Словно со стороны, из невероятного далека, Мерит увидела собственное тело, замершее и беспомощное. Нити совсем истончились. Из носа потекла струйка крови, и кожа побледнела, как у мертвой.

Она видела Рамоса – уже не просто смертного воина, а воплощенную защищающую ярость. Каждый удар его клинка отсекал конечности, крушил хрупкие иссохшие черепа. И сейчас он защищал не фараона и царицу, не всю Та-Кемет. Он защищал ее – ту, которую мог бы назвать чудовищем.

Смелость соратника невольно передалась и Тутмосу. Его кинжал и резец были не так смертоносны, но бил он точно, превозмогая отвращение.

Анхаф склонился у саркофага Нефертити, непрестанно читая молитвы. Он опирался о камень напротив трупа царицы, и его руки дрожали от напряжения. Его свет почти не отпугивал стражей, защищенных доспехом мертвой плоти, но вроде бы ослаблял их. Придавал силу живым.

И на стенах, исписанных чудовищными рельефами, сонм порождений Серкет копошился смертоносным облаком, не пускал в этот мир силящихся вырваться тварей Дуата.

Рамос продолжал свой танец смерти. Хруст костей, скрежет металла сливался в ужасающую какофонию. Стражи не издавали ни звука, и это было даже страшнее. Мерит видела, что Тутмос ранен – кровь сочилась по его руке. Рамос берег ногу – одна из тварей рассекла ему бедро. Но никто из них не отступал, не подпускал стражей к неподвижной жрице. И хрипло повторял молитвы Анхаф, но его голос звучал все тише, и божественный свет понемногу мерк.

Там, на границе с Дуатом, с каждым ударом царицы угасали и силы самой Мерит. Жрица поняла вдруг, что их – всех их – недостаточно… Как ни велика была ярость, как ни безгранична смелость – они понемногу проигрывали. Смертные, бросившие вызов древнему проклятию, были обречены остаться в этой гробнице на границе реальностей навсегда.

Так больно… так несправедливо…

«Боги, еще бы хоть один шаг…»

В тот миг она услышала голос из мира живых. Хриплый, напряженный, полный неутолимой ярости.

– Держись же ты! Или будь мы все прокляты!

Воин кричал не ей. Он кричал на стражей, на судьбу, на себя самого. Вот-вот он мог пасть, сраженный стражами царицы, но его воля, его готовность стоять насмерть прорывалась сквозь границы миров.

И мертвая царица замерла, будто отвлекаясь.

Решение пришло вместе с новым видением. Хватит ли сил повторить?..

Усилием воли Мерит соединилась с самой собой в своем ослабевшем теле. Подползла к саркофагу и протянула руку подруге. Последним рывком сдернула с себя браслет Аменхотепа и надела на запястье Нефертити.

Потускневшее золото полыхнуло ярко – ярко, как светоч в руках будущей царицы, сражавшейся со смертью на границе Дуата.

Ее голос прозвучал торжествующим гимном, сметающим все сомнения и страхи:

– Я – Нефертити! И мое место – не здесь!

Взор Мерит расслоился – она видела одновременно и гробницу, и междумирье. Сияющая воля Нефертити, подкрепленная угасающими силами ее друзей и соратников, стала разящим копьем, нацеленным в самое сердце порчи.

А здесь, в стенах гробницы, Нефертити поднялась в своем саркофаге, воздела руку с сияющим браслетом фараона и с силой ударила, сокрушая череп мертвой царицы.

– Сгинь в небытие, где больше никто не вспомнит о тебе!

Ослепительная вспышка поглотила все. Оглушительный многоголосый вой, полный бесконечного отчаяния, заставил стены содрогнуться. Мумия на троне с шелестом осела бесформенной кучей праха, истлевших тканей и потускневших украшений. Венец с жалобным звяканьем покатился по каменному полу.

Замерли Стражи и в следующий миг тоже осыпались прахом. По гробнице пронесся легкий ветерок, и в нем Мерит послышался их вздох облегчения.

Свободны.

Древние плиты стали просто камнями, а зловещие изображения – всего лишь уродливыми росписями безумных художников древности. Проход в Дуат закрылся.

В гробнице воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым прерывистым дыханием победителей. Божественный свет погас, только от саркофага исходило мягкое золотистое сияние – искры, оставшиеся от только что свершившегося чуда. Чуда, сотворенного ими всеми.

Мерит судорожно вздохнула, улыбаясь сквозь слезы, чувствуя на губах солоноватый привкус крови. И улыбалась Нефертити, измученная, но торжествующая. Она знала, что им только что довелось пережить.

А потом перед глазами заплясали тени, и жрица обессиленно осела в мягкую милосердную темноту.