Двери распахнулись без единого звука, словно их вес был лишь иллюзией. Словно не прошло нескольких веков. Невольно Мерит замерла. Жрица знала, что они и без того переступили уже границы запретного, неведомого. Что весь путь, который они проделали, лежал где-то между Дуатом и миром живых, не принадлежал ни одной реальности до конца. Но сейчас ее охватил такой ужас, что она не могла бы сбежать, даже если бы захотела, – тело просто не слушалось.

Из глубины гробницы пахнуло нездешним холодом. А еще чем-то плотным и осязаемым, густым и приторным – тленом, увядшими цветами, дорогими, но давно сгнившими благовониями.

Было тихо, и мир лежал так недосягаемо далеко… не докричаться, не дотянуться. Мерит не слышала собственное сердце – только дыхание, тихое, прерывистое, хриплое. Не ее дыхание, и не дыхание ее спутников. Они четверо словно вдруг перестали быть живыми и настоящими. Оставалось только это нечто, обитавшее в глубине погребального зала. Это оно дышало, борясь за каждый следующий вдох…

Под ключицей кольнуло, и Мерит поняла, что все это время не дышала сама. В следующий миг рука Рамоса сжала ее запястье, и стало легче. Пальцы воина были холодными, но ладонь оставалась той же – чуть шершавой, крепкой, надежной. И хотя его лицо оставалось непроницаемым, жрица знала, что даже храброго командира Соколов сковывал этот приходивший извне страх. Они вторглись туда, где не было места жизни. Пришли забрать то, что неведомое нечто уже признало своим.

За спиной Анхаф хрипло зашептал молитву Амону, и угасающий бледнеющий свет разгорелся ярче.

Они стояли на пороге обширной погребальной камеры, которую Мерит уже видела прежде. Иероглифы на стенах, местами сбившиеся… или сбитые специально чьей-то решительной рукой, несущей забвение. Стены были покрыты искусными росписями, пугающими своей искаженной неправильностью. Сцены загробного мира были выписаны с ужасающей реалистичностью, и обитающие в Дуате твари казались ярче, сильнее Богов и Стражей Врат. Среди них то и дело появлялась фигура в белых одеждах – царица, чей силуэт Мерит видела в коридорах гробницы издалека. Но как жрица ни старалась, она не могла разглядеть лица – кто-то стер его, оставив лишь размытый пугающий отпечаток.

В центре зала стоял саркофаг из черного камня. Гранит или обсидиан – отсюда девушка не поняла. Его поверхность, казалось, поглощала свет. В саркофаге лежало хрупкое тело. Руки были уложены в погребальной позе царицы – одна вдоль тела, другая прижата к сердцу. Лицо осунулось, синие глаза, распахнутые от ужаса, остекленели, а губы не то шептали что-то беззвучное, не то жадно хватали воздух в каждом следующем вдохе. Сердце Мерит сжалось – она едва узнала свою подругу.

А над Нефертити, над саркофагом, на резном золоченом троне сидел труп в белых одеждах и драгоценностях. Тело давно истлело, иссохло в жарком воздухе, не тронутое ни руками бальзамировщиков, ни их благословляющими молитвами. Обтянутый коричневатой кожей череп в обрамлении заплетенных в сложную ритуальную прическу смоляных волос венчала золотая диадема с коброй-уреем. Пальцы с длинными загнутыми ногтями, украшенные перстнями, впились в подлокотники трона.

Безымянная забытая царица, не пожелавшая пройти очищение и необходимые погребальные обряды, невидяще смотрела в саркофаг. Крик замер у Мерит на губах, когда она разглядела черные дымчатые щупальца, полупрозрачные, словно дымок над факелами. Эти щупальца тянулись из груди мертвой царицы, протягивались через весь зал, точно паутина, и плотным коконом окутывали лежавшую в саркофаге девушку. Жрица не знала, видели ли это остальные.

Нефертити была бледна, как алебастр. Ее прекрасные черты казались чужими. Мерит видела, как нечто захватывает ее тело, саму ее жизнь и душу, замещает ее собой. Но подруга все еще боролась, находя в себе силы, благословленная Богами Та-Кемет.

– Нефертити! – воскликнула Мерит, и ее живой голос прорвался сквозь тягучий тлетворный воздух погребальной камеры, сквозь окутывавший всех их морок.

В черных глазницах зажглись мертвенные огоньки – царица услышала их. Труп не шевельнулся, и не дрогнули иссохшие губы. Голос, древний и многоликий, прозвучал не вокруг, а где-то внутри. И слова, будто черви, копошившиеся в мертвой оскверненной плоти, прогрызали себе путь сквозь разум.

– Вы пришли почтить возвращение своей Владычицы, смертные. Вы явились на торжество. На пиршество тела и духа. Станьте же моим угощением, подобно той, чье будущее отдано мне, принесено в жертву. Ибо теперь я обретаю плоть… и возвращаюсь…

Воля этого создания пригибала к земле. Мерит сама не поняла, как рухнула вдруг на колени, и то же самое произошло с ее спутниками. Они все слышали.

Тщетно взывал к Амону Анхаф, а Серкет будто отдалилась. Свет Сокрытого Бога изменился, стал не чистым, отгоняющим мрак и обитающих в нем тварей, а мертвенным, болезненным. Изображенные на росписях создания оживали, двигались, смотрели на незваных гостей, тянулись к ним.

Царица шелестяще смеялась.

– Ваши Боги оставили вас. Здесь есть только я, и все вы – во мне.

С усилием Мерит подняла голову. Увидела, как борется Рамос, силясь подняться и распрямиться, сбросить с себя невидимый груз. Видела, как Анхаф закрыл глаза и упрямо шептал молитвы. Видела, как Тутмос вонзил свой резец в сочленение плит пола перед собой и с силой сжимал, словно удерживаясь за жизнь. И видела Нефертити, сопротивлявшуюся, несмотря ни на что… Нефертити, которая была ей словно сестра. Которую она, Мерит, пришла спасти и вернуть Обеим Землям и их фараону.

Браслет Аменхотепа охватил теплом ее запястье, словно невидимая дружеская рука, протянувшаяся из шепчущей темноты. И сквозь древний первобытный ужас пробилась ярость. Ярость, выжигавшая дотла весь страх, как целительный яд Серкет выжигал мертвенный недуг. Богиня была здесь, рядом с ней, в самом ее сердце.

– Нет! – возглас Мерит прокатился по залу, и в этом простом слове была воля к жизни, противостоящая смерти. – Твое правление закончилось в песках забвения. Твой лик стерт даже с этих стен, и никто больше не произносит твоего имени. Ты не получишь то, что не принадлежит тебе! Ты – тень! Возвращайся в небытие!

Один за другим поднимались ее спутники, и жрица чувствовала жизнь, горевшую в каждом из них. Чувствовала их силу и поддержку.

Мертвая голова царицы качнулась. Угольки глаз полыхнули алым.

– Жалкая тварь… Твоя дерзость дорого обойдется тебе. И никогда ты не найдешь дорогу в Дуат – будешь вечно плутать во тьме и забвении, пока они не пожрут тебя…

Волна чистой сокрушительной ненависти ударила в Мерит. Это была даже не магия, не зловещая энергия, а словно само дыхание смерти, бесконечного отчаяния. Жрица отшатнулась, но устояла на ногах. Почувствовала, как из самых глубин ее сердца, от самых корней ее Силы, которую она открыла в себе в ту страшную ночь посвящения, рождается ответная буря. И сама Серкет гневалась в ответ на дерзкие слова древнего мертвеца.

– Анхаф, пусть свет сияет ярче золоченых вершин обелисков! – воскликнула Мерит. – Рамос! Тутмос! К саркофагу!

Рамос уже устремился вперед. Черные щупальца взметнулись, словно бичи, обвивая его ноги, сковывая движения. Но воин рубил ожесточенно, неистово. Рассеченные щупальца срастались, но он отвоевывал себе каждый следующий шаг.

Тутмос попытался подбежать к саркофагу с другой стороны, но его отбросило к стене. Полотно оживших росписей зашевелилось, и жуткие изломанные фигуры устремились к нему. В следующий миг скульптор вонзил резец в дышащий неестественной жизнью камень, и хор пронзительных голосов взвыл, завизжал, застонал.

Анхаф сделал несколько шагов вперед. Круг его света выхватывал его спутников, и тени, встававшие за границами, медлили подступать. Казалось, когда сияние касалось щупалец, они чуть замедляли свой яростный рост, вздрагивали, словно от боли, стремились спрятаться.

Мерит не медлила – уже шептала воззвание Богине, чувствуя, как холодеют на запястьях браслеты с изображением скорпионов.

Издалека прозвучал голос Рамоса – он словно почувствовал, что Богиня спросит со своей служительницы немалую цену.

– Меритнейт, не надо!

В его голосе звучал не приказ – мольба, страх не перед чародейкой, а за нее.

Но уже зазвучал в стенах гробницы тихий речитатив:

Мерит услышала десятки, сотни маленьких лапок, скребущих по древним камням. Те, кто мог бросить вызов тварям, изображенным на стенах гробницы, спешили на зов жрицы. Их панцири отливали металлической синевой, крепче любого доспеха, а на кончиках жал, словно крошечные звезды, сверкали капли яда, опасные даже для тварей Дуата. Их питала Сила жрицы Серкет. И Мерит не знала, насколько хватит этой ее силы…

– Нефертити! – закричала Мерит, вкладывая в крик всю свою Силу, всю свою любовь. – Я здесь. Мы с тобой. Мы не позволим ей забрать тебя! Помни, кто ты. Не она, забытая, безымянная, а именно ты. Избранная Богами будущая великая царица Та-Кемет! Сильная, прекрасная, любимая. Твой фараон призывает тебя. И я… я зову тебя, сестра моя…

Ее слова достигли цели. Взгляд Нефертити обрел осмысленность, а с губ сорвался стон, в котором были не только боль и ужас, но и усилие. Тонкие пальцы дрогнули – пока еще слабо, едва заметно – но потом сжались в кулаки.

Обессиленно Мерит оседала на плиты пола, чувствуя, как скорпионы – воинство ее духа – вступили в сражение.

Древняя царица взревела. Это был даже не звук, рассекающий смертный слух, а буря – ярость и боль, от которой задрожали стены. С потолка посыпалась пыль, и померкли изображенные там в вечной индиговой выси золотые звезды.

Из тенистых углов гробницы поднимались тени – Стражи царицы, так и не отправившиеся в Дуат. Не призраки – тела в погребальных пеленах, очищенные и заново оскверненные, замурованные в этих стенах. Древние мумии явились на зов своей Владычицы – шаркали, ползли, тянулись к живым.

Голос Рамоса звенел металлом. Командир Соколов не дрогнул.

– Анхаф, не прерывай молитву! Тутмос – со мной!

У Мерит не было сил даже вскрикнуть. Замедленно, словно в кошмарном сне, она видела изломанные фигуры, двигавшиеся к ним. Видела, как заслонил ее Рамос, заняв боевую стойку, выставив меч. Запоздало и Тутмос, превозмогая страх, встал рядом с воином плечом к плечу. За ними у саркофага побледневший от ужаса жрец читал воззвание к Амону.

В тот миг Мерит показалось вдруг, что ее вырвало из собственного тела, из самой ткани реальности. Она больше не видела ни погребальную камеру, ни своих спутников, ни призванный Анхафом свет.

Осталась только пустота.