Их время просыпа́лось вместе с песком. Страх – уже не перед чем-то потусторонним, а перед вполне явной перспективой умереть здесь – ударил в голову. Мерит чувствовала, как ступни уже увязают в песке.

– Тутмос! Стена! – рявкнул Рамос, упираясь плечом в надвигающуюся на них каменную громаду. Его мускулы бугрились от нечеловеческого напряжения, но тщетно.

Тутмос, замерший с расширившимися от ужаса глазами, сбросил оцепенение. Метнулся к механизму, откуда сыпался песок. Его пальцы, дрожа, скользили по каменной кладке, выискивая зацепку, рычаг – хоть что-нибудь.

– Не могу. Здесь ничего нет!

Песок сыпался все быстрее, уже добравшись до колен. Стены сближались с оглушительным скрежетом.

Анхаф прижался к стене, закрыл глаза. Его губы шептали древние слова. Он провел ладонью по поверхности стены, и в следующий миг под его пальцамивозникла тускло-зеленая мерцающая вязь иероглифов. Вспыхнула – и тотчас же погасла, но Мерит успела различить образ. Усир, восседающий на троне. Владыка и защитник мертвых, правитель Дуата. Фараон золотого века, когда Та-Кемет правили Боги.

– Где-то здесь! – Тутмос указал на тающие знаки. – Нужно дополнить узор!

Повинуясь инстинкту, Мерит рванула вперед, увязая в песке. Сбивая пальцы в кровь, нащупала иероглифы на стене и вдавила в них даже не перстень со скарабеем – золотой браслет фараона с кобрами-уреями, защитницами трона. Узор снова вспыхнул и погас.

И воцарилась тишина. Поток песка иссяк. Стены замерли. Мерит слышала только дыхание свое и своих спутников – тяжелое, прерывистое. С трудом она могла осознать, что это место едва не стало и их гробницей тоже.

Несколько мгновений они стояли, зажатые в каменном мешке, чуть ли не по пояс в черном песке. Огонек факела трепетал, разгоняя тени, которых было здесь гораздо больше, чем гостей.

Рамос пришел в себя первым. Отер со лба пот.

– Все… целы?

Сил отвечать не было – все только кивали. Тутмоса ощутимо трясло. Мерит с трудом вытащила из песка руку, сжала и разжала онемевшие пальцы. Мысленно поблагодарила Аменхотепа за его чудесный амулет. Браслет тускло мерцал, отражая даже не огонь факела – далекий солнечный свет, которого здесь не было.

– Идемте, – хрипло сказал Рамос. – А то вдруг снова начнется…

С трудом они выбрались из песчаной ловушки. За остановившимися стенами был узкий, вырубленный кем-то лаз с едва обработанными сводами, лишенными росписей и священных текстов. Ужас висел над ними почти зримой и осязаемой пеленой. Но теперь их охватило чувство общности – словно все противоречия померкли перед лицом смерти.

Пробираясь все глубже, Мерит не могла избавиться от ощущения, будто они спускаются в самое чрево древнего чудовища. И каждый шаг мог стать последним. Тревога нарастала – мрачный предвестник беды. Но бед их ждало великое множество…

Словно в кошмаре, она видела, как пол внезапно ушел вниз, обратившись в гладкий наклонный желоб. Они заскользили вниз, прямо на заостренные колья, упираясь в стены, сдирая в кровь ладони, чудом останавливая падение. Тутмос, оказавшийся с краю, когда стена тоннеля оборвалась, сорвался, чудом уцепился за кладку. Мерит услышала его пронзительный возглас, но не успела. Рамос устремился к скульптору, схватил его за руку прежде, чем тот успел сорваться. Вместе они выбрались на каменный пол, который выглядел уже более надежным и не пытался уйти из-под ног.

Но не успели они отдышаться, как из щелей в стенах вырвался едкий дым – словно священные благовония истлели за много веков, обращаясь ядом.

Сквозь удушающий кашель Мерит пропела воззвание своей Богине:

И тотчас же стало легче дышать. Жрица устало осела на камни. Ее спутники, изможденные, но живые, пытались откашляться. Рамос благодарно улыбнулся, протянул ей руку, помогая подняться.

– Ловушки для живых, – пробормотал Анхаф. – Ловушки для мертвых… Мы ведь где-то на границе.

Мерит обернулась на его голос и судорожно вздохнула. В темноте за его спиной снова мелькнул женский силуэт в белых одеждах. На этот раз жрица разглядела и золотой венец, украшенный уреем. Глаза женщины пылали, а лицо казалось искаженным, как у тех странных созданий, встретивших их в самом начале. Миг – и видение исчезло. Жрица не решилась рассказать об этом своим спутникам.

Медленно они двинулись дальше. Узкий проход оборвался, выводя их в темный зал. Потолок уходил высоко вверх несколькими пирамидальными колодцами. Свет факелов спугнул обитавших здесь тварей. Летучие мыши были частыми жителями заброшенных гробниц и пещер, но эти отличались. Белые, слепые, с клыками острыми, словно иглы, они сорвались вниз с пронзительным скрежещущим визгом. Мерит едва успела вскинуть руку, чтобы заслониться. Почувствовала, как чиркнули по коже зубы тварей, рассекая до крови.

Рамос рубил их мечом. Тутмос отмахивался резцом и кинжалом. Анхаф снова прочел воззвание Амону, и зал озарился потусторонним светом. Летучие мыши, попавшие в круг, метались, спешили прочь, стараясь скрыться в темноте коридоров. Их писк еще долго отдавался эхом в ушах.

Мерит посмотрела на свои руки, на которых не осталось живого места. И ее спутники тоже были все в мелких ранках.

– Ты… цела? – тихо спросил Рамос, и сквозь усталость в его голосе она слышала подлинную заботу.

Девушка лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Посмотрела на его перепачканное пылью и кровью лицо, на короткие, мокрые от пота волосы. Глаза горели тем же непокорным огнем, но для нее – только для нее – в этом взгляде промелькнуло тепло. Сейчас перед ней был не командир элитной стражи царицы, не друг, отвернувшийся от ее Дара. Это был воин, защитник.

Ее защитник, готовый заслонить Мерит от беды теперь и впредь.

– Нельзя здесь оставаться, – пробормотал Тутмос совсем рядом и кивнул в темноту за границами круга.

Показалось или там в самом деле скользили чьи-то изломанные силуэты? Плоть на их угловатых костях выглядела оплавленной, лица были развернуты назад. Или это просто тени искажались во мраке и Мерит видела то, чего не было? Но, судя по бледному лицу Анхафа, он тоже видел их. Его губы беззвучно повторяли воззвание Амону. Мысль о том, что свет мог погаснуть, вселяла настоящий ужас. Ведь тогда не останется никаких преград и придут те, кто обретался здесь, на границе мира живых и мертвых…

Рамос тронул жрицу за руку, выводя из оцепенения.

– Не смотри туда, Меритнейт. Посмотри на меня, – тихо попросил он, и девушка поймала его взгляд. Живой, настоящий. – Куда идти дальше?

С благодарностью жрица кивнула, прислушалась к ощущениям. Мысленно тронула нить, ведущую ее к подруге. Жестом она поманила всех за собой. Вместе они пошли дальше, держась ближе к Анхафу и его светочу, отпугивавшему таящихся в этих стенах древних тварей.

Что-то выло на разные голоса, и эхо подхватывало вой, дробило, преломляло, унося дальше, глубже. Мерит старалась не вздрагивать, думала о том, проделала ли и Нефертити весь этот путь, или им сейчас приходилось идти в обход сквозь искаженное пространство некрополя.

Потом снова стало тихо. Они оказались в просторном зале, украшенном росписями. Посреди возвышался каменный блок, испещренный иероглифами. Жертвенный стол вроде тех, на которых жрецы режут животных, а бальзамировщики готовят тела для вечности. Мерит показалось даже, будто на каменной поверхности она различает темные подтеки. Но сейчас там расположилось несколько предметов: золотой с лазуритом скипетр фараона – крюк Усира, потускневшее серебряное зеркало с ликом Богини Хатхор и простая глиняная чаша, красноватая с черным верхом, как те, что принадлежали эпохе до объединения Та-Кемет.

– Не трогайте, – сразу же предупредил Анхаф, хотя никто и не собирался. – Я читал о таком. Испытание. Выбор. Если взять правильный предмет – откроется путь. А неправильный… – Он не договорил, но все поняли без слов.

Они окружили камень.

– Жезл, символ власти, – тихо сказал Тутмос. – Зеркало – то, что читает самое сердце. Чаша… жертва?

– Или милосердие, – возразила Мерит. – Принятие даров.

Лицо Рамоса оставалось непроницаемым.

– Мы не можем знать наверняка. Что, если все варианты верные?

Жрица не знала, что заставило ее протянуть руку. Она вспоминала свет солнечной ладьи, освещающей все от скромного до великого. Вспоминала свою клятву Серкет. Вспоминала их дружбу с Нефертити, выкованную задолго до столицы и дворцовых интриг, до царского трона и даже до благословения Хатхор, этого мучительного дара…

– Чаша, – сказала она. – Дар. Жертва во имя жизни.

– Мерит, нет! – Рамос перехватил ее запястье, но, когда их взгляды встретились, девушка прочла в глазах воина не приказ. Не недоверие. Страх – за нее.

– Я чувствую, что так правильно, – просто сказала она.

Доли мгновения в нем боролся долг, недоверие к чародейству Серкет и нечто новое, пока не облеченное в слова. А потом медленно, будто против воли, он разжал пальцы.

– Я верю тебе.

Мерит подхватила чашу.

Ничего не произошло.

Миг.

Второй.

И снова где-то в глубине коридоров прозвучал чей-то протяжный потусторонний крик. А потом каменный блок с тихим скрежетом начал опускаться в пол, открывая новый проход, плавно уходящий вниз.

Рамос посмотрел на нее так, что у Мерит невольно перехватило дыхание. К проходу он направился первым.

– Вот и все, – прошептал Анхаф. – Сердце оскверненной гробницы.

Дрожащей рукой он указал на письмена, тянущиеся по стенам, перемежавшиеся знакомыми изображениями Богов и Стражей Дуата. Кое-где различим был силуэт женщины в белых одеяниях, с венцом царицы, украшенным уреем. Но лицо ее было словно выскоблено, а в защитном круге шен не осталось имени.

Мерит прошла немного вперед. Ее взгляд выхватывал строки, даже те, что были уже тронуты безжалостным временем, и сердце заколотилось сильнее. Тихо она прочитала вслух:

– В моей воле не пройти очищение, ибо не верю я рукам бальзамировщиков, служителей Инпу, и словам певцов Усира, обещающим справедливый суд.

В моей воле остаться здесь, в этих стенах, бродить по этим залам, даже когда имя мое будет забыто, а тело истлеет.

Кровь древних цариц пробудит меня, побежит по моим жилам,

И вернусь я живая и обновленная, оставив здесь саркофаг чужой плоти…

– О Боги! Нефертити… – выдохнула Мерит и устремилась вперед, к запечатанным дверям.

Рамос и остальные поспешили за ней. Смесь ужаса и решимости наполняла сердце жрицы, когда она протянула руку.

Браслет Аменхотепа потеплел, поймал блик далекого невидимого света, и печать раскололась.