Не считая тех, кто ночью нес дозор, Биру просыпался первым.

Совершив утренние дела – помочившись, умывшись, заплетя волосы в хвост и приладив пряди маслом, подровняв в мутном зеркале усы и бороду, – он занялся телом. Прыгал на месте, пока не сбивалось дыхание, приседал и отжимался, растягивал руки и ноги, разгонял по жилам ки, давя на определенные точки, пока на них не оставался след от ногтя, и только потом брал в руки катану. Затем следовала медитация, а иногда Биру даже успевал черкнуть пару строк в дневник.

В это утро он успел лишь размяться. Нужно было как можно скорее убраться из Укири в Земли Раздора, остальное зависело от Аяшике. Биру – наверное, единственный из всех – подозревал, что Аяшике правда не знает своего настоящего имени. Но накануне Соба дал ему свое грибное зелье. Помнится, прошлый пленник на этих грибах вывалил все, что от него требовалось. Правда, когда очнулся, едва не откусил ухо Танэтомо, а потом размозжил себе голову о камень…

Сегодня все решили встать раньше, чем просил Хицу: кто-то занялся завтраком, кто-то приводил в порядок одежду и оружие. Один Аяшике храпел, словно спал в собственном доме, а не в лесу.

Когда Биру уже отходил от лагеря, чтобы побыть в уединении, его окликнул Соба:

– Хайку, Биру!

Тот растерялся: как он в такой спешке разложит писчие принадлежности и выведет стихотворение с тщательностью, какую Соба обычно требует? Биру не был хорош в поэзии и каллиграфии, и не мог быть хорош: если изъясняться за эти годы он научился, то пользовался кистью по-прежнему не лучше ребенка.

Соба заметил его сомнение и подтвердил с безжалостной ухмылкой:

– Каллиграфией займемся позже. Расскажешь вслух. Не смей возвращаться без хайку!

Вообще-то Биру хотел разгрузить ум короткой медитацией, но мало что может сравниться с гневом Собы. Биру не сочинял с самой зимы и успел напрочь забыть, сколько слогов должно быть в хайку.

Пустынный север Укири был суров, но живописен. Блики молодого солнца резвились на волнах, которые будто бы пытались поднести поближе к берегу россыпь мелких необитаемых островов. По камням суетливо бегали крабы, потревоженные размашистыми шагами буракади. Но этого простого, нежного утра Биру перед собой не видел. «Пять, шесть, семь? Или пять, семь, семь? Или не семь вовсе?» – беспокоился он, пытаясь вспомнить свои предыдущие хайку. Отчаявшись, Биру уселся на камень и подставил лицо соленым брызгам. Все, что этот край дарил своим детям по праву рождения, чужаку доставалось с трудом.

– Пять, семь, семь? Может, семь, семь…

– Пять, семь, пять, – вдруг прозвучал ответ.

Судя по внешнему виду, не так уж и нежился Аяшике в своем грибном сне: лицо казалось еще более одутловатым, глаза покраснели. Покраснел и Биру:

– Что ты здесь делаешь? Кто разрешил?

– Остынь, рыбоглазый. – Аяшике искренне удивился его раздражению. Он указал на свои ноги: голени были связаны, он мог лишь семенить. – Этот ваш монах, Соба, разрешил мне прогуляться. Решил, видимо, извиниться за свой чай.

– А что чай? Тебе что-то снилось? Гейши, как говорил Соба?

– Я похож на человека, которому снились гейши? – фыркнул Аяшике. – Нет, ничего мне не снилось. Я просто паршиво спал. Башка раскалывается, а они там галдят. Можно я посижу тут с тобой?

Он выбрал «пятую ступень» речи – так говорят со знакомыми или показывают свое расположение. Из всех особенностей языка Острова «ступени» Биру ненавидел больше всего: их было семь, и порой перепутать ближайшие – значило потерять голову. Но в чем-то эти ступени и помогали, как сейчас: раньше Аяшике использовал с Шогу шестую, а то и последнюю, ступень презрения. Но и тогда, и сейчас был будто бы… искренним? Аяшике выглядел несчастным, и Биру устыдился. Он и раньше замечал, что Аяшике обращается к нему чаще, чем к остальным. Хотя к черту мягкосердечность: наверное, хитрый дознаватель просто рассудил, что Биру самый тупой и доверчивый из Шогу, что было недалеко от правды.

Теперь они сидели вместе, молча: Аяшике созерцал поднимающееся из дымки солнце, Биру все думал о слогах и с удивлением обнаружил, что Аяшике был прав. Пять, семь, пять.

– Спасибо. За слоги. Как ты понял, о чем я думал?

– Мысли твои прочитал.

Биру вскинул брови, но Аяшике сипло захихикал.

– Какой же ты смешной! Чего еще может быть пять и семь? И как, получается?

– Да, – соврал Биру. – Соба отличный учитель. И Хицу тоже. И Маття. Мы часто сочиняем хайку все вместе, когда есть время. Один придумывает задание, а другие пишут. Потом Хицу предлагает выбрать несколько победителей: если получилось неблагозвучно, он может похвалить за донесенную мысль…

– Как мило, – скривился Аяшике. При упоминании Хицу вся его приветливость куда-то испарилась. – Что еще делаете, когда не нужно красть и убивать людей?

– Мы никого не… эй!

– Скажешь это моим слугам или тем мати-бугё, которых вы убили, когда попадешь в свой ад!

Биру не заметил, как вскочил на ноги. Аяшике неуклюже поднялся следом, пытаясь не запутаться в веревках. Биру терпеливо подождал, пока он распрямится, чтобы проорать:

– Ты пришел, чтобы унизить меня и моего господина?!

– Нет, я не этого хотел. Но знаешь, трудновато сдержаться, когда тебя вырывают из твоей жизни, убивают твоих слуг, тащат четыре дня через лес, не пытаясь ничего объяснить, и опаивают дурманящей дрянью, но при этом того, кто все это придумал, поливают медом!

– Твоя песенка уже была спета. Ты и сам знаешь, что Тайро перестал в тебе нуждаться!

Аяшике вытаращил глаза. Задело. Притом слова Биру не были правдой: набожная дочь Тайро говорила, что Аяшике уже не тот, но не упоминала, что его собираются отстранять от дел. Похоже, Биру успел изучить его слабости и страхи, и удар оказался точным, как выстрел Танэтомо.

– Да как ты… Да что ты… Ты ничего не… – рычал Аяшике в ярости, пока его ногти расчесывали локти в кровь. Биру раньше не замечал, что на волосатых руках пленника не осталось живого места – сотни старых шрамов и свежих царапин. Аяшике зажмурился, согнулся, словно его пронзила боль, обхватил себя за бока и сдавленно прошептал уже не Биру, а себе: – Заткнись, заткнись…

Биру усадил его, принес в ладонях морской воды и побрызгал в лицо. Аяшике успокоился и затих. Как он ни пытался это скрыть, Шогу сразу заметили, что он страдает какой-то душевной болезнью. Дочь Тайро говорила, что дело в пьянстве, но Соба и Хицу знали, что не в нем. А знает ли сам Аяшике?..

Пора было возвращаться: мало ли что сделает с собой безумный пленник, да еще и после напитка Собы. Но пленник внезапно взмахнул рукой в сторону моря:

– Смотри!

Биру неохотно обернулся, на всякий случай сжав предплечье Аяшике, – вдруг это уловка? Но пленник не врал. От островов к берегу плыл какой-то предмет. Его можно было принять за большую корягу, но двигался он быстрее ленивых волн. Если это морской дракон – драконов Биру никогда не встречал, – то песенка их спета. Аяшике со связанными ногами далеко не убежит, а Биру не позволит себе явиться живым к Хицу, потеряв пленника. Придется биться с драконом голыми руками.

Существо выбралось на берег. Нет, не дракон: крупное, но короткое косматое тело на крепких ногах не имело ничего общего со змеиным. Огромный пес? Зверь отряхнулся, подняв тучу брызг, и, торжествуя, хрипло взвизгул. Аяшике засмеялся, и зверь сначала повернул к ним большие треугольные уши, затем всю голову и застыл в том же трусливом недоумении, в каком пребывали они.

– Вепрь выплыл из волн! – сдавленно хихикал Аяшике.

Вепрь, словно услышав и вспомнив, зачем он здесь, встрепенулся и решительно затрусил в сторону леса. Аяшике и Биру молча наблюдали, как вепрь ускоряет шаг, цокая копытцами о камни и распугивая крабов, и теряется в дымке. Биру тоже не сдержал смеха:

– Что за странное утро!

– Я вспомнил имя.

Смех оборвался. Признание стоило Аяшике огромных трудов. Боясь напугать, Биру сказал как можно мягче:

– Теперь ты готов поговорить с Хицу! Если ты правда вспомнил, клянусь – он все расскажет!

Обросший щетиной подбородок Аяшике склонился к груди, затем медленно поднялся. Этот нерешительный кивок взволновал Биру не меньше, чем приплывший вепрь. Как долго Хицу ждал этого – куда дольше, чем четыре дня, что Аяшике идет с ними! Биру и сам сгорал от нетерпения.

В лагере Биру велел дать пленнику щедрый завтрак, пожертвовав собственным, и послал Танэтомо за Хицу. Волнение выдало Биру, и Шогу стали подтягиваться поближе.

– Эй, Биру! – Соба упер руки в бока, напустив строгий вид. Кажется, его одного не волновала суета: – Я, кажется, сказал, чтобы ты не возвращался без трех строк!

– Прости, Соба-сенсей, – улыбаясь, ответил Биру, склонился к уху монаха и прошептал:

– Вепрь выплыл из волн.

Что за странное утро!

Я вспомнил имя.

– Первый сон я увидел, когда вы связали меня в доме банщика.

Биру не мог поверить своим ушам. Внутренне он готов был к тому, что в последний миг Аяшике глумливо прокричит: «Ага, купились, болваны?» Но Аяшике не передумал. Он говорил ровно, так, что новое сомнение стало грызть Биру: воображение у Аяшике такое, что он может запросто выдумывать на ходу…

Хицу сидел напротив Аяшике и тоже казался спокойным, но Биру хорошо знал, что господин с трудом сдерживается, чтобы не начать трясти ногой и ерзать. Как и всегда в присутствии Аяшике, Хицу носил соломенную шляпу, за которой не было видно лица. Возможно, сегодня – тот день, когда он ее снимет.

– Во сне я был уважаемым самураем и знаменитым лучником. Шел поединок, на котором мне нужно было показать умения перед сёгуном Райко, Белым Драконом. Но я подвел сёгуна. Я промахнулся. Я собирался заплатить за ошибку жизнью и уже готов был совершить сэппуку, но сёгун остановил меня. Он заявил, что в том не было моей вины, что уже долго меня точит недуг тоски, а разбрасываться жизнями он не может. В качестве кары он лишь отрезал мне палец, чтобы я больше никогда не мог стрелять из лука.

Аяшике поднял правую руку, показывая то, что они все и так уже видели: пустоту между указательным и безымянным.

– Проснувшись, я не вспомнил имени, да и сон вскоре выветрился, потому что… – Тут он запнулся, удерживая себя от колкости. Дзие помог:

– Потому что таковы были обстоятельства.

– Положим, – с усилием согласился Аяшике. – Больше я снов не видел, но сегодня – спасибо вашему чудесному чаю, – мне пришел еще один. И с этим, новым, я наконец вспомнил и прежний, про стрельбу… Короче говоря, ночью я снова был тем самураем и узнал, что сёгун отправляет меня за исцелением к некому другу. Это мне рассказал Цуда Нагара, который, насколько я знаю, сейчас самый могущественный даймё Гирады, почти сёгун. Это так?

– Это так, – подтвердила Маття, впервые заговорив с Аяшике.

– Я в сопровождении отряда самураев должен был отправиться к… Гаркан и все боги, это безумие… к дракону, Шаэ Рю. Великому Хранителю Гирады. И тот должен был меня исцелить.

Над поляной разнесся шумный вздох. Все знали эту историю, даже Биру, но слышать ее из уст самого Аяшике было дико, словно теперь и они выпили грибного чая.

– Сам Шаэ Рю! – не сдержался Танэтомо и, густо покраснев, закусил руку, но никто не обратил на него внимания.

– Кто еще тебя сопровождал? – спросил Соба резче, чем стоило бы.

Аяшике ответил не сразу:

– Манасунэ Юки, вдова сына сёгуна.

Нога Хицу задрожала.

– Потом на наших лицах нарисовали печати, которые должны были пропустить нас в земли Дракона. Больше я ничего не помню.

– Точно не помнишь? Что стало с Юки? – надавил Соба.

Переусердствовал, подумал Биру. Аяшике посмотрел на Собу с опаской:

– Да точно, точно! Больше ничего! Сон оборвался на этих печатях, клянусь!

– Но ты говорил, что вспомнил имя, – тихо подсказал Хицу.

– Да… Иношиши Манехиро. Так звали самурая, которым я был во сне. Вы это хотели услышать?

Хицу не ответил, а другие Шогу не смели ответить за него. К удивлению Биру, молчание нарушил резкий, как взмах клинка, голос человека по имени Фоэ:

– Да. Ты Иношиши Манехиро.

Аяшике уставился на Хицу, ожидая обещанных объяснений, но тот сидел не шевелясь. Чего он ждал, тратя драгоценное время? Знал, что Аяшике о чем-то умолчал? Чувствовал ложь? Но когда Соба открыл рот, чтобы поторопить, Хицу заговорил:

– А теперь я расскажу тебе, что было дальше. То, что ты утаиваешь или правда забыл. Вы отправились в Изнанку, в Земли Шаэ Рю, – туда, где не должен звучать человеческий голос, а траву не должна приминать человеческая стопа. Печати позволяли вам не встречать на пути препятствий. Самые страшные ёкаи расступались перед вами, потому что знали: вас послал Райко, а тот дружен с Шаэ Рю. Но потом что-то случилось. Никто не знает, добрались ли вы до Шаэ Рю… Видишь ли, не осталось никого, кто мог бы рассказать, что именно произошло. Тела убитых самураев вынесло на берег моря несколько дней спустя. А Юки… печать не уберегла ее – ей отсекли голову.

Теперь не дышал Аяшике.

– Голову Юки принес в столицу тэнгу, желавший обменять ее на что-то, саке, наверное, неважно. Не нашли лишь тело Манехиро.

– Ты думаешь, это я… Манехиро убил Юки?! – воскликнул Аяшике.

– Печать хранила ее от любых демонов. Никто в Изнанке не мог и пальцем ее тронуть.

– Откуда вы знаете, что Манехиро не погиб с остальными? Может, его тело сожрали кабаны!

– Так вот же ты! – хохотнула Маття, и остальные тоже сдавленно рассмеялись.

Подождав, пока Шогу успокоятся, Хицу добавил:

– Да, все думали, что ты сгинул. Но тэнгу, который принес голову Юки сёгуну, упомянул, что ты обезумел и исчез. Сложно иногда понять, что имеют в виду тэнгу, ты сам знаешь. Сёгун решил, что ты обезумел еще до встречи с тэнгу, убил товарищей и исчез. Но другие рассудили, что ты сошел с ума уже после убийств. Так думал и я. Десять лет я мечтал найти тебя… И вот ты здесь.

– Но зачем мне было их всех убивать? В моем сне я не испытывал ненависти к Юки… Я не понимаю!

Никто ему не ответил.

– Так вот зачем вы меня украли… Вы хотите казнить меня… – Аяшике сжался, точно ожидал удара. Собрав всю храбрость, он опустился на колени и подполз к Хицу, скуля: – Я не помню всего этого, клянусь! Я не мог убить ее, у меня… у Манехиро не было таких желаний! Он не нападал… а голова… Я рассказал вам все, что знал!..

Хицу положил руку на его плечо.

– Я верю, что ты не помнишь. – Он дождался, когда Аяшике осмелится поднять на него взгляд, и снял шляпу.

Стоило бы, наверное, побеспокоиться о пленнике, подумал Биру. Слишком много потрясений для одного дня, а он и так не в себе – выдержит ли сердце? Аяшике не мигая смотрел в лицо Хицу. Тот сказал:

– Я вижу, что ты не врешь. Но сейчас – скажи: ты узнаешь меня?

– Да, – прошептал Аяшике. – Кадзуро…

– Не совсем, но близко. Кадзуро был моим отцом, а Юки – матерью.

Аяшике лишь немо открывал рот, как рыба, вытащенная из воды. В его голове наверняка возникла самая ужасная из догадок: его украли, чтобы наказать за преступление, о котором он даже не помнит и которому нет доказательств! Но перед ним – сын той, в чьей смерти он может быть виновен, и в представлении таких, как Аяшике, этого достаточно для смертного приговора. Руки Аяшике сплелись и в мольбе взлетели к Хицу:

– Прошу, не убивай меня! Как я могу ответить за то, чего не совершал? Я ничего не помню! Я просто Аяшике, недостойный, жалкий Аяшике, чиновник Оцу, я…

– Не перегибай, – невесело рассмеялся Хицу. – Ты ведь узнал мое лицо, хоть и принял за Кадзуро. Откуда бы жалкий Аяшике знал великого Кадзуро? Нет, тут нет ошибки. Ты – Иношиши Манехиро, Вепрь, Великий Лук Гирады и любимый вассал моего деда, сёгуна Райко. Дослушай историю.

Аяшике вжал голову в плечи, будто надеялся, что так никакой клинок не рассоединит ее с шеей.

– Когда Манехиро исчез, а голову Юки принесли сёгуну, тот впал в черную тоску, подобную той, какая терзала Манехиро. Тем временем Укири втайне собрала новое войско. Грянула последняя Бойня Сестер. Гирада потерпела унизительное поражение, а Укири снова обрела независимость. Сёгун и его жена совершили сэппуку. Моих братьев и сестер – внуков сёгуна – казнили у меня на глазах. Цуда Нагара сумел спрятать меня, последнего потомка Белого Дракона, и воспитывал как собственного сына. Я долго скитался по Острову, думая, как отомстить Укири, но Гаркан открыл мне другой путь. Я должен, подобно тебе, прийти к Шаэ Рю и попросить, чтобы он помог мне возродить дело моего деда. Собрать все земли Острова, объединить Гираду и Укири и прекратить войны. Шаэ Рю точно не откажет мне, не осквернит памяти своего друга Райко. Но дело в том, что в живых не осталось никого, кто знал бы дорогу к владениям Великого Дракона. Никого – кроме тебя.

– Так, значит… вы не собираетесь меня казнить? – глупо спросил Аяшике. Казалось, все остальное он пропустил мимо ушей. Гибель дома Райко, судьба Укири и Гирады, великая мечта Хицу, от которой у Биру и остальных Шогу перехватывало дух, Аяшике нисколько не волновали, когда его собственная жизнь висела на волоске. – Вы не будете меня убивать?

– Мне не нужна твоя смерть. Мне нужна твоя жизнь. Настоящая, а не то, что ты зовешь ею сейчас. Жизнь Манехиро. И чтобы вернуть ее тебе, я сделаю все, что в моих силах. А ты приведешь меня к Шаэ Рю.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Жизнь в Земле Гаркана подчинена бесконечным правилам, церемониям и ритуалам. Свод этих правил не уместился бы в тысяче книг. Любое действие надлежит совершать по особому уставу; тот, кто не соблюдает устав, рискует быть изгнанным из общества и лишиться положения и всех благ, а иногда и головы. Каждый элемент облачения и убранства домов имеет свой смысл. Человеку, не впитавшему это знание с молоком матери, выучить обряды не удастся и за сто лет.

Язык тоже подчинен правилам приличия: в нем есть семь ступеней вежливости, и порой ошибиться со ступенью – все равно что подписать себе смертный приговор.

Для того чтобы понять, как обращаться к человеку, нужно для начала знать, что это за человек, поэтому, несмотря на вежливость, гирадийцы и укирийцы – сплетники и болтуны, каких свет не видывал. Стены их домов сделаны из бумаги – хранить секреты тут непросто, поэтому каждый с детства привык носить воображаемую маску, чтобы скрывать истинные мысли. Учтивость, улыбки и поклоны в этом проклятом краю неискренни. Поэтому никакому чужаку не стать частью Богоспасаемого Острова. Для местных мы навсегда останемся варварами, если, например, во время приветствия забудем сделать легкий кивок или не опустим глаза в нужный момент…»