– Вставай, лентяй!

– Хорошо тебе говорить! Ты-то можешь весь день нежиться, пока хвосты не отвалятся!

– Именно этим я и собираюсь заниматься. Завидуешь?

Цукуми потянулась, давая Аяшике насладиться видом ее тела. Он мог бы вечно смотреть на эти изгибы, но один из хвостов кицунэ ощутимо шлепнул его по заду, заставляя встать на ноги.

От важных дней Аяшике отвык. Его дом располагался недалеко от Одэ – это было временное пристанище, пока ему не возвращены владения Иношиши. Третья Бойня закончилась год назад, и никто бы не позавидовал чиновникам, которым приходилось разбираться с бывшими укирийцами, свежетитулованными самураями и семьями павших.

Как бы ни был влиятелен Иношиши Манехиро, ускорить это дело он не мог – да и не хотел. От проживания в Синем Замке он вежливо отказался и ни разу об этом не пожалел – небольшой дом на окраине Одэ позволял быстро явиться к Нагаре и в то же время оставаться вдали от дворца. Аяшике наслаждался простотой, зная, что скоро придется снова влезть в шкуру Вепря. Он получил покой, но обещал исполнять долг: показывать, что за спиной Дракона по-прежнему стоит верный Вепрь, и продолжать свой род, но не более того. Нагара принял его условия с облегчением: союзникам и вассалам в обмен на верность он наобещал немало. Манехиро, не попросивший ничего, кроме тихой жизни вдали от дворца, избавил даймё от очередной головной боли.

– А потом у тебя будет еще один важный день, – ворковала Цукуми, глядя, как Аяшике расчесывает волосы, усы и бороду, – когда ты вернешься в дом своих предков. А потом – еще один, когда приведешь в него невесту…

Аяшике хмыкнул: его свадьба с племянницей укирийского тайко, лично казненного Нагарой, откладывалась уже четыре раза, а кицунэ упоминала о ней по двадцать раз в день.

– Ты так и не рассказал, какая она! Красивая? Конечно, красивая, раз ее отдали тебе, а не какому-то чурбану из Земель Раздора. Наверное, красивее, чем какая-то там старая глупая Цукуми с волосатыми хвостами…

– Да уж! Надеюсь, у нее хвосты не волосатые, – серьезно сказал Аяшике и едва успел увернуться от полетевшей в него чашечки саке. – Прекрати! Я объяснял уже тысячу раз! У Исицунэ и Томоэ скоро родится ребенок, и ему нужен будет…

– Поросенок. Такой же, как Манехиро для Кадзуро. Великая честь!

Цукуми с одинаковой легкостью возносила его на небеса и лишала душевного равновесия. Поначалу Аяшике думал, что отвык от общения с женщиной, потом решил, что это сила ёкая, но в конце концов сообразил, что Цукуми просто озвучивает то, о чем он сам старается не думать. Она не боялась об этом рассуждать, как могла бы другая женщина. Аяшике не отошлет ее прочь, если не хочет лишиться этих страстных ночей… или головы. О да – он не хочет.

– Я не желаю ребенку такой судьбы. И потому буду просить всесильную Цукуми-сан об одной крошечной услуге.

– О мудрый Манехиро-сан, о какой же?

– Для нее это не составит никакого труда! Я бы хотел, чтобы она была с нами в ночь зачатия… – Цукуми удивленно приподняла брови. – И подсказала нам, как зачать дочь. Я хочу, чтобы у меня рождались только дочери, как у Нагары-сама.

Кицунэ расхохоталась. Аяшике и сам был доволен своей хитростью: дочери Вепря не станут защитниками Драконов, а с женой, которая приносит только девочек, можно развестись. Его ребенку не придется нести долю Манехиро и бросать свою жизнь под ноги кому-то, похожему на Кадзуро. А еще он скучал по тонкому девичьему голосу, похожему на обезьяний визг. Этот голос никогда не называл его отцом, а ту, кому голос принадлежал, он не называл дочерью, да и обращался с ней как последняя свинья…

Он не донес гребня до головы: Цукуми поднялась, остановила на лету его руку и нежно прижалась к нему. В ее серебристых глазах плескалась любовь, и все это время ему было неважно, настоящая она или наигранная. Скоро Цукуми исчезнет из его жизни, оставив только эти сладкие как мед воспоминания, поэтому Аяшике старался запечатлеть в памяти каждый миг, проведенный с ней, и не портить эти моменты страхами и подозрениями.

– Не тревожься, – повторила кицунэ. – Он придет, как мы и договаривались. А мы сделаем все остальное…

Укири и Земель Раздора больше не существовало. Богоспасаемый Остров стал одной большой Гирадой, и управлять ею скоро будет сёгунат Цуда. Об этом пока не объявляли, но каждый гирадиец знал: эпоха воюющих провинций закончилась.

Одэ стал сердцем нового мира. Город был переполнен и разрастался вширь: его границ не было видно даже с близлежащего высокого холма. Аяшике то и дело приходилось останавливать коня, ожидая, когда рассосется толпа на дороге. Когда его кто-то узнавал, приходилось ждать, пока все отвесят поклоны и выскажут похвалы и благодарности, – а узнать его было легко. Манехиро был уважаем еще до потери памяти, но после битвы за Гифухару его возносили до небес. Будучи Сутэ но Аяшике, он грезил о таком уважении, а теперь, вспоминая о былом, лишь закатывал глаза: слава оказалась утомительной.

Еще меньше, чем чиновникам, Аяшике завидовал владельцам борделей, лапшичных и гостиных дворов. Днем и ночью там бесновались тэнгу: их пьяное карканье было слышно за несколько улиц. Нагара пустил тэнгу в города – то было одно из условий Карасу в обмен на помощь в Бойне. За тэнгу к человеческому жилью потянулись и другие ёкаи, и никто пока не придумал, как вежливо и без последствий намекнуть, что их место в Изнанке. Аяшике проехал мимо тэнгу и ёкая-жабы, которые лежали, пьяные, в луже и горланили песни, хотя стояло раннее утро, и мстительно представлял, как Нагара будет справляться с этой бедой.

Райко и не снилась жестокость, с которой Нагара расправился с теми, кто был против объединения земель. Скоро Гирадой будет править железный кулак сёгуната. Бойни закончатся, но их отголоски еще долго будут звучать над Островом. Повсюду Аяшике замечал калек и сирот, до которых никому не было дела. Предсмертная речь Тонбо Эгири гремела в ушах, когда он видел очередного одноногого асигару или попрошайку. Возможно, вдохновленные этой речью, тут и там будут вспыхивать восстания, пока сёгунат не научится душить их на корню.

Над воротами Одэ высились на кольях головы укирийских военачальников и Клинков. Каждый вечер их снимали, мыли, обтирали мазями, подкрашивали и возвращали на место. Сторож на стене следил, чтобы на мертвечину не слетались вороны; детям самураев разрешали иногда стрелять по птицам из луков, и это стало одной из любимых придворных забав. Но головы Тонбо Эгири там не было.

Аяшике встретился с Нагарой, его вассалами и отрядом самураев, сопровождавших высоких господ, перед одним из тайных ходов из Синего Замка. Об этом ходе и о том, куда он ведет, знали лишь самые близкие и доверенные даймё люди. Среди собравшихся был Манасунэ Датэ, сыновья Сураноо, другие знакомые лица и пара укирийских даймё, от которых самураи-стражи не отходили ни на шаг. Хицу не пришел.

Во время пути под скалами никто не проронил ни слова, хотя тем, кто был постарше, долгая дорога вряд ли далась легко. Выбравшись наружу, Нагара и его гости оказались у небольшого залива, позволяющего разве что выйти в море на лодке. Однако никто не собирался бежать из города. Нагара знаком велел осмотреться – на мелководье возвышалось около двадцати деревянных крестов, к которым были привязаны неподвижные тела. Эти люди уже были мертвы: их утопил прилив. Не впервые Нагара звал соратников и пару бывших врагов на казнь, как на праздник. Аяшике ощутил, как к горлу подкатывает тошнота.

– Это буракади и другие люди с Большой земли, – сказал Нагара, когда все выстроились на берегу. – Они предали Гираду. Скверну, которую они приносили с собой последние пятнадцать лет, уже не смыть. Но Гирада больше не примет чужаков – они нечисты, неблагодарны и вероломны.

На одном из крестов висел мертвец, которого Аяшике пытался рассмотреть, борясь с ослепительным солнцем. Буракади был высоким, крепким, молодым; светлые волосы, как водоросли, налипли на лицо, изуродованное до неузнаваемости. По телу тоже расплылись синие подтеки: перед крестом несчастного забили до полусмерти.

Аяшике против воли улыбнулся. Тошнота отступила.

– Кроме торговых любые встречи с этими людьми будут запрещены, – продолжал Нагара. – Чужаки не оправдали нашего доверия, а мы поклялись перед Гарканом и всеми богами, что Гирада не увидит больше кровопролития.

Гости Нагары принялись убеждать его, что решение верное. Довольный даймё позволил им посмотреть на мертвецов поближе и выразить им свое презрение. Лишь Аяшике, сам Нагара и пара самураев-стражей остались на месте, любуясь морем, скалами и рассветом нового мира, в котором Гирада останется неприступной твердыней.

– Исицунэ не захотел смотреть на него, – сказал Нагара, кивнув на буракади с изуродованным лицом. – А я считаю, что каждый должен увидеть смерть того, кто тебя предал. Особенно если предал друг.

Аяшике вдруг заметил, что один из самураев рядом с Нагарой открывает мешок, принесенный из дворца, и достает на свет содержимое. Хотя от головы остался только чистый белый череп с высеченным на лбу знаком, Аяшике не сомневался, кому он принадлежал: Тонбо Эгири тоже смотрел на казненных.

– Мне известно, что тот буракади служил вашей семье, прежде чем стать Шогу. Увы. Этот человек был и моим другом, – сказал Аяшике. – Но стоило мне узнать, что он едва не убил Исицунэ, я забыл об этой дружбе. Я буду вечно благодарен Гаркану и всем богам, что помогли мне отыскать эту крысу.

– Ублюдок успел хорошо изучить Остров, раз ты искал его целый год.

– Он прятался в Изнанке. И кто знает, сколько еще мне пришлось бы его ловить, если бы ёкаи не подсказали, где искать.

– Твоя дружба с ёкаями бесценна, – искренне похвалил Нагара: договоры с Изнанкой впечатляли его, и потому он позволял Манехиро больше, чем другим вассалам, боясь потерять эту нить. Аяшике уже догадывался, кому будет поручено убедить ёкаев уйти из городов. «Не дождешься», – прошипел он про себя.

– Жаль только, что ты дал волю гневу и привез его уже полумертвого. Этот человек, которого я подпустил так близко к своей семье, заслуживал прочувствовать каждый миг казни.

– Не сомневаюсь, что он уже горит в своем аду до конца времен. Буракади не перерождаются, как мы.

– Хотел бы я, чтобы не все из нас перерождались. – Последние слова были обращены к черепу Тонбо Эгири. С этим, как и с многим другим, что говорил Нагара, переродившийся еще при жизни Аяшике не мог согласиться. Однако он сделал вид, что глубоко тронут мудростью господина.

Важный день еще не закончился. Аяшике ждало еще одно дело.

Аяшике поклонился, снял обувь, оставил мечи у стены, умылся в зале приветствий и пошел к невзрачным домам, расположенным за Храмом. Никто его не сопровождал – Аяшике приезжал раз в семь дней, и на него уже не обращали внимания. В этих маленьких домах, скрытых от глаз молящихся за деревьями, не один Аяшике был гостем, хотя с каждым месяцем он встречал все меньше знакомых лиц.

В Храме заботились о тех, кого искалечила Бойня. Господ здесь не было – те обычно сами приглашали лекарей. Аяшике мог поступить так, но не стал. Он прекрасно понимал, что, несмотря на благосклонность Нагары, за ним повсюду следят. Взгляды, которыми обменивались слуги, были хорошо ему знакомы. Наверняка и в Храме полным-полно доносчиков. Не то чтобы Аяшике было что скрывать до недавнего времени, но он не хотел, чтобы за ним наблюдали чужие глаза, чужие уши слушали его ворчание, а чужие рты докладывали о его слабостях Нагаре и Хицу.

Стоило подумать о Хицу, как Аяшике заметил его рядом с домом, к которому направлялся. Монахи говорили, что тот приезжает раз в месяц-два. «Мог бы и почаще», – со злостью думал Аяшике, в то время как разум уговаривал: хорошо, что так. Нечего ему здесь ошиваться.

– Исицунэ-сама. – Аяшике низко поклонился, и Хицу склонил голову в ответ.

Вне Храма Аяшике и Хицу встречались на приемах Нагары, но старались лишний раз друг на друга не смотреть. Аяшике снова отрастил брюшко и, если верить лести окружающих, выглядел свежим и здоровым, а Хицу, наоборот, будто бы растерял молодость. Он не был похож на юношу, которого Аяшике встретил почти два года назад в Оцу, и даже родителей Хицу теперь напоминал не так сильно. Мягкая, почти женственная красота Юки померкла. Огненные глаза Кадзуро потускнели. Улыбка исчезла, а в движениях появилась скованность, будто Хицу носил невидимый доспех.

Аяшике первым вошел в дом, Хицу потащился следом. Его не должно было тут быть. Присутствие Хицу мешало Аяшике, но поделать он с этим ничего не мог.

В самой дальней комнате дома на горе одеял лежала Игураси. Длинные отросшие волосы рассыпались, как черные лучи вокруг бледного солнца-лица. Руки Игураси были сложены на животе, безжизненные глаза приоткрыты.

– Здравствуй, рыба безмозглая, – сказал Аяшике, омывая ее лицо. Игураси моргнула, зрачки лениво двинулись в его сторону. – Госпожа Цукуми передает тебе привет. Невыносимая она в последнее время: не хочет, чтобы я женился на Читиро-сан. О, да что ты говоришь! Тоже не хочешь? Как будто тебя кто-то спрашивал!

Аяшике всегда говорил с ней так, будто она откликалась, и не знал, делает это для Игураси или для себя. Ее голос он слышал ясно, как если бы она и впрямь могла вести беседу, и больше всего боялся, что однажды не вспомнит, как ответить на собственный вопрос.

Никто точно не знал, что случилось с Игураси. Скорее всего, пушечное ядро разнесло скалу, за которой прятались Клинки, и обломки перебили Игураси спину и ноги. Может, ее задел кто-то из тэнгу, но ждать от демонов признания – все равно что ловить руками радугу. Лекари говорили, что сам Гаркан и все боги сохранили ей жизнь – а может, Ревун Хоэмару спас бывшую прислужницу. Но Аяшике не назвал бы это милостью. Без посторонней помощи Игураси не протянет долго – ее нужно кормить, поить, мыть, помогать справлять нужду. Кроме того, Аяшике потребовал, чтобы монахи говорили с ней. Помня, как Цукуми вернула ему память, Аяшике попросил ее помочь, но в целительстве кицунэ не была сильна – она не сумела даже понять, остался ли в Игураси разум, слышит ли она Аяшике, понимает ли, что он говорит…

Но он верил, что понимает. И говорил с ней долго, терпеливо, пока не чувствовал, что еще немного – и сам задохнется от слез.

– …кстати, один из моих новых слуг жуть как похож на Сладкого И, – болтал Аяшике, расчесывая ее волосы гребнем. – Как будто наш И восстал из мертвых! И такой же болван. Думаешь, не нужен он мне?

Хицу подвинулся ближе и тихо кашлянул. То, что его лицо стало еще серее, порадовало какую-то гнусную часть Аяшике, но он не стал возражать, когда Хицу прикоснулся к Игураси.

– Кстати, сегодня в гостях не только твой старик, – процедил Аяшике. – Хочешь, я прогоню его к ёкайей бабушке?

Хицу быстро убрал руку.

– Игу не хочет, чтобы я тебя прогонял, – сообщил Аяшике, наслаждаясь властью, но Хицу вдруг прошептал:

– Ты расскажешь ей, что стало с Биру?

– А что стало с Биру?

Хицу не ответил на вопрос. В дверном проеме показалась лопоухая голова монашка – Кохэко, которой Цукуми велела время от времени приходить в Храм и заботиться об Игураси.

– Прошу вас, Кохэко-тян, – обратился к ней Аяшике, – сопроводите Исицунэ-сама к выходу. Ему пора возвращаться в Синий Замок.

Хицу подчинился и ушел с Кохэко, будто бы не заметив наглости Аяшике. Тот еще долго расчесывал волосы Игураси, поправлял одеяла, поил отварами, не переставая «беседовать», и боль утихла, застыла где-то в груди. Он прислушался, удостоверился, что поблизости никого нет, склонился к уху больной и прошептал:

– Скоро все изменится, Игу. Кохэко поможет. Я…

Аяшике не сумел договорить, последний раз сжал ее руку и вышел. Хицу, поджидавший его у ворот, преградил дорогу и спросил:

– Где Дзие? Что говорят ёкаи?

– Никто не видел его с тех пор, как ты дал ему уйти.

– А кицунэ? Она может спросить Дзидзо! Бога, который дал Дзие Дар!

– Как же я не догадался! – Аяшике даже не пытался скрыть раздражение. – Ни кицунэ, ни Карасу, ни Цутигумо, никто не знает, где Дзие. Может, он вообще мертв! Удивлен, что вам есть какое-то дело до этой беды. Простите меня, ничтожного, Исицунэ-сама, мне пора.

Аяшике было плевать, к чему может привести злость одержимого, – он развернулся и зашагал было прочь, пока оклик Хицу не заставил его замереть:

– Я хочу, чтобы ты отвел меня к Шаэ Рю.

Снова.

– Зачем?

– Ты сам знаешь.

Аяшике обернулся. Хицу не злился, онрё не проступал в его чертах – напротив: впервые за долгое время он стал похож на себя-Шогу. Он притоптывал на месте, как мальчишка, пытаясь удержать волнение, пока Аяшике размышлял. Думают ли они об одном и том же? Казалось, если он спросит прямо и не услышит желаемого, то тончайшая нить надежды оборвется, а в груди снова разольется мрак. Но раз Хицу заговорил об этом сейчас, после того как снова увидел, во что превратилась Игураси, – значит, он правда хочет, чтобы Шаэ Рю…

– Я пойду с тобой.

В его душе вознеслось огромное, горячее солнце. Хицу, которого Аяшике встретил мальчиком и полюбил больше собственных детей, Хицу, которого он встретил затем юношей и полюбил еще сильнее, – все еще жив.

Ночью Аяшике дал Цукуми последние наставления – вдруг задуманное придется исполнить раньше, чем он вернется? Кицунэ слушала рассеянно, встревожила его, но пообещала, что исполнит все в точности.

– Ты не веришь ему? – спросил Аяшике.

– Не знаю, – ответила Цукуми. – Он уже получил мир, о котором мечтал. Что ему еще просить у Шаэ Рю, если не исцеление для Игураси? Он любил ее…

– Тогда почему ты так печальна?

Цукуми слабо улыбнулась:

– Наверное, забыла, каково спать без тебя.

Они взяли от ночи все, что могли, а наутро во дворе его ждал Хицу в сопровождении трех тэнгу, одним из которых был сам Карасу. Аяшике и Хицу обмотались веревками, привязанными к лапам тэнгу, Карасу подхватил походный короб, и ёкаи взмыли в небо. Переносить людей тэнгу соглашались неохотно, но высоким господам не решались отказать. Впереди был долгий путь в Деревню Летучих Скал. Никогда прежде Аяшике не хотел попасть к Шаэ Рю так сильно, и даже образ отрубленной головы Юки, временами являвшийся перед взором, не мог его устрашить.

Тэнгу принесли их в Деревню – она осталась почти такой же, какой они ее запомнили, разве что следы сражения исчезли. Улиточка, староста, Трегуб и остальные принялись радостно расшибать лбы о землю, узнав «самураев».

– Какие смешные людишки, – загоготал Карасу и вдруг распахнул крылья, вытаращил глаза и закаркал что было мочи. Крестьяне бросились врассыпную, остальные тэнгу покатились со смеху.

Демоны проводили Аяшике и Хицу до самых Торий.

– Дальше сами, – сказал Карасу, неприязненно глядя на Врата. – У нас, э-э-э, есть дела. Тащить вас нет времени.

– Конечно-конечно, – заверил его Аяшике, – именно поэтому, а не потому, что ты не хочешь показываться Шаэ Рю на глаза после своего позора.

Перья на горле Карасу встопорщились, его братья возмущенно загалдели, но достойного ответа никто не нашел.

– Интересно, забыл ли он о том забавном случае, – продолжал Аяшике, глядя, как глаза Карасу наливаются кровью. – Если и да, то как было бы нехорошо, если бы кто-то напомнил о нем. Шаэ Рю очень, очень страшно гневается, я сам видел!

– Заткни пасть! – взвизгнул Карасу. – И там молчи!

– Постараюсь, но кто знает, куда нас выведет беседа…

– Ладно, боров! Че ты хочешь? Говори!

– Ничего не хочу, Карасу-сан. Только думаю, как здорово было бы так же быстро оказаться дома, когда дело будет сделано, только и всего.

– Хорошо! Мы подождем вас, – рявкнул тэнгу, швырнул походный короб к ногам путников и взмахнул крыльями, собираясь оттолкнуться и взлететь. Но затем передумал и с ухмылкой поклонился Хицу:

– Я буду молиться о вашем успехе, Исицунэ-сама. Какая жалость, что в прошлый раз вам не удалось! Я уверен, Шаэ Рю исполнил бы все, о чем вы бы попросили: вы не такой, как ваш дед, ваше сердце чисто! И никакой Бойни бы не случилось. Ах, чего это я… Поздно махать катаной, когда голова на земле.

Тэнгу взмыли в воздух, но вскоре снова опустились на землю – видимо, дожидаться они решили в Деревне, и Аяшике уже представлял, как будет ругаться с Карасу, если узнает, что с крестьянами обращались плохо.

– Ёкай с ним, – посоветовал Аяшике, заметив, что Хицу помрачнел. – Он хотел клюнуть тебя, только и всего.

– Ты прав, – согласился Хицу, заставив себя улыбнуться. – Ему не удалось.

Они миновали Врата и ощутили, как обожгло печати-иредзуми. Аяшике не покидало чувство, что Изнанка изменилась – будто встречала долгожданных гостей. До места, где Манехиро с Юки и самураями впервые остановились на ночлег, Аяшике и Хицу добрались раньше полудня. Он хорошо помнил тропу, лес и странные растения; за ним так же наблюдали сотни глаз, пусть вокруг было тихо. Нет, с пути они с Хицу не сбились. Но почему шли так быстро? В конце концов Аяшике решил, что Изнанка помогает им явиться к Шаэ Рю как можно скорее, а тогда замедляла отряд, просила подумать еще раз – и наказала, когда ее просьбе не вняли. Может, идти помогало то, что и призраков Изнанка пока не посылала.

– Я тоже никого не вижу, – ответил Хицу, когда Аяшике поделился с ним. – Как только увижу – скажу. Точнее, ты сам поймешь по моему виду!

То, что Хицу не выглядел чужим и больным, радовало Аяшике даже больше, чем спокойное восхождение. Чем дальше становился Одэ, тем ярче сияли глаза наследника и звонче звучал голос – щупальце Нагары ослабляло хватку. Аяшике и Хицу сами не заметили, как, забыв обиды, уже разрывают тишину леса смехом и болтовней. Впрочем, они не обсуждали ничего, что могло разбудить боль.

– Осторожно! – завопил Аяшике, когда Хицу перепрыгнул через разлом в скале. – Ты ведешь себя так, будто хочешь убиться! Я не за этим летел сутки под задницей тэнгу!

– Под задницей тэнгу ты был куда дольше, чем сутки! – смеялся Хицу, глядя, как Аяшике медленно переступает с одного края трещины на другой. Когда они продолжили путь по едва видимой тропе, Хицу спросил: – Если бы это был твой последний день, как ты бы его провел?

– Что за глупый вопрос, – проворчал Аяшике и ответил так ладно, что стало ясно: думал об этом уже давно. – Я бы валялся в постели до полудня, потому что валяться – высшая роскошь, доступная человеку. Я бы распорядился приготовить вкуснейшую еду и обжирался, пока живот не лопнет. В перерывах между едой я посещал бы близких, благо их немного, и великодушно говорил им о своей любви, даже если в прошлом они успели меня обидеть. Может, я навестил бы и тех, кого терпеть не могу, и рассказал бы им, что думаю… А, нет, ёкай с ними – еще тратить на них драгоценное время! Вечер я провел бы в онсэне и пил лучший саке. А ночью смотрел бы на луну, пока самая прекрасная гейша играла бы мне на сямисэне. Так я умер бы счастливым. А ты?

Хицу, хихикавший все время, пока Аяшике рассказывал, ответил:

– Ничего. Каждый день нужно проводить так, будто он последний. Самурай должен быть готов принять смерть в любой миг своей жизни. Сакура прекрасна, потому что быстро опадает.

Они остановились у дерева, покрытого яркими розовыми бутонами, хотя в Гираде цветение давно закончилось. Такими деревьями был украшен весь их путь – очередное чудо Изнанки, перевернувшей законы природы с ног на голову. «Времени лучше не будет», – решил Аяшике и сказал:

– Ты ведь знаешь, что на самом деле случилось с Биру?

– Знаю лишь, что казнили не его. Ты бы этого не допустил, – ответил Хицу после долгого молчания. – Но почему ты решил все обставить именно так?

– После того как рыбоглазый болван напал на тебя в Гифухаре, ему было не сносить головы. Помог ему сбежать, но на корабли буракади он не успел, а здесь ему не дали бы жизни. Любезный Цутигумо-сан приютил его у себя, а мне пришлось ждать, когда Нагара начнет отлавливать последних рыбоглазых, оставшихся на Острове. Когда доложили о том, что нашли кого-то похожего на Биру, тэнгу изуродовали его и привели в Одэ. Слава Гаркану, для нас все рыбоглазые на одно лицо! Биру сейчас ничего не угрожает. Никто никогда его не найдет.

– Почему ты скрыл это от меня? Я помог бы тебе спрятать его. Я наплел бы Нагаре, что Биру мертв, что я сам убил его…

– Потому что видел, что с тобой случилось, когда принесли Игу. Ты ведь так и не усыпил онрё, верно?

Аяшике хорошо помнил – и мечтал забыть – тот день, когда он подарил Гираде победу – и все рухнуло. Он видел, как в Хицу проснулся онрё, видел, с каким трудом Хицу подавил его, едва не уничтожив всех, до кого мог дотянуться. Когда стало ясно, что Игураси не проснется, не осталось никого, кто мог обуздать онрё, – и Хицу бился с ним один на один до сего дня. Аяшике разузнал, что Хицу объездил все храмы в поисках исцеления. Говорили, что Хицу многие часы проводит в медитациях. Говорили, что Хицу болен и скоро умрет… и что если через пару лет это случится, то Нагара будет только рад: наследников с кровью Цуда и Райко он получит, но исчезнет угроза в виде самого Райко.

Хицу отвернулся от цветущей сакуры.

– Ты правда думаешь, что я стал таким чудовищем? Что не пожалел бы друга?

– Ничего я не думаю. Просто хотел уберечь рыбоглазого. Хватит с него.

Больше Хицу не шутил и не смеялся, но Аяшике не жалел о разговоре. Если он не скажет все, что хотел, здесь, на этой тропе, – эти слова умрут навсегда.

Вскоре среди деревьев появились тени – с каждым шагом все более отчетливые: Изнанка послала призраков. Они не пытались задержать путников, как когда Манехиро пытался догнать Юки, или сбить с тропы, как в логове Цутигумо, – просто наблюдали и, оказываясь позади, растворялись. Хидэ, Омотаро, Ринго и Хока – Шогу, отдавшие свои жизни за первый поход к Шаэ Рю, – появились не сразу: сначала пришлось посмотреть во множество других мертвых лиц. При виде Иноуэ и Танэтомо Хицу упал на колени, задыхаясь от слез, и Аяшике пришлось долго уговаривать его, чтобы поднялся. Но когда явились Кадзуро и Юки, Аяшике и сам застыл как вкопанный. Если Кадзуро он уже видел в этих краях, то Юки явилась впервые с того дня, как ее голова оказалась у его ног, снесенная то ли его собственным мечом, то ли хвостом Шаэ Рю. Навечно веселая и прекрасная, всегда знавшая, как выбить из Манехиро печаль и слабость…

– Мама, – прошептал Хицу: он тоже видел их. – Отец…

Возмужавшему сыну Кадзуро почтительно кивнул. Постаревшему другу бросил другой взгляд – насмешливый, как показалось Аяшике. Кадзуро всегда был холодным как камень, видевшим в людях лишь развлечение. Но, встретив его призрак, Аяшике не испытал запредельной боли. Он знал, что вина Манехиро была лишь в том, что он не сдержал радости, когда мир избавился от чудовища. Здесь, на проклятом Острове, никто не видел в наслаждении бойней ничего ужасного, но Манехиро был другим, а Аяшике больше не стыдился этого.

– Тяжело, – услышал Аяшике бормотание Хицу. Они шли дальше – к каменному мосту. – Тяжело, больно, одиноко… Все эти годы… Меня лишили того, что должно быть у всех.

Они прошли мимо призрака Райко – торжественного, гордого или пытавшегося таким выглядеть, – и снова Аяшике не ощутил ничего, кроме презрения. Теперь он знал историю Райко и знал, что не просто так в нем появилось желание опозорить этого человека. Но Хицу видел в деде другое.

– Пока я не встретил Собу, я думал, что так и буду всю жизнь страдать от ненависти и боли, – говорил Хицу себе, Аяшике и призракам. Райко и остальные остались позади, показался мост, а рядом стоял последний призрак – Соба, раскинувший руки в приветствии. – Ты помнишь, Соба-сенсей? Я не хотел ничего, кроме мести за эту боль.

– Но Соба нашел, что дать тебе взамен, – напомнил Аяшике, – чтобы ты защитил этот мир и спас самого себя.

– Я согласился на предложение Собы не ради того, чтобы встретиться с Шаэ Рю. Больше всего я хотел найти Манехиро.

Хицу едва переставлял ноги, но его речь уже не напоминала бормотание. Аяшике понял, что Хицу обращается теперь к нему одному.

– Я заставлял себя верить, что Шаэ Рю расскажет мне, как объединить Гираду и Укири без войны, – продолжал Хицу. – То, что Соба звал моим «светлым» лицом, действительно этого хотело. Намеревалось избавить мир от боли, какую испытал я, когда потерял семью и стал заложником Нагары. Соба попал точно в цель. Желания моего «светлого» и «темного» лица совпали, но я больше не понимал, что я такое. Онрё приносил мне боль, но и «светлое» лицо ввергало в помешательство. О, если бы не Соба, меня бы, наверное, разорвало на части!

Хицу и Аяшике прошли уже половину моста. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь бурлением воды внизу. Ни ёкаев, ни страшных посланцев за жертвой Шаэ Рю поблизости не было. Аяшике ощутил приступ тошноты: дойди они сюда в первый раз – и жертвой божеству могли стать Шогу… а сейчас нет никого, кого можно было ему предложить. При этой мысли Аяшике вздрогнул, открыл было рот для вопроса, посмотрел на Хицу – и застыл.

Хицу стоял, преградив ему дорогу. Им завладел онрё, но пока не полностью, лишь слегка исказив черты. Губы Хицу кривились, пожелтевшие глаза сверкали, как у хищника, готового к броску, и Аяшике понял, что все это время не Шаэ Рю следовало бояться.

– Я хотел найти Манехиро, чтобы отомстить ему за смерть всего, что мне было дорого, – продолжал Хицу. – Но нашел не Манехиро, а Аяшике. Тогда я понял, что пока ты не вспомнишь, пока не станешь Манехиро снова, убивать тебя бессмысленно. Ты был не тем человеком… Но теперь ты вспомнил. Теперь ты… Манехиро.

Аяшике не чувствовал ничего: ни потрясения, ни горечи, ни злости. Он видел Хицу перед собой – и в то же время не видел ничего; он пытался представить себе, что последует дальше – и мысль угасала в пустоте. Наконец он ощутил, как растягиваются губы, как рвется из груди смех, и позволил себе с наслаждением расхохотаться.

– Ты так ничего и не понял, – прохрипел он, успокоившись. – Все, что сделал Шаэ Рю – это забрал мою память. Мой разум остался прежним, я просто забыл о том, что приносило мне печаль и боль. Аяшике всегда был Манехиро – таким, какого никто никогда не видел…

– Аяшике – трус и лжец!

– Лишь потому, что вдали от господ полюбил жизнь такой, какая она есть! Манехиро было противно все, что с ним происходило, а также люди, которым приходилось служить. Избавившись от этого, он научился любви. Не той, о какой вы, благородные самураи, говорите, – настоящей! Я, в отличие от вас, узнал цену жизни – причем не только своей. И потому умолял тебя лишний раз не рубить головы, я спас Биру, а не ты, я…

– Значит, Манехиро заслуживал позора и забвения.

– Да! – улыбнулся Аяшике. – И ты мог убить меня в первый же день, когда нашел в Оцу. Но теперь неважно, когда это произойдет. Это все равно не поможет, Хицу. Убей меня, и тебе придется пачкать руки в крови снова и снова… Что ты будешь делать с Нагарой, который занял место твоего деда? Или с его вассалами? Или с Маттей?..

– Значит, расправлюсь и с ними! Я больше ни перед чем не остановлюсь!

Хицу не говорил – он рычал сквозь удлинившиеся зубы, а почерневшие вены прошили его лицо, как трещины сухую землю. Но Аяшике не испытывал страха – лишь болезненную жалость при виде того, как прекрасным юношей овладевает свирепый демон.

– Даже если ты вырежешь всех на Острове, это не принесет тебе покоя. То, что с тобой сделали, – ужасно, но это не конец. Ты – Хицу, мечтавший о мире. Ты солнце для своих людей, божество во плоти. Не дай онрё победить тебя…

– Сражайся со мной, трус.

Сияющая катана Райко выскользнула из ножен. Хицу застыл в боевой стойке… Внезапно из-за тяжелых облаков показалось солнце. Луч упал на лицо Хицу, отчего в глазах блеснули крупные слезы.

– До Шаэ Рю всего ничего, – упрямо сказал Аяшике, доверившись этим слезам. – Пойдем. Мы попросим исцелить Игураси… Разве не за этим мы сюда пришли?

Хицу не шелохнулся, но слеза покатилась по щеке. Боль, словно его ударили по груди молотом, разлилась по телу Аяшике, но он снова сказал, превозмогая просыпающуюся злобу:

– Тогда пусть исцелит тебя, раз на Игураси тебе плевать!

– Сражайся со мной.

– Она шла за тобой! Она, все они, только за тобой, ничтожный ты кусок дерьма!

– Сражайся.

Четыре пальца сомкнулись на рукояти катаны, но Аяшике не спешил обнажать клинок. Скольких чудовищ, людей и ёкаев он повидал на своем пути, а самое страшное из них – извращенное совершенство – стояло перед ним. Он закрыл глаза и замер. Внутренним взором он ясно видел, как сходятся в первой и последней схватке Дракон и Вепрь, поправ все законы предков и богов. Через десять взмахов онрё получает то, чего жаждал: сияющая катана сначала пронзает Манехиро грудь, а затем сносит голову. Иного исхода быть не может, и не потому, что онрё сильнее: никакая угроза не заставит Манехиро погубить еще одного Дракона. Впрочем, даже не будь Хицу Драконом, Манехиро бы не посмел… Онрё пинает голову заклятого врага, издает чудовищный рев, сотрясающий Изнанку, торжествует, не боясь рассердить Шаэ Рю, и становится могущественнее, чем когда-либо, а Хицу растворяется в нем навсегда…

Но есть и другой мир – тот, в котором онрё не получает желаемого и издыхает, а Хицу избавляется от боли и становится тем, кем всегда хотело стать его «светлое» лицо. Хицу, выращенный Собой, а не Кадзуро, Хицу, мечтавший, чтобы его земля больше не орошалась кровью. И чтобы шагнуть сейчас в этот мир, нужно не так уж много…

Аяшике открыл глаза. Клинок выскользнул наконец из ножен – но не катана, а танто, его короткий меч.

– Я не отдам тебе свою жизнь, курова, – прошептал он, глядя прямо в безобразное лицо онрё, и поднял танто.

Когда онрё бросился к Аяшике, было уже поздно. Клинок разорвал воздух, вонзился в живот, двинулся в сторону, без усилия вспарывая плоть.

Аяшике почувствовал, как падает на колени, – но и только. Боль была столь сильной, что тело решило не ощущать ее вовсе. Онрё взвыл, словно это его проткнули мечом. Но вскоре вопли уступили место мягкой тишине, исчез уродливый образ. Аяшике завалился на бок и уставился в бесконечное небо. Мысли разбегались – так, хватаясь за обрывки, человек проваливается в сон. В самое последнее мгновение лицо Хицу – настоящее, юное и прекрасное – заслонило солнце. Аяшике уже не знал, видит ли его наяву, или милосердные боги напоследок напоминают, что, несмотря на все ошибки и горести, хотя бы три несчастные души он сумел спасти.

Манехиро хотел смерти, как не хотел ни одну женщину, а смерть хотела Аяшике. Но теперь он и смерть встретились так, чтобы эта встреча не была напрасной.

Последняя заметка Гонзы Стракатого:

«Я был неправ – во многом, почти во всем; ад перевернулся, явив мне истину – нет никакого ада, кроме того, что создаем мы сами. Ни здесь, ни за океаном нет ничего сильнее любви. Даже если прийти к ней – значит испытать всю боль, какую может вынести человек, – нужно упрямо идти.

Я должен вырваться из этого круга, чтобы проверить догадку о том, что никаких кругов нет.

Я выбрал идти…»