Биру сделал все так, как велел Тонбо Эгири.

Хицу с первого взгляда понял, какие вести принес его друг. Если Хицу мечтал об этом дне, то вряд ли хотел встретить его так. Судя по теням вокруг глаз, он не спал, и хорошо, если только последнюю ночь. Но при виде растерянного, не безупречного Хицу Биру не смог задушить мрачное удовлетворение, будто и в нем родился мелкий паршивый онрё. Как легко оказалось впустить в себя эту дрянь!

Биру рассказал все: что собирался бежать и позвал с собой Игураси и что Аяшике тоже решил уйти, передал слова Тонбо Эгири так точно, как мог. Лишь о ночи с Игураси умолчал, но видя, что онрё Хицу не просыпается, ощутил гадкое, мстительное желание рассказать и это. Видимо, новость о том, что Игураси похитили, оказалась для Хицу недостаточно ужасной: ни единая мышца не дрогнула на гладком, как маска, лице.

– Она где-то там, в их лагере, рядом с Эгири. Мы спасем ее, а заодно убьем Тонбо Эгири! Я сам прихвачу его в ад, а ты уведешь Игу. Может, Клинки вовсе разбегутся без него. Давай же! Мы с тобой и не такое проворачивали!

Как, должно быть, нелепо его слова звучали для Хицу. И как самому Биру было глубоко плевать, выиграет Нагара эту битву или будет раздавлен. Хицу стряхнул оцепенение и произнес:

– Мне и Сураноо приказано вести войско в бой. Я должен быть там.

– Ты покажешься, отправишь их в битву, а когда все начнется, пойдешь со мной! Никто не заметит! Давай, Хицу, чего ты мнешься?

Брови Хицу приподнялись в удивлении. Разве смеет улитка говорить таким тоном с драконом? Мелкий «онрё» Биру испарился, на смену пришел другой голос, привезенный из самой Бракадии, по-матерински разгневанный, – голос, который все эти годы оберегал его от непоправимых ошибок: «Извинись немедленно! Как ты посмел так говорить с ним, болван?»

– Это ты мнешься! Надевай свои доспехи, пошли! – выкрикнул Хицу, пихнув Биру в плечо. Тот, за кем Биру готов был отправиться хоть на край света, вернулся.

«Видишь, как он великодушен к тебе! А смел думать, что ему плевать на Игураси, и говорить с ним в таком тоне! Неудивительно, что с тобой обращаются как с собакой – собака ты и есть!»

Но что бы ни шипел голос, как бы ни разъедала вина, Биру добился своего. С онрё Хицу непобедим. Они спасут Игураси.

Гифухара гремела, хрипела и кричала впереди. От разноцветных знамен благородных кланов рябило в глазах. Пыль от десятков тысяч ног, копыт и колес поднималась так высоко, что солнце превратилось в мутное пятно. Еще одно преимущество – наступление на врага с востока – ускользнуло от Нагары.

В этот день многое шло скверно, но Биру это не заботило. Он не отходил от Хицу и его военачальников, которые расположились на небольшом холме, окруженные рядами самураев. С холма открывался вид на всю долину, и Биру казалось, что он смотрит на огромный муравейник, у которого снесли верхушку. Гирадийское войско под предводительством Сураноо выстраивалось в восточной низине, укирийское ждало в западной, оба беспокойно шевелились. Эгири и Клинки прятались за скалами на юге, откуда они понесутся, как цунами… Нагара надеялся на эту мощь. Укирийцам против нее было не выстоять, несмотря на ружья и укрепления. Но теперь удача перешла на их сторону, а может, уже давно была там. Теперь тщетно обороняться придется Гираде.

Биру представил, как сталкиваются три войска, как от криков сводит челюсти, как хлещет кровь из перерубленных шей, как спотыкаются лошади, ломая ноги и роняя всадников, – но эти образы быстро вылетели из головы. Важнее было другое: выйдет ли Тонбо Эгири биться вместе со своими Клинками? Вряд ли Эгири вообще хороший боец. Тогда сколько людей останутся охранять его?

Долину затопил гул. «Муравьи» зашевелились. Сураноо, похожий на косматого демона, ревел на воинов Земель Раздора, а те стройно и резко отвечали ему. Хицу произнес очередную торжественную речь. В его голосе звенело странное, заразительное веселье приговоренного к казни. Биру не вслушивался в слова: он чертовски устал от восхваления смерти за эти годы.

Войска-многоножки растянулись, приближаясь друг к другу. Биру следил за Хицу, чтобы тот не исчез среди других, как исчез Сураноо. Не смотреть в ту сторону, где люди кромсали, резали, топтали и кололи друг друга, стоило огромных трудов. Каждый раз, как Биру замечал очередную отрубленную голову, летящую в пыль под ноги сражающихся, к горлу подступала тошнота, но что-то требовало продолжать смотреть, задыхаться от отвращения и смотреть. «Ты все равно не поймешь, что там происходит, – уговаривал он себя, – ты должен думать о другом».

Но мысли были столь же ужасны. Что, если Тонбо Эгири уже убил Игураси, увидев, что Нагара и Хицу не отступили? Разве не на это он намекал утром? Хицу не торопился покидать войско. Сам он не управлял отрядами, приказы отдавали даймё, прошедшие предыдущие Бойни. Хицу всего лишь воплощал надежду, с которой воины Гирады шли в последнюю схватку. Ему надлежало быть на виду, размахивать сияющей катаной, убеждать, что сражение разворачивается именно так, как задумал Нагара, и что скоро прекрасный юный Дракон будет гордиться победой.

То, что происходило в долине, было похоже на что угодно, но не на победу Гирады. Биру не выдержал:

– Исицунэ-сама!

Военачальники и самураи обернулись к нему, угрожающе тараща глаза, но Хицу махнул рукой, показывая, что буракади здесь с ним. Он понял, зачем Биру его позвал, но медлил и сомневался. Когда Биру окликнул его снова, Хицу подошел к Манасунэ Датэ:

– Мне нужно закончить одно дело. Это тайный приказ Нагары-сама. Я скоро вернусь.

Никто не посмел возразить. Когти отчаянья, сдавливавшие Биру, ослабили хватку. Хицу не обманул его.

Пока Хицу и Биру шли через тылы, их встречали боевыми кличами. Каждый воин ожидал, что Хицу присоединится к его строю и поведет на врага. Хицу делал то, что у него получалось лучше всего, – дарил веру, что за самой темной ночью приходит рассвет. Однако задерживаться не собирался. Когда бойня осталась позади, Биру едва не плакал от благодарности и отвращения к себе.

– Ну его. – Биру развязал тесемки шлема и скинул его в траву. – Будет мешать. Я бы и доспех снял, да долго. Карабкаться будет сложно, но, кажется, здесь никого нет, а Клинки сразу за теми скалами.

Хицу не ответил. Шлем он снимал целую вечность, и Биру решил, что у его украшенного драконьими рогами шлема тесемок больше, чем у обычного. Но даже когда тот оказался на земле, Хицу продолжал мешкать. Внезапно несколько взрывов сотрясли землю и прокатились гулом по скалам. Что это? Неужели в ход пошли пушки бракадийцев? Хицу повернулся к Гифухаре. На его лице Биру увидел то, чего боялся куда больше, чем маски онрё, – сомнение.

– Пойдем, тут уже недалеко…

– Я должен быть там.

«На что ты надеялся, тупоголовый? Что он правда бросит своих людей и пойдет с тобой?»

Хицу с трудом отвел взгляд от долины и посмотрел прямо на Биру.

– Биру, мы все равно не сможем. Я должен быть там… даже если все кончено…

– Зачем ты пошел со мной?

– Это все бессмысленно… Игу уже…

– Мертва? – подсказал Биру: Хицу не смог выговорить страшного слова. В одном из походов Шогу Биру видел, как изливается из вулкана лава, – и точно так же кровь, будто бы раскаляясь, сейчас бежала по каждой его жиле. – Скажи это сам! Игураси мертва! Ты и не собирался ее спасать!

– Собирался! Но нам не спасти ее. Ты видишь? – Над местом, где находилось войско Нагары, поднимался густой дым. – Укирийцы уже добрались до Нагары! Игу все равно не спасти, пойми! А так я смогу хотя бы…

Кулак Биру не дал ему договорить. Хицу отбросило подлым ударом со стороны. Биру не дал Хицу подняться: пнул в ребра, еще, еще, не давая увернуться. Когда Хицу сумел отползти на четвереньках, Биру схватил его за руку, протащил по земле и снова отшвырнул, как куклу. Ни единый звук не пробивался сквозь гул стучавшей в висках крови. Биру швырял, бил, пинал Хицу, чувствуя то злость, то безмерное блаженство. Малую часть этой звериной радости он испытывал, когда позволял себе что-то запретное; так ощущалась и ночь с Игураси. Но причинять боль Хицу оказалось стократ приятнее.

Хицу лежал на спине. Один глаз уже заплыл, вокруг рта размазалась кровь, но удары по ребрам и груди смягчал доспех. Биру сел на Хицу верхом и снова ударил в лицо. Затем схватил за волосы, направляя мутный взгляд на себя.

– Где твой онрё? – проревел Биру. – Разбуди онрё!

– Я не могу, – прохрипел Хицу. – Для этого мне нужно ненавидеть…

– Так ненавидь! Смотри, что я с тобой делаю! Я, кого ты выше собаки не ставил! Ненавидь меня!

– Я не ненавижу тебя.

Биру снова ударил его, но уже не кулаком, а ладонью. Теперь он просто хотел не видеть лицо, которое пытался изуродовать. Хицу был прекрасным лжецом, но Биру умел отличать его ложь от правды. Хицу не врал.

– Делай со мной что хочешь, я заслужил, – раздался его глухой голос. – Но не смей говорить, что я ставил тебя не выше собаки!

– …Что ты делаешь?

Этот юноша не раз попадался Гонзе на глаза, а сам Гонза не раз ловил на себе его любопытный взгляд. К таким взглядам игрушка дочерей Нагары, их «огромная лысая собака», уже давно привыкла, но в этом юноше было нечто особенное. Он носил одежду слуги, но за работой Гонза его никогда не видел, другие слуги ничего о нем не знали, да и тряпки, в которые он был одет, не скрывали благородную красоту. Он неуловимо напоминал самого Нагару, и Гонза решил, что юноша – его бастард. Впрочем, всем в Одэ было известно, что наложницы Нагары рожают только дочерей, и весь город молился о том, чтобы боги подарили ему сына. Будь это его кровь, Нагара признал бы мальчишку. Так кто же он?

Гонза отбросил палку и упал на колени.

– Простите меня, господин, – пробормотал он. – Я не должен был…

– Я никакой не господин! – воскликнул тот и потянул его за локоть, заставляя встать. Юноша оказался вблизи еще более прекрасным, даже немного похожим на девушку. И был, видимо, не очень умным, раз решил прикоснуться к буракади, по рангу немногим выше эта. Гонза и сам поежился от прикосновения.

Он не любил, когда его касались: в последние два года разные люди делали это слишком часто, и никогда – по его желанию. – Ты – Гонза, слуга дочерей Нагары-сама?

– Да.

– Что ты делал с этой палкой?

– Дурачился, – честно ответил он. Юноша удивленно вскинул брови и подобрал палку – отличную, надо сказать, палку, которую Гонза нашел в лесу. Из нее можно было легко вырезать боккэн – даже не пришлось бы укорачивать, чтобы подогнать под длину меча. Но сделай Гонза настоящий боккэн – тотчас лишился бы головы, и никакие Томоэ, Сакура, Мэй, Чони и Юки его бы не спасли.

– Отличная палка! – похвалил странный юноша. – Я видел, что ты с ней делал. Кто научил тебя так обращаться с мечом? Тебя учили в твоей стране?

Гонза затравленно молчал. Юноша вздохнул, поняв, что ответа не дождется, и вернул ему палку.

– Из тебя получился бы хороший воин, – серьезно сказал он, – лучше, чем… не знаю, что ты делаешь для девчонок.

– Лучше не знать.

Юноша прыснул в кулак и ушел, больше ничего не сказав.

На следующий день дочерям Нагары было объявлено, что Гонза больше не будет им прислуживать, но станет одним из их стражей. Затем суровый старый самурай привел его в додзё, вручил боккэн и начал обучать пути меча. Больше никто не трогал Гонзу, никто не звал его лысой собакой и огромной обезьяной, хотя дочери Нагары долго еще жаловались, что их лишили игрушки. Любым оружием – мечом, нагинатой, метательными ножами, луком – Гонза овладевал быстро и легко.

Своего благодетеля он не видел следующие четыре года. Но однажды юноша пришел и объявил, что Гонза теперь свободный человек. И что если идти ему некуда, то он может стать частью отряда Шогу. Юноша назвался Райко Исицунэ. Он доверил свое имя, потому что почувствовал: Гонза его никогда не предаст.

Биру вынул танто – все время, пока калечил Хицу, он ни разу не вспомнил о клинках.

– Ты был и останешься моим другом, даже если убьешь меня сейчас. Думаю, тебе стоит это сделать. – При виде острия Хицу даже не шевельнулся. Биру вдруг сообразил, что руки Хицу были свободны и он мог дотянуться до мечей. – Смерть от руки друга – хорошая смерть.

– Нет! – закричал Биру. Лава, кипевшая в жилах, окаменела. – Дерись со мной!

Голова Хицу устало откинулась на землю, глаза закрылись, и рука Биру, державшая танто, полетела вниз с косым разящим ударом. Клинок вспорол землю рядом с ухом Хицу. При виде того, как комья земли и трава летят в некогда прекрасное лицо, Биру растерялся. Ярость испарилась, и пришло осознание, от чего милостивый Господь только что отвел глупую руку.

«Этот меч ты должен воткнуть в собственную глотку, если ты гирадиец, – подсказал голос. – И отправиться прямо в ад за грех самоубийства, если ты бракадиец». Скалы, за которыми прятались Клинки, были уже совсем рядом, но Биру знал: сначала нужно исправить эту, самую позорную ошибку. Хицу уже потерял сознание. Биру взвалил его себе на спину и побежал обратно к войску так быстро, как только мог.

«Я не отправлюсь в ад. Я уже там – в ледяном озере, где вечно томятся предатели».

Сквозь проклятия сумела пробиться мысль: зачем нести Хицу на поле брани, где вскоре падет Гирада? Он утащит его подальше, спрячет, а сам отправится на поиски Игураси. Если Игураси уже нет, спасет хотя бы Хицу… Биру видел войска, еще не отправленные в бой, – значит, Гирада сдерживает врагов меньшими силами, но это лишь вопрос времени. Биру повернулся, чтобы бежать к лесу, как вдруг что-то боднуло его, заставив завалиться на землю и выпустить Хицу. Он поднялся, выхватил меч и замахнулся… Голова противника отлетела медленно, как в ужасном сне, пока до Биру не дошло, что туловища у нее нет, и что он уже видел подобные летающие головы.

– Пошел в ад! – заорал Биру. Он хорошо помнил, насколько бесполезен был меч против этих ёкаев, но что ему оставалось?

– Биру! Он с нами! – окликнул знакомый голос.

К нему подбегал Дзие с тремя самураями. Ошарашенный Биру опустил меч – нукэкуби больше не собирался нападать.

– Дзие! Откуда здесь эта башка?!

– Не знаю, – ответил Дзие. – Мы искали Хицу, но появился он и повел нас… А что здесь делаете вы?

Дзие перевернул Хицу на спину и при виде его разбитого лица охнул, а самураи обнажили клинки.

– Кто это сделал, Биру? Что произошло? – спросил Дзие, опуская руки на раны Хицу. Биру молчал. Дзие поднял тяжелый взгляд: он все понял.

Один из самураев тотчас вырвал у Биру мечи, не встретив сопротивления, другой скрутил руки за спиной и заставил упасть на колени, третий занес над ним клинок. Значит, судьба хочет, чтобы он умер, как Честмир, но в отличие от дяди Биру не будет умолять о милости.

– Нет!

Хицу пришел в себя и сел.

– Все в порядке, Дзие, – сказал Хицу. – Мы хотели спасти Игураси. Но в последний миг я решил остаться с войском. Биру это не понравилось. Он справедливо наказал меня.

– Да как смеет этот вшивый буракади… – начал было один из самураев, но Дзие перебил его:

– А где Игураси? Куда вы шли?

– Ее похитил Тонбо Эгири, чтобы я сдался. Она должна быть где-то рядом с ним…

Дзие, которого, казалось, эта история совсем не удивила, упрямо положил руку обратно на лицо Хицу и заставил его откинуться на спину.

– Вы опоздали. Клинки бросились в бой вскоре после того, как вы ушли. Тонбо Эгири вел их сам. А затем выступил Нагара. Он выстрелил по Клинкам из пушек, которые спрятал ночью в скалах.

– Значит, Клинки разбиты?

– Нет, лишь их часть. Никто не знает, где Эгири. Об Игу я тоже ничего не слышал, – голос Дзие дрогнул. Если Эгири мертв, значит, и Дзие сегодня упустил то, ради чего жил. – Клинки все равно скоро доберутся до тыла. Войско Нагары отступает. Сураноо мертв…

В повисшем молчании стало ясно, как близко свирепствует бой: казалось, враг надвигается со всех сторон. Дзие повидал множество битв. Если он говорит, что с Гирадой все кончено, значит, так оно и есть.

– Я иду туда. Сражаться, – сказал Хицу, отталкивая руку Дзие. Он улыбался, и то была его, а не онрё, улыбка, пусть в ней не хватало теперь одного из нижних зубов. – Если это конец, то я хочу встретить его как подобает.

– Я пойду с тобой, – сказал Биру. Самураи принялись было спорить, но Хицу взмахом руки заставил их замолчать.

– И я. Может, Эгири все-таки жив, – пробормотал Дзие.

Они не спасли Игураси. Они никого больше не спасут и не спасутся сами. Но Биру слышал, что если друзья умирают в один день, то и в следующем воплощении будут вместе. Пусть Борживой окажется прав в том, что Биру уже стал гирадийцем, пусть Гаркан и все боги примут его как одного из своих детей! Он не желал себе больше бракадийского ада. Как говорила Игураси, лучше прожить тысячу ужасных жизней, но – прожить… А если он встретит ее и Хицу еще раз – значит, не так ужасны будут те жизни.

Но перед следующей жизнью ему придется испить ужас бойни.

Биру не раз приходилось сражаться, но никогда в подобном водовороте смерти. Он сам стал одним из муравьев. Здесь чаще толкались, чем рубили мечами, и погибали под ногами товарищей, а не от клинка врага. Война оглушала; война воняла; война превратила его в зверя; война забрала все мысли, кроме одной: если он остановится, то сразу погибнет. Биру не останавливался: толкался, как и все, рубил, отскакивал, наталкиваясь на других. Среди гирадийцев и укирийцев он был великаном, и это помогало: мало кто решался приблизиться к нему.

Все, что он читал и слышал о войне, все речи Нагары, Хицу и других, все великие поэмы и пьесы оказались горой смердящего дерьма. Теперь он знал, что эти истории сочиняют для того, чтобы заманивать людей в сражения, как в ловушку. Убив тринадцатого – он зачем-то их считал – противника, Биру обнаружил, что уже не ощущает ни ужаса, ни жалости, никаких желаний, кроме одного: остаться в живых. Боги войны отнимали чувства, чтобы дерущиеся тела продолжали развлекать их. Наверное, спустя несколько таких сражений чувства отмирают полностью, и единственным местом, где можно хоть что-то испытать, становится бойня – и потому люди возвращаются туда снова и снова.

Затем пришла новая мысль, пьянящая, как саке, – Биру стало казаться, что их с Хицу отряды смогут переломить ход битвы и принести Гираде победу. Они двигались все дальше, враги падали, будто Гаркан, все боги и Господь расчищали путь.

– Райко! – ревел Биру, а гирадийские самураи подхватывали клич. Одни крики резко обрывались и сразу присоединялись другие. Катана Хицу сияла ярче солнца: ее хозяин был залит чужой кровью с ног до головы, а на ней самой не было ни пятнышка. Вот он, его главный день, и встречает его сам Хицу, а не его онрё. Вот, что было написано в свитке его судьбы, а не поход к Шаэ Рю. Зачем просить помощи у дракона, если ты сам – дракон?

Удар.

Биру потерял Хицу из виду, но сердце оказалось зорче глаз. Хицу ранили – Биру знал это, чувствовал так же ясно, как если бы ранили его самого. В миг, когда Биру одним ударом разрубил своего противника пополам, тревога пронзила снова. Что произошло? Хицу мертв? Стоило Биру броситься к другу, как по ноге разлилась адская боль, и он, падая, наконец понял: кто-то задел и его. Сквозь бедро прошел клинок нагинаты, укириец, державший древко, потянул его на себя. Мучительное мгновение превратилось в вечность. Когда Биру пришел в себя, кто-то из самураев уже убил нападавшего, а его самого оттащил в сторону. Вырвавшись из гущи битвы, Биру с горечью осознал, что все это время они сражались с жалкими остатками какого-то укирийского отряда. В том, что они продвигались так быстро, не было никакого чуда. А теперь на помощь укирийцам поспевали Клинки – их зелено-серые доспехи было ни с чем не спутать.

Он не сумел защитить Хицу. Скорее всего, Хицу уже погиб, и осталось лишь дождаться своей смерти. Хорошо, что сейчас все закончится, хорошо, что не придется больше разочаровываться! Правда, Биру так и не успел узнать, зачем было все это – нелепая жизнь, которая ни к чему не привела, сплошная череда неудач, редкие вспышки счастья – время с Честмиром, Хицу, Игураси и Аяшике… Зачем он думает об Аяшике в свои последние мгновения? Этот трус бросил их, как всегда хотел, он не заслуживал, чтобы кто-то – даже буракади – о нем думал.

Пешие Клинки приближались. Самураи, защитившие Биру, исчезли – отступили или были убиты. Откуда-то со стороны появился единственный всадник с нагинатой. Неясно было, гирадиец он или укириец: конь нес всадника прямо к Биру, расталкивая Клинков, а те его не трогали, будто не узнавая, но боясь ударить по своему. «Тонбо Эгири, – решил Биру, хотя наездник казался крупнее и выше, чем предводитель головорезов. – Вот тебя-то я и прихвачу с собой в ад!»

Кто-то из подбегающих Клинков решил опередить главаря – еще бы, как устоять, сам великан-буракади! Раненая нога не позволила Биру подняться, но он сумел отбить первый удар ухмыляющегося асигару. Силы покинули тело. Ухмылка врага стала шире, когда он замахнулся снова…

Чужая кровь брызнула на Биру: прямо из глумливого рта вышел покрытый кусками плоти и костей клинок. Кто бы ни нанес удар, сила в нем была нечеловеческая, раз он пробил и шлем, и череп. Биру оттолкнул завалившийся на него труп. Всадник остановил лошадь и бросил нагинату. Услышав, как тяжело он спрыгнул на землю с седла, Биру наконец понял: это не Эгири…

– Вставай, рыбоглазый! – рявкнул воин, протягивая руку. Та оказалась неестественно узкой, словно в ней не хватало… пальца? Их взгляды встретились. Эти глаза Биру узнал бы под любым забралом.

Аяшике потянул Биру на себя, понял, что на ногах тот не удержится, и крикнул:

– Стоять, собаки! Оттащите его! Это буракади Нагары-сама!

Имя даймё сработало как заклинание: двое самураев подхватили Биру под локти и поволокли прочь.

Больше Аяшике не оборачивался – он бросился на врагов. Там, где Биру в последний раз видел Хицу, кипел ожесточенный бой: верные самураи стояли насмерть перед наследником Нагары. Их было всего пятеро против двух десятков окружавших их Клинков, но Аяшике не дал кольцу сомкнуться. Биру не верил своим глазам: этот ли человек похвалялся круглым брюхом, жаловался на колени, боялся порезать нежные пальцы, прикасаясь к катане? Сейчас он быстр и силен; тех, кого не успевал обезглавить или заколоть, сбивал на землю и затаптывал. Клинки стали осторожнее – сообразили, что им достался непростой противник. А Биру осознал, что это не Аяшике пришел ему на помощь, а тот, кого так мечтал встретить бедный Танэтомо: Иношиши Манехиро, Вепрь, призванный защищать Дракона.

Манехиро был силен, но Клинки все прибывали. Когда ему удалось пробиться к Хицу, только один самурай Нагары остался подле, но доживал последние мгновения. В движениях Аяшике появились усталость и отчаяние: все чаще он промахивался, оступался и лишь чудом избегал ударов.

– Помогите же ему!

Самураи не отозвались на крик Биру: замерев, они потрясенно смотрели, как защитник их господина скрывается за спинами Клинков.

– Карасу! – взревел вдруг Аяшике. Такого слова Биру не знал. – Карасу, ёкай тебя!.. КАРАСУ!

Это заклинание, понял он, потому что с последним кличем над Аяшике, Хицу и их врагами появились… крылья. Черные, серые, пегие, огромные, как ни у одной птицы, они падали с неба прямо в толпу Клинков. Ошарашенные Клинки не сразу поняли, как сильны и опасны крылья, сметающие людей одним взмахом. Затем раздались вопли ужаса и боли. Головы Клинков отлетали от туловищ, срезанные невидимыми мечами, в лица врезались невидимые ножи. Биру поддался приступу безумного хохота – неужели это ангелы Господни пришли на помощь язычникам?

Но вскоре он рассмотрел воинов, которым крылья принадлежали. Человекоподобные создания, в доспехах, но покрытые перьями, с вороньими лапами вместо ступней и кистей. Однажды в лесу близ Оцу Биру уже встречал тэнгу. Но сейчас вместо пьяненького галдящего племени ему предстали настоящие черти Сатаны.

Тэнгу понадобились мгновения, чтобы отбить Аяшике и Хицу, а затем с тошнотворным карканьем погнать укирийцев. Крылья продолжали падать с неба, обретая тела у самой земли, и вскоре целая рать пернатых демонов преследовала войско Укири. Кто-то тщетно пытался рубить тэнгу мечами и колоть нагинатами. Перья разлетались во все стороны, но ничто не причиняло тэнгу вреда – лишь в карканье все явственнее звучала кровожадная злоба. Демоны швыряли в людей пушки, телеги, знамена, затем в ход пошли лошади… С крыльев крупных тэнгу срывалось пламя, и те, кому не повезло оказаться рядом, сгорали заживо…

Смотреть на это было невыносимо, но Биру не мог отвести взгляда. Изнанка, по какой-то неведомой причине решившая прийти Гираде на помощь, хвалилась беспощадным войском. Будь ее воля – она за час стерла бы все армии Острова. Укирийцы и хваленые Клинки уже превратились в гору дымящегося мяса – и это дело рук одних лишь тэнгу. Что, если к ним присоединятся огромные пауки, колдуны и ведьмы, все ёкаи? Вот какую помощь просил Райко у Шаэ Рю, чтобы продолжить завоевание, и вот почему Шаэ Рю не дал ее. Вот почему договоры ёкаев с людьми так строги: эту силу нельзя давать в руки людям, не знающим меры.

Биру не соврал барону. Нагара победил.

Хицу ранили в подмышку, проткнули обе ноги, сломали кисти и почти перерезали горло. Трудно было не возблагодарить онрё – никто другой на месте Хицу не пережил бы таких ран, но спящий демон снова спас своего хозяина.

Тэнгу бушевали неподалеку от лагеря укирийцев, а те спешили сдаться войскам Гирады: уж лучше плен, чем когти, клювы и изощренные выдумки ёкаев. Биру наскоро перевязали ногу, но он сомневался, что дождется от Дзие исцеления после того, что натворил утром. Кружилась голова, мир стал размыт и зыбок. Биру лениво, будто ложился отдохнуть, опустился на землю среди трупов и стал наблюдать, как Аяшике топчется рядом с Дзие и Хицу, как самураи выстраиваются перед прибывшими с Нагарой даймё, слушал, но не слышал, как самураи выкрикивают прославленные имена, а владельцы этих имен в ответ произносят хвалебные речи. Его терзало смутное ощущение, что он забыл о чем-то очень важном, но не было сил вспомнить.

– Манехиро-сан совершил великое чудо! Да не угаснет слава этого дня! – восклицали военачальники, а Аяшике отвечал без привычного лизоблюдства и лукавства. Манехиро отвоевал тело – и Биру откуда-то знал, что Вепрь больше не уснет.

Нагара смотрел на Аяшике с улыбкой, в которой сквозило самодовольство. Неужели это он подстроил появление Манехиро с полчищем тэнгу? Но когда Нагара заставил остальных умолкнуть и заговорил сам, стало ясно, что и он не знал о том, какой немыслимый случай переломит ход битвы.

– Манехиро-сан, это на ваш зов пришли тэнгу?

– На мой, Нагара-сама.

– Тогда почему вы не призвали их раньше? Почти трети моего войска больше нет, Сураноо мертв, Исицунэ едва не погиб. Почему?

Резкость Нагары ошеломила остальных, но Аяшике не дрогнул.

– Нагара-сама, посмотрите на этих мерзавцев! У нас был договор, и они едва его не нарушили. Я тщетно звал их с самого рассвета. Поэтому сначала мне пришлось позвать других ёкаев. – Он указал вверх, на нукэкуби, а потом куда-то в сторону. Биру с трудом подавил смех: неподалеку стоял вездесущий сиримэ, выставив глаз-задницу в сторону великого даймё. – И тогда тэнгу соизволили выполнить свою часть сделки.

О, думал Биру, какой допрос Нагара устроит Аяшике наедине, и до каких вершин Аяшике теперь сумеет добраться: человек на короткой ноге с ёкаями – сокровище такое же ценное, как внук сёгуна!

Второй спасенный поднялся на ноги. Пока остальные хранили благоговейное молчание, Хицу осматривал поле боя. Вид кровавой победы не принес ему торжества, как Нагаре, – Хицу не врал о том, что не хотел бойни. Биру, сжираемый виной, не сразу заметил, что Дзие приблизился и осматривает его рану.

– Ходить ты сможешь, – сказал целитель, опуская руки на кровавое месиво. – Но, боюсь, будешь хромать.

– Плевать. – «Отгони его сейчас же! Ты не заслуживаешь и этого!» Но Биру не нашел сил подчиниться голосу. Весть о том, что он охромел, уже была подобна смертному приговору. – Я не заслуживаю.

Дзие не стал спорить, но рук не убрал.

Горячий воздух всколыхнулся, превратившись в вихрь: черный тэнгу опустился перед Нагарой и отвесил неуклюжий поклон. Из всех тэнгу этот был самым крупным и безобразным, хотя когда-то его доспех и мечи можно было назвать роскошными. Чтобы приветствовать его, Нагара слез с седла – значит, этот был главарем.

– Приветствую и благодарю славных тэнгу! – сказал Нагара. – Не зря молва о вашей мощи идет далеко за пределы Острова.

Карасу рассеянно кивнул и стер рукавом чужую кровь с клюва. Робости перед великим даймё в нем не было ни капли.

– О, великий сёгун Гирады…

Присутствовавшие издали потрясенный вздох, и даже Нагара вздрогнул от такой наглости. Карасу ухмыльнулся, наслаждаясь силой и безнаказанностью:

– Тьфу, что я мелю! Нам, бедному племени изгоев, давно не рады в городах, а как не потерять лицо в глухом лесу? Простите великодушно, Нагара-сама, я хотел сказать – «будущий» сёгун!

Нагара криво улыбнулся.

– Ведь выиграна лишь битва, а не война! Сколько кораблей чужеземцев пристали к берегам Укири? Хватит ли вам… – Карасу критически оглядел усеянную трупами долину. – …сил?

– Я хотел бы знать, – спросил Нагара, уже без любезностей, – как может смертный заключить договор с кем-то вроде вас?

– Спросите этого, – желтые глаза воззрились на Аяшике.

– Спрошу и его. Но прежде хочу услышать ответ из ваших уст.

– Ну… А что вы можете предложить?

– Все, что пожелает племя тэнгу. Например, саке – слышал, вы большие ценители, – самый лучший, столько, сколько захотите.

Карасу стоял, вылупившись на него, а потом запрокинул голову и захохотал. Гифухара вторила карканьем, бульканьем, хрипом – остальные тэнгу уже собрались вокруг вожака.

– Саке нам любая свинья принесет! Разве вы свинья, Нагара-сама? – хрипел Карасу сквозь смех. – Но вы должны мне море саке за кое-какой подарок!

Пятеро мелких тэнгу швырнули к ногам Нагары огромный шевелящийся мешок. Самураи вспороли его и едва сдержались, чтобы не отпрыгнуть в ужасе: тот был полон оторванных и отрубленных голов, но из кровавой каши выполз на четвереньках главный дар Карасу: Тонбо Эгири.

Его руки были связаны, с него стащили доспехи, его покрывала кровь мертвецов, оказавшихся Клинками. Однако когда Эгири поднялся, стало ясно, что пытка не сломила его. Карасу и Эгири смерили друг друга взглядами как равные – на Нагару тэнгу так не смотрел, – и демоны сделали шаг назад, чтобы дать предателю и преданному поговорить.

– Твоя победа воняет дерьмом! – гаркнул Тонбо Эгири. Он выбрал третью «ступень» – язык, на котором говорили с друзьями и семьей, на котором Биру говорил с Шогу, и потому слова, обращенные к Нагаре, звучали еще презрительнее. – Цуда Нагара, хвалившийся своей честью, боявшийся, как бы из-за нее не случилось третьей Бойни! Отныне твое лицо выглядит как это поле! И гнить оно будет так же, как эти трупы!

Самураи бросились к Тонбо Эгири с обнаженными мечами, но губы даймё прошептали: «Пусть говорит». Эгири распрямил спину, как мог со связанными руками, и продолжил орать, срывая глотку:

– Мое презрение – только тебе, «сёгун»! Я ничего не имею против тех, кто тебе служит! Я и сам служил все эти годы, пока не понял, что взамен не получу ничего. А вы, тэнгу, присмотритесь хорошенько к тому, с кем собираетесь заключать договор!

– А ну-ка, Эгири-сан, подробнее, – навострил уши Карасу.

– Это мои парни, которым Нагара обещал достойную жизнь, пока они прикрывали его зад. – Эгири очертил подбородком широкую дугу, пытаясь объять поле битвы. – Это чьи-то, ёкай побери, отцы и чьи-то сыновья! Да, они знали, на что шли. Они делали такое, чего вы, тэнгу, не можете себе представить, и умудрялись при этом не развязать бойню, потому Нагара желал нашими руками выманить Укири на войну и остаться чистым. Я не обвиняю тебя, Нагара, в их смерти. Те, кто воюет, иногда погибают – так устроена жизнь. Я обвиняю тебя в том, какой ты сделал их жизнь. Мои парни хотели немногого: чтобы ты оберегал их семьи, пока они протаптывают себе дорогу в ад! Но все, чем ты их кормил, – это обещания! Всякий раз, как мы спрашивали, когда наши жены и дети получат хоть миску риса, а мы – оружие, ты избегал нас, отсылал прочь, лишь бы не отвечать за слова… Посмотрите на них!

Сила Эгири была так велика, что собравшиеся послушно обвели взглядом долину, над которой поднимался смрад смерти.

– Смотрите! – надрывался Тонбо Эгири. – Они умирали, чтобы вы жировали! Вы сидите, твари, в своих прекрасных покоях, ваши дети наслаждаются представлениями и ходят в шелках! Знай, Нагара, во мне нет ни капли сострадания к Укири – ее тайко такой же, как и ты. Я не хотел помогать ему. Я хотел наказать тебя!..

– Моей единственной ошибкой было то, что я доверился асигару, человеку без чести, который понятия не имеет, что такое служение, – спокойно и холодно ответил Нагара. – Я сделал тебя самураем, но ты так и остался наемником. Тебе не понять, за что пали все эти люди…

– А тебе из Одэ виднее, да? – перебил Эгири. – Скажи, когда в последний раз ты давал мечу напиться крови в бою, а не во дворце? Даже сегодня ты отсиживался за спинами самураев, пока твое войско разносили те, кто не знает ничего о чести и долге! И ты будешь в аду жрать их потроха!..

Тонбо Эгири умолк, когда Нагара вынул меч из ножен и подошел к нему. Даймё, известный своим терпением, поддался ненависти – казалось, и в нем проснулся онрё. Эгири закрыл глаза и свесил голову в ожидании удара – ему не было нужды оскорблять Нагару дальше. Он умрет победителем…

– Нагара-сама.

Хицу встал между Нагарой и Эгири.

– Вы обещали, что позволите Дзие убить Тонбо Эгири, – напомнил он. Казалось, Нагара сейчас оттолкнет Хицу и изрубит пленника на куски; но даймё понимал, что если после этой речи он нарушит при всех еще одно обещание, то от позора не отмоется. Нагара отступил и кивнул Дзие.

– Это немыслимая милость, – сказал Эгири без издевки. – За нее я благодарю тебя, Цуда Нагара. Умереть от руки целителя, а не кого-то из вас, ничтожеств… Окажи мне эту честь, Дзие, величайший из людей.

Дзие держал меч неловко, словно за долгие годы позабыл, как им пользоваться. Он долго примерялся к толстой шее Эгири – наверное, боялся нанести плохой удар… Нет – он боролся с волнением. Дзие пронес бесценный Дар, посланный богом Дзидзо, чтобы лишиться его во имя клятвы. Этот день наконец пришел – неудивительно, что Дзие медлил. Но разве не клятва питала его все эти годы?

Хицу, Аяшике, Дзие, Нагара, даже Эгири сегодня прикоснулись к своему предназначению. Лишь Биру не дано будет узнать, зачем он пришел на этот свет…

– Нет, – произнес вдруг Дзие, отступил от Эгири и вернул катану Хицу. – Не этого хотел Дзидзо.

– Ты же мечтал об этом, – потрясенно прошептал Хицу. – Ты…

– Я не этого хотел, – перебил Дзие, еще раз оглядывая горы трупов вокруг. – И не за этим меня сюда привели. Мне пора. Спасибо.

Увидев, что самураи не спешат расступиться перед Дзие и вопросительно смотрят на господ, Хицу сказал:

– Дайте Дзие уйти – это приказ Райко Исицунэ!

Из-за его спины раздался хриплый смех, но тут же прервался с ударом, и голова Тонбо Эгири покатилась по земле. Несколько мгновений его губы еще улыбались, а глаза метались, прежде чем застыть. Последним, что видел Тонбо Эгири, было лицо Нагары: отбросив меч, даймё поднял голову, плюнул на мертвое лицо и отдал ее слугам:

– Пусть это вымоют и присоединят к остальным.

Повисла тишина, такая непривычная после шума боя, криков тэнгу и воплей предателя, но не умиротворяющая. При виде отрубленной головы Эгири тревога Биру снова проснулась. Он почему-то был уверен, что зря они убили Эгири, – и это было как-то связано с чем-то важным, о чем он успел позабыть…

«Тупой, бесполезный рыбоглазый!»

Он вспомнил.

– Хицу! – заорал Биру, но остальные слова застряли в горле.

Впервые все взгляды метнулись к нему. «Это тот буракади, который едва не убил Хицу», – послышался шепот самураев. Нагара нахмурился, переводя взгляд с Биру на Хицу, уже открыл рот, чтобы спросить, но Биру перебил его единственным словом:

– Игураси!

Они долго искали ее на поле боя, пока кто-то из тэнгу не додумался слетать в тыл Клинков, по которому ударили гирадийские пушки.

Мелкий тэнгу опустился на землю мягко, пытаясь не потревожить маленькое тело, завернутое в какие-то грязные тряпки.

Аяшике бросился к ёкаю и вырвал сверток из его лап. Хицу подбежал к нему, взглянул на то, что он держал, рухнул на колени – и тотчас им завладел онрё. А Биру почувствовал, как проваливается в бесконечную пропасть, и мир перестает существовать.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Позор и смерть.

Позор и смерть.

Позор и смерть…»