Мир состоял из мутных пятен: одни были темнее, другие – светлее; порой они двигались, но суть оставалась той же. Звуки казались глухими, словно в уши затекла вода, однако – очень редко – удавалось расслышать голоса и даже разобрать слова. Лишь благодаря этим мгновениям Игураси знала, что ее дух по-прежнему заточен в теле: иных ощущений не было вовсе.

Она давно смирилась с тем, что в ее существовании не осталось ничего, кроме этих сменяющих друг друга пятен и бормотания, но смирение далось ей непросто. Поначалу она билась внутри самой себя, кричала что было сил, молила Гаркана, Ревуна Хоэмару, всех богов о том, чтобы ее выпустили из плена, – но, устав, позволила себе провалиться в вечное ничто. Если бы Игураси могла умереть, она давно умерла бы, однако смерть не спешила забирать ее. Все, что оставалось, – дожидаться, пока появится одно из пятен, самое большое, говорившее с ней знакомым низким голосом, и жить этими краткими встречами.

Но внезапно все изменилось.

Игураси не сразу поняла, что это не сон: привычные пятна сменились ярким синим светом, который ударил по глазам, а затем наступила тьма. Игураси не успела испугаться: в этой темноте появилась вдруг… тяжесть. И боль. Настоящая боль, боль тела, а не души. Игураси ощутила, как с вдохом расширяется грудь, впуская обжигающий воздух, как открывается рот, как сотрясаются слабые руки – и услышала собственный хриплый смех.

– Тихо-тихо, – сказал голос – она услышала его четко и даже узнала. Проснулись ощущения, знакомые, но вместе с тем непривычные; она приветствовала восторгом все, даже ломоту в костях и в мышцах, и думала, что еще немного – и точно умрет от избытка чувств.

Но теперь Игураси не хотелось умирать.

Жизнь возвращалась долго. Темнота спала, вернулось зрение – мутное, как после глубокого сна. Игураси поняла, что лицо ей закрывали чужие ладони. Но вот человек убрал их и стал давать указания, а она – послушно выполнять: подними руку, согни ногу, пошевели пальцами… Лицо человека было скрыто тряпичной маской, но Игураси узнала его по голосу. Первым ее словом стало:

– Дзие…

Дзие отвлекся от своего дела – он тыкал в ногу Игураси пальцем и просил кивать, если она чувствует прикосновение, – и посмотрел ей в глаза.

– Прости меня, Игу, – прошептал Дзие. – Прости, что так долго шел. Я убежал из Гифухары, чтобы больше никогда не служить убийцам. Но я не знал, как сильно во мне нуждалась ты.

– О да, – подтвердило одно из хорошо знакомых пятен. Только сейчас Игураси рассмотрела, что этим пятном была юная кицунэ Кохэко. – Даже мы не знали, где тебя искать! Даже тэнгу!

– Как ты сумел так спрятаться?

Дзие приподнял край маски, и Игураси охнула: его щека была покрыта уродливыми шрамами от ожога, от губ ничего не осталось. Она была рада, что Дзие не показал лицо целиком, – для ее неокрепшего разума это было бы слишком.

– Я изуродовал себя, чтобы скрыться от даймё, и отправился исцелять людей на самые дальние острова. Думал, что вернусь через несколько лет и буду лишь ходить по деревням, помогая больным. Но Цукуми нашла меня и рассказала, что я тебе нужен. Я не смог отказать.

– Спасибо…

Ближе к ночи Игураси вернула тело полностью. Она все еще была слаба, но уже могла сделать несколько шагов, почти не опираясь на руку Кохэко, и говорила не задыхаясь. Дзие настоял, чтобы Игураси снова легла в постель, – уговаривать пришлось долго.

– Вы не понимаете! Будь вы на моем месте, вы бы поняли!

Как заснуть, когда она только-только восстала из мертвых? Она ведь еще не знает, что случилось после того, как Тонбо Эгири сбросил ее со скалы! А вдруг все это видение, и вскоре она снова окажется в мире мутных пятен, без голоса и тела, без надежды? Но Дзие удалось заставить ее – правда, обманом: он дал ей напиться воды из чаши, и Игураси поняла свою ошибку, лишь когда тело само опустилось в постель, глаза закрылись, и она погрузилась в глубокий сон.

Наутро Дзие рядом уже не было, но осталась Кохэко. Кицунэ по-прежнему не дала ей ни одного ответа. Лишь шипела, чтобы Игураси говорила тише: ее выздоровление должно было остаться в тайне.

Вечером кицунэ принесла ей кимоно и наказала Игураси переодеться и ждать ночи. Кохэко, обычно веселая, выглядела обеспокоенной. Игураси тоже охватила тревога. Она вспомнила ту ночь, когда отдала себя в руки собственной смерти, поверив, что сможет остановить бойню, что Хицу согласится на условия Эгири. О, как глупо было думать, что какая-то девчонка остановит кровопролитие, что кому-то до нее есть дело! Но тогда Игураси казалось, что это единственный способ спасти от гибели Хицу, Биру, а с ними и Гираду и Укири, готовые разбиться друг о друга, лишь бы не уступать врагу… Эгири исполнил свою угрозу сразу же, как началась битва и Хицу не повелся на его уловку. Эгири, клявшийся, что пальцем Игураси не тронет, сбросил ее со скалы, как мусор. Его лицо – последнее, что она видела перед забвением, – преследовало ее в бредовых снах весь этот год.

– Куда ты меня ведешь? – спросила Игураси.

– К твоей свободе, – ответила Кохэко.

Всю дорогу Игураси едва держалась на ногах от страха: они, вовсе не таясь, просто ушли. Никто из монахов, спешивших на полуночную молитву, не обратил внимания на беглянок, одна из которых укрывала другую тремя лисьими хвостами, – так Игураси познакомилась с чарами кицунэ.

Кохэко и Игураси долго шли по лесной тропе, удаляясь от Храма. Запахи, недоступные Игураси совсем недавно, кружили голову: казалось, нет в мире ничего упоительнее аромата хвои и соли. Каждый шаг по твердой земле был блаженством, каждая тускнеющая звезда в небе светила, казалось, ей одной… Они вышли на морской берег, изрезанный скалами и мысами, так похожий на другой, в стране, которой больше не существовало, – берег, где Игураси встретилась с тем, кто подарил ей эту последнюю жизнь. Но кроме них здесь никого не было.

– Мы ждем кого-то? – спросила Игураси.

– Да. Его.

Она проследила за рукой, похожей на лапку, и с замиранием сердца рассмотрела одинокую лодку. Она была еще слишком далеко, чтобы узнать гребца, но Игураси задохнулась, метнулась, как испуганный зверек, упала бы, не подхвати Кохэко ее за локоть.

– Только не он! – простонала она. – Это… Хицу?

– Нет, не Хицу! – рассмеялась Кохэко, гладя Игураси по голове, как ребенка. – Не с Хицу ты убежишь. Разве мы с госпожой отдали бы тебя в лапы того, кого пожирает онрё?

Решившись еще раз взглянуть на лодку, Игураси обнаружила, что Кохэко не врет: мужчина был явно крупнее и выше Хицу. Радостное предвкушение стряхнуло тревогу. Но кто из них двоих?

– Ему сказали: беги куда хочешь, – говорила Кохэко, посмеиваясь. – Все устроили, даже его смерть! Но болван ответил, что в его глупой книге герой спустился в ад за своей любимой. И что он должен сделать так же. Дикий народ рыбоглазый!

Теперь Игураси ясно видела, как развеваются на ветру золотые кудри, как ходят на сильных руках мышцы, пока он гребет быстро, как может… Биру. Они все-таки встретились на рассвете.

– Но как же Аяшике?..

Кохэко ответила не сразу – она отвлеклась на краба, ущипнувшего ее за хвост. Игураси снова сковало ужасом. Лиса не просто так молчит, она знает о чем-то, что не хочет рассказывать. Где Аяшике? Почему не он пришел за Игураси? Но когда кицунэ отцепила наконец краба и швырнула его далеко в море, ее голос оставался спокойным:

– Аяшике в пути. Тэнгу принесут его к вам. Не беспокойся, Игу. Мы с госпожой за этим проследим.

Когда Биру подошел к Игураси, солнце уже висело над горизонтом, и началась новая жизнь.