Приветствие Нагары было подлостью: Аяшике-Манехиро никогда не славился умением складывать строки. В то же время легкий тон, которым Нагара произнес хайку, обнадеживал: значит, Аяшике не врали, что даймё хочет по-дружески побеседовать со старым знакомым. Зная, что Нагару не победить в красноречии, Аяшике исторг из себя следующее:

Губы Нагары растянулись. Аяшике начал притворно сокрушаться:

– Нагара-сама, вам не стоило и рта раскрывать, чтобы победить меня. Только червь без ушей и глаз не знает, что вы – великий поэт Гирады, а я сочиняю стихи лучше, чем разве что тот самый червь!

– Неправда, – возразил Нагара. – Неплохо вышло.

– Чушь! Ведь я знаю вас не первый день. Не снисходите до лжи ради меня. Эти строки глупы, я желаю, чтобы они вылетели из вашей головы как можно скорее.

Аяшике рассчитал верно: с каждым его словом улыбка Нагары становилась все шире. Он не сказал ничего резкого или оскорбительного, но никто не позволил бы себе подобных ужимок, если только не хотел лишиться головы, – никто, кроме уже ставшего в глазах даймё посмешищем. Как, должно быть, скучно жить среди тех, кто боится даже шутить с тобой!

– Строки хороши! – упрямо повторил Нагара. – Говорят, твои руки вспомнили, как держать меч. Вот и поэзия возвращается. Манехиро почти проснулся.

– Но шутить за чашечкой саке у меня все же получается лучше.

– А зачем шутить за чашечкой саке?

– Если мужчины не пьют саке и не смеются, значит, пришла несчастливая пора.

– Кто тебе сказал, что человек должен быть счастлив?

Нагара поднялся на ноги, чтобы любоваться спящим садом. Аяшике вскочил следом, гадая, ждет ли собеседник ответа. Нагара ответил сам:

– Счастье – это болото, в котором хочется остаться навсегда, утонуть, забыв о тропе, по которой шел.

– Я думал, – осторожно сказал Аяшике, приближаясь к нему, – что счастье подсказывает, что ты как раз на тропе. Это отчаяние тянет на дно, а желание обрести счастье помогает оттолкнуться от дна.

– Значит, стремление к счастью заставило тебя предать Гираду?

Когда даймё снова повернулся к нему, Аяшике вспомнил, что в жилах Хицу, Кадзуро и Нагары текла одна кровь. О, как он надеялся, что после смерти Кадзуро больше не увидит этого взгляда, острого, как сияющая катана!

– Сначала Манехиро позволил господину умереть. – Каждое слово Нагары било точно плетью. – Потом он едва не опозорил сёгуна перед всеми его союзниками. Потом – я в это не верю, но верят другие, – он убил жену своего господина. А потом, потеряв память, он предал свою страну, начав служить ее врагам. Шпионы Тонбо Эгири, которых ты ловил, не ценны, но ты рассказал укирийцам все, что знал о Гираде. Неужели ничто в тебе не дрогнуло, когда ты вываливал им наши тайны? Не чувствовал, как превращаешься в укирийскую свинью?

– Я ничего не помнил, Нагара-сама.

– То, что ты ничего не помнил, знаешь только ты. Проверить это невозможно. И от ответственности тебя это не избавляет.

Поистине, Нагара – удивительный человек, думал потрясенный Аяшике. Даже никто из Шогу не высказал подобного обвинения! И почему только теперь даймё зачитал Аяшике смертный приговор? Зачем во всеуслышанье признал Манехиро, зная, что думают подданные?

Нагара вышел в сад, и его ступни разрушили тонкое снежное полотно. Зима отступит уже совсем скоро, за ней придет кровавая весна: в Синем Замке намерения Нагары не были тайной.

– Красное на белом. Не так, как предписано, но красиво, – сказал Нагара. – Удивительно, что ты не сделал этого сам, когда вспомнил все и понял, что натворил.

Нагара не был прав, но он не мог знать, что Аяшике не раз думал о сэппуку с тех пор, как вспомнил, чем закончился его поход к Шаэ Рю. Проснувшись, Манехиро, мечтавший о смерти, стал шептать: «Ты, овладевший моим телом, – давай же! Мы не сможем нести этот позор; мы заслуживаем смерти больше, чем кто-либо на этой земле!» В чем-то он был прав: у Аяшике не осталось надежд на спокойное будущее. Его сосуществование с Манехиро противоречило законам богов. Стать одним целым они не смогут, уступать никто из них не хочет… Но все это время выигрывал Аяшике с его жаждой жизни, пока судьба не привела его в зимний сад Цуда Нагары.

Аяшике устало опустился на колени прямо в снег, вытянул из-за пояса танто и положил перед собой.

– А моя последняя воля?

– Твое имущество получит Игураси.

– А мое последнее хайку?

– Ты говорил, что не силен в поэзии.

– А мой кайсяку?

– Тебе оказана великая честь. – Нагара вытащил катану из ножен.

Аяшике распахнул кимоно на животе, как всегда удивившись своему дряблому сдувшемуся брюху, вытащил танто и отбросил ножны. Слева легла длинная тонкая тень от занесенной катаны Нагары: даймё встал сбоку от него. Аяшике вытянул руки, направляя острие в живот, и закрыл глаза.

«Это не мое тело. Убей это тело!» – раздалось в голове, и Аяшике едва не прыснул. Любимый упрек Демона – единственное, что отравляло те счастливые десять лет, – показался невыносимо смешным. «Не твое», – согласился он и резко согнул локти.

Руки остановились, едва острие коснулось кожи. Аяшике крякнул, снова нанес «удар», и снова остановился, и еще раз, и еще…

– О, простите меня, ничтожного, Нагара-сама! – воскликнул Аяшике. – Этот танто не хочет меня убивать! Он не может проткнуть мою тушу! Дайте мне другой, умоляю!

Аяшике отбросил танто и схватил Нагару за кимоно. Лицо невозмутимого даймё перекосило сначало изумление, а затем веселье. Нагара оттолкнул Аяшике и заковылял по саду, хохоча, как пьяный: ему впервые в жизни довелось увидеть чье-то неповиновение, да еще и настолько наглое. Какой же будет расплата? Но в миг, когда Нагара убрал катану в ножны и сел напротив него, Аяшике понял: Нагара и не собирался его казнить.

– Если бы мне кто-то сказал, что Манехиро превратится в это!.. – прохрипел Нагара, все еще посмеиваясь. – Ты – самая большая нелепость, что я видел в этой жизни!

Во взгляде Нагары появился пыл, как у Кадзуро, почуявшего славную битву, и мальчишеское веселье, как у Хицу, готового пуститься в новое путешествие. Вот чья огненная кровь текла в жилах Кадзуро и Хицу. Это Нагара, его племянник и двоюродный внук были драконами, а не Райко. Может, именно поэтому Шаэ Рю отверг последнего?

Будто отвечая на невысказанный вопрос, Нагара заговорил:

– Я расскажу тебе, что будет дальше, Манехиро. Гирада и Земли Раздора объединят войска, когда я объявлю, что Хицу – это Райко Исицунэ, единственный внук сёгуна, которого я спас в последней бойне. Под мои знамена встанут все, кто может держать в руках оружие. Мы будем выигрывать битву за битвой. Я без сожалений буду наказывать любого, кого заподозрю в злом умысле. Однажды меня предадут, и будет казаться, что мое дело висит на волоске. Я выберусь из ловушки, как всегда выбирался. Остров снова станет одной целой Гирадой, а править им будет сёгунат. Мы уничтожим всех врагов и предателей и поставим новый закон. Мы закроем Гираду от буракади, от Тчины, мы будем топить любые корабли в наших морях, потому что с Большой земли ветер несет только скверну. Так Гирада проживет счастливые двести, может, триста лет без войн и кровопролития. А что будет потом, знают только Гаркан и все боги, и пусть с этим разбираются мои потомки. Свое наследие я оставлю; меня будут помнить, как не помнили ни одного сёгуна ни до, ни после, – миротворцем. Разве не этого хотели вы, Шогу?

– Кто открыл вам это будущее, Нагара-сама?

– Я открыл это будущее, – фыркнул Нагара. – Пока Хицу бродил по лесам, я думал, как исполнить его мечту. Я легко отпустил Хицу в его глупый поход, разрешил ему эту шалость, зная, что он ничего не найдет, кроме разочарования. Только так, разочаровавшись, Хицу понял бы, что нет иной великой судьбы, кроме той, которую мы выкуем себе сами. Но нельзя построить дом, не нарубив бамбука.

– Зачем вы помиловали меня? Я – тоже часть вашего замысла?

– Да. Если даже Шаэ Рю оставил тебя в живых, если ты, ленивый, трусливый, лживый боров, сумел пройти невредимым через Изнанку, вернуть себе память, сделать так, что Хицу, веривший, что ты убил его мать, полюбил тебя как друга, – значит, у тебя особая судьба, и не мне выносить тебе приговор. Вот почему я помиловал тебя. Ты не бросишь Хицу, когда предатель явит себя. Ты – Иношиши Манехиро, Вепрь, и твоя судьба – быть тенью Дракона до самой смерти.

Ни ветерок, ни случайный звук не тревожили молчания после его слов – лишь своевольная зима сыпала острые снежинки.

– Пройди со мной и с Хицу этот путь, и я дам тебе любую жизнь, какую только пожелаешь, – подал голос Нагара. – Даже если не сделаешь ничего.

– А если я откажусь? Если не хочу больше играть в ваши игры? Если уйду?

– Тогда уходи. Но если вздумаешь вернуться, милости не жди.

Вечером Аяшике покинул Синий Замок, прошел через весь Одэ, показал привратникам красную от печатей грамоту и очутился за пределами столицы. Он был уверен, что не получит разрешения – сам бы точно отказал безумцу, заявляющему, что устал от города и хочет побыть наедине с собой. Но ему дали пропуск. «Так просто», – думал Аяшике, проходя мимо объявления, кричавшего о том, что тэнгу и другим тварям Изнанки вход в город воспрещен. Манила мысль о побеге. Желание доказать Нагаре, что тот ошибается, и Аяшике легко бросит Хицу перед бойней, дразнило, как голая кицунэ. Но Аяшике не врал, когда уверял привратников, что не отойдет от города далеко, – он даже не взял ничего для похода.

Вот перед ним желанный лес – что теперь? Сесть в мокрый снег, медитировать на невидимые камни, ждать, когда глумливая луна подскажет: правда ли, что ему отведен особый путь? Сделать ли то, ради чего он выдумал эту прогулку? Но тогда от судьбы больше не убежать.

Судьба…

Он вдруг вспомнил одну из встреч с маленьким Исицунэ. Мальчику тогда было четыре года; в янтарных, как у отца, глазах уже появился разум. Они поклонились друг другу, и Манехиро признался себе, что никогда не испытывал подобной любви к Игураси – собственному сыну, который появился на свет вскоре после Исицунэ, чтобы служить своему Дракону. Затем пришла Юки, и сердце Манехиро заныло при позорной, преступной мысли: она должна была стать его женой, а Исицунэ сыном. Ревность терзала его, как бешеная собака, пока не улеглась сама собой. Встреч с Юки и Исицунэ он избегал, а с женой, дочерью и сыном старался быть нежным, как только может нелюбящее сердце. Он молился, чтобы Игураси не привязывался к Исицунэ так же сильно, как он сам к Кадзуро, и ненавидел себя за эти мольбы.

Игураси…

Месяцы назад, по пути в Одэ, он осознал, почему назвал девчонку этим именем. Тогда Аяшике хрипел, не понимая, смех его душит или плач, пока сам Тонбо Эгири не пришел узнать, все ли у него в порядке. Все пять лет, что Игураси делила с ним жизнь в Оцу, Аяшике старался не думать, зачем приютил оборванку и пытается обучить уму-разуму, почему трясется, когда она долго не возвращается с заданий, злится при мысли, что рано или поздно придется ее отпустить, и делает все, чтобы она сама захотела с ним остаться. Но Игураси он тоже потерял. Она забрала имя, которое он ей дал, но выбросила все остальное.

Нагара, ёкаи его дери, прав.

Аяшике вынул синюю бутылочку и впервые пригубил то, что было внутри. По телу разлилось божественное тепло: если это и было саке, то самое лучшее из всех, что ему доводилось пить.

– Вот это хорошо, – сообщил Аяшике луне и деревьям. – Вы такого не пробовали и никогда не попробуете… Ты, и вы, и эти вонючки тэнгу…

– И даже я? – раздался звонкий голос.

Аяшике посмотрел на бутылочку в руке и рассмеялся:

– Ну здравствуй, Кохэко.

Юная кицунэ сложила хвосты, как подушку, и уселась напротив. Облик, в котором она предстала, отличался от того, что он видел в Храме: казалось, Кохэко так и не решила, лисой она хочет быть или человеком. Огромные треугольные уши встали торчком, желтые глаза светились в темноте, а грудь и живот покрывала густая шерсть, видимо, Кохэко не хотела тревожить мужское естество собеседника. Но даже так кицунэ оставалась самым прелестным созданием на свете, от нее трудно было отвести взгляд хоть на мгновение.

– Я уж решила, что ты никогда ее не откроешь, – фыркнула Кохэко, указав на бутылочку. – Хотя сперва была уверена, что ты вылакаешь все, даже не поняв, зачем мы тебе ее дали!

– Я, конечно, дурак, но не рыба безмозглая!

– Как поживаешь, Аяшике? Госпожа беспокоилась о тебе. Все порывалась помочь, когда ты вляпывался в очередное дерьмо!

– Сейчас я в нем по уши.

Кохэко подошла ближе, и Аяшике показалось, что на плечи ему набросили теплый плащ – хвосты кицунэ удлинились и ласково обвились вокруг, защищая от холода.

– И правда, жизнь тебя потрепала. Как исхудал! – сочувственно сказала Кохэко. – Где наш храбрый Аяшике? Почему боится произнести то, что у него на уме?

Аяшике выдохнул скороговоркой:

– Мне нужно поговорить с тэнгу. Сможешь устроить?

Он до последнего надеялся, что Кохэко откажет, но кицунэ лишь взмахнула хвостами и исчезла в чаще. Оставшись один в тихом темном и холодном лесу, Аяшике едва не бросился бегом обратно к воротам. Но когда ожидание стало невыносимо, за ним пришли.

– Только не ты! – простонал он.

Глаз сиримэ, торчавший из задницы человека, ходившего на четвереньках, зловеще светился в темноте. Ёкай поманил Аяшике за собой, не отводя взгляда, и Аяшике поплелся следом. Они уходили все дальше в чащу, и когда Аяшике уже готов был разразиться проклятиями, сиримэ остановился. То была не просто поляна, как решил поначалу Аяшике, – деревья расступились перед мощеной площадкой, каждую из четырех сторон которой сторожили каменные комаину, каких обычно ставили перед храмами. Может, раньше здесь было какое-то святилище, а может, площадку сотворили силы ёкаев. В конце концов, в ту прекрасную ночь с Цукуми, казавшуюся бесконечной, Шогу даже не заметили отсутствия Аяшике.

Стоило ему подумать о Цукуми, как госпожа и ее слуга появились перед ним. Аяшике охотно упал на камни, кланяясь. В паху разлился неуместный жар – Цукуми не потрудилась прикрыться шерстью, как Кохэко.

– Здравствуй, Аяшике.

– Здравствуй, камень, – брякнул Аяшике.

– Нахал! Камень у тебя в хакама! – Она явно наслаждалась вниманием.

Лисы сели рядом, укутавшись в хвосты. Уселся и сиримэ – выглядело это так, будто человек опустился на локти и колени, но оттопырил зад. Почему эти трое будто бы пришли на представление?

Затрещали ветки, задрожала тьма, раздались знакомые щелчки и цоканье, что-то боднуло Аяшике в спину, и в воздухе повисло с десяток ухмыляющихся голов. Их господин не заставил себя ждать: огромный паук с уродливым человеческим лицом протиснулся меж стволов. Цутигумо, сиримэ и кицунэ обменялись поклонами.

– А вы все так же прекрасны, Цукуми-сан, цок-цок, – медово хвалил паук.

– Как и вы, Цутигумо-сан, – вторила лиса.

– Что вы здесь делаете? – закричал Аяшике. Недовольный взгляд небесно-голубых глаз заставил его опомниться и отвесить поклон, бормоча извинения и неискренние похвалы.

– Я пришел спросить, – сказал паук, – правда ли этот боров Аяшике – такой хороший любовник, как он мне расписывал?

Цукуми и Кохэко захихикали, приложив к губам ладони, и Аяшике взмолился, чтобы они смеялись как можно дольше: паука наверняка разорвет от хохота, когда прозвучит ответ. С другой стороны, если его и правда разорвет, то Аяшике это устроит… Но Цукуми с напускной застенчивостью ответила:

– Правда, Цутигумо-сан. Верьте или нет, но я не встречала человеческих мужчин, более искусных в любви.

На морде паука мелькнуло удивление, но на сей раз он взглянул на Аяшике с уважением и пристроился на краю площадки, поджав волосатые лапы под брюхо. Нукэкуби гнусно хихикали. Впрочем, Аяшике наслаждался неожиданным приливом гордости и счастья, будто не собрались перед ним хитрые лисы, летающие отрубленные головы, паук-людоед и уродец, у которого на месте заднего прохода был глаз, а на месте глаз… Аяшике не хотел знать.

Радость испарилась, когда он рассмотрел на спине Цутигумо того, кого принял за уродливую обезьянку. Кикирики ничего не оставил от Иноуэ: тело стало крупнее, конечности удлинились, голова превратилась в звериную. А затем еще одна тень показалась у кромки леса. Сердце Аяшике снова ушло в пятки.

– Госпожа Ямауба! Но как?..

Он даже не сразу ее узнал: одетая в опрятное красивое кимоно, уложившая волосы и чистая, ведьма могла теперь легко сойти за пожилую знатную особу, если бы не длинные грязные ногти на морщинистых руках, похожих на куриные лапы.

– Аяшике-сан, вы правда думали, что можно обезглавить ёкая? – Ямауба улыбалась ему как старому приятелю. – Как ваши черви? Удалось ли вытравить в столице?

Он не понял, о чем она, и что-то неразборчиво промычал, но Ямаубе этого было достаточно: она начала рассказывать о том, как возвращала голову на место, как на ощупь сшивала кожу, как после у нее побаливала спина и как знакомый ёкай-знахарь посоветовал поставить иглы вокруг копчика, но с копчиком тоже была беда…

– Простите меня, госпожа Ямауба! – перебил Аяшике, не выдержав. – Я умолял их не делать этого!

– Я знаю, дорогой мой. Все хорошо.

Ямауба заняла свое место возле паука. Аяшике обнаружил, что лес вокруг площадки кишит ёкаями всех размеров и видов. Свечение их глаз разогнало мрак. Шелестели шепотки и хихиканье. Аяшике проковылял к Кохэко, чувствуя себя актером на сцене, не разучившим ни слова, и прошептал в лисье ухо:

– Я ведь просил позвать только тэнгу! Зачем они пришли?

– Я и позвала только тэнгу. Но от Изнанки трудно утаить такое…

– Че у тя ко мне за дело? Какого человека ты меня дергаешь, боров?!

Как же давно – в прошлой жизни! – Аяшике в последний раз слышал карканье, чувствовал запах саке и грязных тряпок, как же давно не рябило в его глазах от суеты лап и шевеления крыльев! Мелкие тэнгу переругивались с ёкаями-зрителями, пытаясь занять места поближе. Крупные поклонились старшим ёкаям, но без особой охоты. А Карасу, грубый, как деревенщина, топорщил перья, будто его оторвали от божественно важных дел. Аяшике грела надежда, что остальные ёкаи на его стороне, но все же и тревога не исчезала: а вдруг они пришли, чтобы посмотреть, как тэнгу выпотрошат его заживо?

– Че вылупился? – наседал Карасу. – Пришел должок отдать? Так где мое саке?!

С каждым словом тэнгу вопили все громче, а сам Карасу надвигался, как туча. Аяшике стоило огромных трудов оставаться на месте, глядя в налитые кровью глаза и слушая клацанье слюнявого клюва. Внезапно под кожей зашевелились муравьи. Только этого не хватало! Но вдруг Аяшике ощутил, как уходит страх, – Манехиро проснулся и напомнил, что он пережил поход Хицу, встречу с Шаэ Рю, смерть Юки, Кадзуро, десятков, сотен других. Он обвел смерть вокруг пальца столько раз, а теперь испугался какого-то вшивого тэнгу?

– Ты упомянул «должок», – громко сказал Аяшике. – Вот об этом-то я и пришел поговорить.

Карасу положил лапу на рукоять катаны и выплюнул:

– Тут не о чем говорить! Почти год ты не выполнял своих обещаний. Думал, я забыл о тебе? Не забыл! Проявил великодушие! Как ты смеешь дерзить мне после всего, что я для тебя сделал?

– А что ты для меня сделал? Не хочешь рассказать, как мы заключили договор? Или позволишь мне?

Глаза Карасу вспыхнули. Ёкаи затихли и навострили уши. Сотни светящихся глаз всех размеров и цветов следили за Аяшике и тэнгу.

– О, я всего лишь ничтожный человечишка! Не мне вам рассказывать, что такое договор ёкая с человеком! – обратился Аяшике к «зрителям». Он владел их вниманием. Он знал, что должен сказать. Он больше не боялся. – Но я напомню для тех, кто забыл! За его неисполнение полагается суровое наказание, в том числе и для ёкая. А уж подделка такого договора… Можно ли представить себе больший позор?

– Нет, как же, невозможно! – пронеслось по рядам ёкаев.

– Какое несчастье, что именно мне, жалкому, пришлось испытать на себе последствия! Я не хотел вас тревожить, но раз уж вы пришли, помогите мне сообразить, как вышла такая ошибка? Уверен, Карасу-сама не по злому умыслу сделал это со мной!

– Что ты несешь! – взревел Карасу, раскрывая крылья. Он наполовину вытянул катану из ножен, когда нукэкуби слетелись к нему и окружили, страшно выпучив глаза. «Цок-цок», – клацнули челюсти паука, и тэнгу отступил.

Аяшике шагнул вперед, чтобы оказаться в середине площадки. Что ж, пусть получат свое представление. Он рассказывал медленно и выразительно, гнул брови и пучил глаза, то кричал, то шептал – так Нагара посвящал его в будущее Гирады утром, и Аяшике смотрел на него как завороженный. Теперь дети Изнанки, жуткие ёкаи, так же смотрели на него.

– О, вы знаете историю о том, как Иношиши Манехиро и Манасунэ Юки пришли к великому дракону Шаэ Рю с просьбой! Сёгун Райко, пославший их, просил не только исцеления для Манехиро, но и помощи, чтобы объединить Гираду и Укири. Увы, Дракон отказал. Он убил Юки! – Аяшике выбросил руку, словно нанося удар катаной, и дико закричал. Ёкаи охнули. – Он приказал Манехиро передать сёгуну послание. Вот что сказал дракон: Манехиро, я дарю тебе исцеление. Покинув Изнанку, ты забудешь все, что тебя терзало, и вспомнишь лишь эти слова, когда придешь к Райко. А затем и это забудешь и доживешь свой век в покое. Но знаете, что случилось потом?

– Скажи! Скажи! – воскликнули ёкаи и младшие тэнгу. Старшие тэнгу отвесили птенцам оплеухи.

– Манехиро взял голову Юки… – Аяшике изобразил, как поднимает что-то с земли. – …и отправился прочь из владений Шаэ Рю, чувствуя, как разум оставляет его. Шаэ Рю сдержал обещание! Манехиро забыл все, что сделало его безумцем. Он едва помнил имена детей, жены, своего господина и той, чью голову нес, когда встретил наконец… – Четыре растопыренных пальца указали на Карасу. – Его!

– Он встретил его! – откликнулись зрители.

– «Че с тобой? Пьяный, что ли?» – Аяшике так точно повторил за Карасу, что все – и ёкаи, и тэнгу – покатились со смеху, пока Цутигумо и Карасу не шикнули на них. – «Я не знаю, – ответил Манехиро, – я не знаю, что со мной и кто я…» И Карасу-сама вдруг ответил: «Ах, ты забыл, что у нас с тобой заключен договор?»

– Какой договор? – нахмурилась Цукуми.

– То же спросил и Манехиро, госпожа! Он не помнил никакого договора. Но тэнгу утверждал, что это он забрал память, потому что та была слишком ужасна, чтобы жить с нею. По его словам, взамен Манехиро обещал остаток жизни приносить лучший саке, какой сможет найти в мире людей. К тому часу Манехиро уже все забыл. Все, что у него было – слово тэнгу, которому он поверил.

– Да как ты… – гаркнул Карасу, но Аяшике ловко перебил его:

– О, превратности судьбы! Карасу-сама был так добр, что помог безумцу устроиться в городе Оцу, забрав имя у какого-то несчастного. Бывший самурай, назвавшись Аяшике, быстро наладил поставки саке. Ведь вы любили тот саке, правда? – добродушно спросил Аяшике у тэнгу. Младшие снова раскаркались и снова получили от старших. – А голову Юки и послание Шаэ Рю великодушный Карасу-сама отнес в столицу сам. Говорят, именно после этого разбитый горем сёгун запретил пускать ёкаев в города.

– Так вот почему я не могу попасть больше к лекарям-людям! – возмутилась Ямауба.

– Чушь собачья! Кабанье дерьмо! – заорал Карасу. – Вы сошли с ума, если верите ему! Дайте мне убить эту лживую тварь или будете опозорены до конца вечности!

– Кто-то может это подтвердить? – спросил Цутигумо, и остальные ёкаи загалдели, соглашаясь с вопросом.

Долго стоял шум. Ёкаи и тэнгу кричали друг на друга, младшие тэнгу набрасывались на нукэкуби, во все стороны летели перья и снег, пока вдруг глубокий, как летний гром, голос не заглушил всех:

– Так все и было. Аяшике не врет.

Глаза Карасу округлились от ужаса, остальные тэнгу испуганно умолкли, ёкаи издали восхищенное «О-о-о!» и тоже затихли. Аяшике вертел головой в поисках говорившего. Он узнал голос: то был сам Шаэ Рю, но разглядеть огромного, как гора, Дракона нигде не удавалось. Наконец говоривший показался. Аяшике пришлось упасть на колени, превозмогая изумление и отвращение: сиримэ, который все это время не вызывал у Аяшике ничего, кроме гадливости и иногда жалости, оказался глашатаем божества.

– Как же я разочарована, тэнгу, – произнесла Цукуми.

– Впрочем, ничего нового, – поддакнула Кохэко.

– Это всего лишь человечишка! – отчаянно крикнул один из тэнгу. – Не плевать ли? Многие из вас едят по пять таких в день!

– Есть божественный закон! – Длинные ноги Цутигумо подняли его высоко над стаей. – Вы можете что угодно делать с людьми, но нарушить договор, а тем более его подделать – это позор для всех нас!

– Ты говорил что-то про «должок». – Цукуми повернулась к Карасу. – Кажется, за все те годы, что он таскал тебе саке, это ты ему должен.

– Я… Этому борову… Это же… – Грозный человек-ворон стал похож на курицу, сообразившую, зачем хозяин подходит к ней с ножом. Осуждающие взгляды жгли его, заставляли приплясывать на месте. Он искал хоть в ком-нибудь поддержки и не находил. Даже его сородичи не спешили на помощь – теперь они мрачно рассуждали, во что их втянуло безрассудство вожака. – Вы все верите ему?

– А сейчас и узнаем! Кто за то, чтобы тэнгу отдали Аяшике долг? – предложил Кикирики.

В груди Аяшике разлился сладкий трепет: все до единого ёкаи подняли лапы. Тэнгу здесь было немало. Однако на вопрос «кто против?» откликнулась едва ли половина. Сердце замерло, когда Аяшике сосчитал голоса: пятьдесят два против двенадцати, и семнадцать тэнгу воздержались…

– Решение принято. – Глаз в заднице недобро сверкнул, сиримэ хлопнул в ладоши. – Благодарю вас, братья и сестры, что чтите божественный закон.

Ёкаи начали растворяться в темноте, но их приглушенные беседы еще долго слышались в чаще. Тэнгу взмыли в воздух, снова подняв шум. Лишь Карасу так и стоял, глядя под ноги. Аяшике ощутил, как хвосты кицунэ обнимают его, даря тепло, и только сейчас понял, как замерз и устал. Тайна о том, как именно он лишился воспоминаний и что за договор у него был с тэнгу все эти годы, была последним осколком памяти Манехиро. Этот осколок вернулся на свое место в первые дни в Одэ – и вот теперь Аяшике придумал, как его использовать. В истории Манехиро не осталось загадок.

– А ведь я предупреждал Хицу, что ничего у него не выйдет. – Паук тем временем беседовал с кицунэ и Ямаубой.

– Хицу не такой, как его дед. Может, его бы Шаэ Рю и послушал, – возразила Цукуми.

– С тем, что его сжирает? Сомневаюсь.

Все они бросили взгляд на сиримэ, ожидая подтверждения догадок, но тот молчал. Аяшике не понял, что имел в виду Цутигумо под «тем, что сжирает Хицу», но ёкаи уже разбрелись кто куда. Одна лишь Кохэко осталась – видимо, чтобы не дать тэнгу убить своего разоблачителя, пока никто не видит.

Но Карасу лишь тихо спросил:

– Так чего ты хочешь?

Между судом ёкаев и вечером, когда Соба поведал об онрё, прошло много дней. Рассказ об онрё убил торжество победы над тэнгу. Аяшике не раз порывался позвать Карасу, чтобы поменять желание, но приходил к выводу, что разгневанный тэнгу его не пощадит, ведь новый договор уже заключен.

Онрё теперь преследовал его в мыслях и снах – Аяшике видел, как дух захватывает Хицу, оставляя только оболочку, и то обезображенную. Ужаснейший из демонов шел рядом с Аяшике, уверял в своей дружбе, а сам Аяшике, несмотря на жалобы и страхи, все крепче привязывался. Хицу был сыном тех, кого он любил больше жизни. Но также Аяшике понимал, почему Соба решил однажды во что бы то ни стало усыпить онрё и освободить Хицу от его власти. Понимал, почему таскается за внуком сёгуна Биру, так и не освоившийся в Гираде и не мечтавший о ее величии. И даже на Игураси не получалось злиться за ее глупую влюбленность. Хицу – настоящий, а не онрё – был всем: справедливостью и силой, умом и хитростью, весельем, сочувствием и надеждой. Но главное – он был тем мальчиком, которого Манехиро полюбил всем сердцем, едва встретив.

«Мальчик забрал у тебя все», – напомнил сварливый голос Сутэ но Аяшике. Сложно было с ним поспорить. Мальчик вырвал его из прекрасной, несмотря на тэнгу, «муравьев» и пьянство, жизни. Мальчик забрал его милую послушную Игураси…

А еще мальчик был Драконом, а Манехиро – Вепрем. Теперь, когда граница между Аяшике и Манехиро стерлась, первый тоже ощутил бремя долга. Вепрь – тень своего Дракона. Одного Дракона Вепрь уже не уберег… Что станет с его душой, если не убережет и второго?

Солнце уже поднялось над холмами. Из долины доносился топот тысяч ног и резкие приказы. Потревоженные птицы взмывали в воздух. Несомненно, одинокий буракади пытается сейчас отбить свою любимую у головорезов Тонбо Эгири. Помогает ли ему Хицу? Помогает ли кто-то Хицу? Придет ли будущее, описанное Нагарой, если Аяшике откажется участвовать в его игре?

Аяшике достал из рукава синюю бутылочку и откупорил ее.

– Карасу! – заорал он. – Пора возвращать долг! Иди сюда, пернатая задница. В награду получишь воистину божественный саке – такого я тебе никогда еще не давал!

Долина завыла: битва началась.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Теперь уже нет никаких сомнений, что новая бойня превратит Богоспасаемый Остров в огромную кровавую рану на теле мира. Такую же, какой была Бракадия на протяжении почти пятидесяти лет с самого восстания Яна Хроуста, такую же, какие покрывают всю Империю. Этому ужасу нет и не будет конца.

Может, правы те, кто поклоняется только клинку: смерть – единственный господин рода человеческого? А то, что мы зовем любовью, – искушение самого дьявола?..»