Битва давно закончилась, но сияющая катана все еще опускалась и взлетала, опутанная лентами крови. Тело, повелевавшее ненасытным клинком, не знало усталости, ум, управлявший телом, не знал меры.

Воины наверняка ожидали, что им дадут мирно уйти следом за остатками войска, потерпевшего сегодня самое горькое и последнее поражение. Но Исицунэ преследовал выживших, как смерч, и никто не мог его остановить.

В первых битвах Исицунэ не добирался до врагов: Нагара окружал наследника лучшими самураями, чтобы те берегли Исицунэ от беды. Тот терпел недолго: в битве у Минато обезглавил двоих, пытавшихся удержать его, и кинулся в бой. Тогда даймё понял, что разгневанный Исицунэ – бо́льшая опасность, чем воины Укири. Исицунэ всегда возвращался без единой царапины.

Закрыв глаза и слыша радостные крики и рукоплескания, можно было легко вообразить себя на дворцовой площади. Военачальники, самураи и сам великий даймё встречали восторгом каждый взмах катаны Исицунэ, рассекающий лицо врага.

Шесть. Пять. Четыре – нехорошее число. А всего он убьет тринадцать.

Исицунэ вернулся с головой военачальника – этому он решил не разрубать лицо. Нагара взирал на подношение так долго, что на остекленевшие глаза поверженного успели слететься мухи, а из перерубленной шеи перестала капать кровь. Наконец даймё кивнул, принимая подарок. Слуга забрал голову и понес женщинам, которые заботливо вымоют мертвецу волосы и очистят лицо, чтобы и после смерти враг выглядел достойно и не срамил победителя.

Нагара махнул веером, и из толпы вынырнула Игураси. Она подбежала к Исицунэ и повела прочь. Онрё больше не превращал его прекрасное лицо в уродливую маску, но Биру точно знал: пустой взгляд ему послали глаза демона, а не Хицу.

Прошло почти полгода с тех пор, как войско Гирады покинуло Одэ, чтобы слиться с силами Земель Раздора. Оставалось лишь повторить то, что сделал десять лет назад Райко, – завоевать непокорную Укири, но не повторить его ошибок.

Мир, о котором так грезил Хицу, наступит. Но родится он из крови.

– Чего тут осталось – пройти эту, как ее, Фугихара? Тьфу, чертовы узкоглазые, язык сломаешь!

– Гифухара, – подсказал Биру.

– Ну-ка, повтори! Как ты сказал? – расхохотался тот. Ноги, обутые в грязные сапоги, он закинул прямо на стол и, раскачиваясь, норовил свалиться с хлипкого стула.

Все эти годы Биру грезил пивом, но никакое пиво, даже самое дрянное, не пережило бы долгого пути, поэтому он пил ром. Этого хватало, чтобы думать о Бракадии чаще, чем обычно, но недостаточно, чтобы вытравить из себя все, что дала ему Гирада. Элиаш Борживой не зря стыдил его: Биру сам удивлялся, как трудно его языку стало выскабливать «рж» и толкать несколько твердых звуков подряд. Певучая «курова» больше не казалась смешной.

Всю зиму в Одэ Биру вел переговоры с бракадийцами. Сначала он лишь переводил, но позже Нагара велел Биру объявлять волю даймё. С каждой встречей с послами Бракадии Биру становился увереннее и вскоре открыл в себе невиданное красноречие. Нагара не прогадал: бракадийцы решили выступить на стороне Гирады, а не Укири, и пообещали перекрыть кораблями три укирийских порта, чтобы не дать союзникам с Большой Земли сойти на берег. Биру удостоили жалованья в две тысячи коку – роскошь, о которой он не мог и помыслить.

Но ни выгодный союз, который Биру помог заключить, ни богатство не грели душу так, как заново обретенная способность говорить на родном языке. Все это время ни по какому пиву он не скучал так же сильно, как по возможности быть услышанным и понятым. Среди бракадийцев Биру впервые ощутил себя человеком, а не лающей попусту собакой, причем человеком важным. Теперь, когда мысли превращались в слова без преград, он почувствовал легкость, словно впервые за годы снял доспех.

Барон Элиаш Борживой сопровождал Нагару в качестве королевского посла. В боях он не участвовал, несмотря на крепкое телосложение и грозный вид. Борживой наблюдал битвы с безопасного расстояния, восседая на мягких подушках и вооружившись бутылкой рома: его задачей было передавать бракадийскому флоту новости о ходе войны, а Биру их дополнял. Но даже когда помощь Биру не требовалась, барон с ним не разлучался: Борживой скучал, Биру развлекал его болтовней, которой наслаждался и сам, еще немного – и они могли бы назваться приятелями.

– Куда это все двигается? – Борживой оперся о стол, на котором была разложена бракадийская карта Богоспасаемого Острова.

– Мы здесь. – С обглоданной кроличьей кости, которой Биру показывал план Нагары на карте, сорвалась капля жира и упала между Укири и Землями Раздора. – Гирада разобьет Укири и победит.

– Вот так быстро?

– Да. Силы разделятся: Нагара двинется на укирийцев с севера, Сураноо с востока, а Тонбо Эгири спустится с холмов на юге – и это главное. Даже если враги уже знают о засаде Эгири, остановить его будет невозможно – ты сам видел, на что способны эти черти. Нагара победит, а дальше дело за малым. Столица Укири находится сразу за этим предгорьем. Если она падет, песенка Укири спета. Ее порты перекрыты, так что союзники с большой земли не помогут. Примерно так же в предыдущей Бойне победил Райко.

– И где теперь Райко? Не от старости ведь помер?

– Он слишком сильно поверил в свое величие. Нагара не совершит той же ошибки. Он осторожен, хитер и не знает жалости. После войны он будет выковыривать предателей, как гной из раны.

– Хорошего же союзника ты нам нашел. Не решит ли он, что и мы предатели, когда получит обещанное?

– О, ты прав. Эти люди – дети Сатаны. Господь давно отвернулся от них, оставил на попечение демонам и драконам. Но кроме жажды крови есть в них кое-что еще – нечеловеческая гордыня, ради которой они готовы даже забрать собственную жизнь, и ужас перед позором. Они держат свои обещания.

Борживой рыгнул, приложился к бутылке и вряд ли заметил, как помрачнел Биру. «Хороший союзник» Цуда Нагара, негласный властитель Гирады, окутавший пол-острова паутиной искусных договоров, явил на войне истинное лицо: он не прощал ошибок союзникам и ожидал немедленного сэппуку от любого, кто допустил промах; он не брал пленных, надеясь лишить врага боевого духа; он дал Тонбо Эгири и его чертям полную свободу. С каждым днем надежда, что Нагара построит на пепле и костях новый, чистый мир, истончалась. Даже если Укири падет завтра, еще долго этот проклятый Остров будет тлеть в пожаре.

– Звучит безумно, – подал голос Борживой. – Не проживи ты здесь так долго, я бы сказал, что твои слова не ценнее кучи навоза. Но ты сам уже гирадиец, разве что не пиздоглазый и с хером побольше, чем у местных, и знаешь их лучше…

– Чушь собачья.

– Да не трясись ты, я никому не скажу!

– Я не такой, как они.

– Тьфу, курва.

Борживой поднялся и принялся разминать ноги – в хромой утке и то было бы больше изящества. Биру прыснул было со смеху, но услышал, что тот вкрадчиво говорит:

– Мне рассказывали занимательную историю о бракадийце, которому довелось дружить с сёгуном. Был он племянником капитана. Звали капитана Честмир Стракатый. Он хотел сделать из мальчика мужчину, взяв с собой за тридевять земель. Молодой, но умелый мореход, он смог найти Остров по неточным картам. Правда, на берег высадилась только половина команды, остальные сдохли в пути, а кого-то, говорят, съели еще на судне…

Обглоданная кость выпала из пальцев Биру.

– Сёгуну моряки понравились, хотя они не были первыми «бледными» на Острове – до бракадийцев сюда высаживались волантийцы. Но бракадийцы, в отличие от них, не стали тыкать своим Господом в морду сёгуна, чем ему и приглянулись. У Стракатого была золотая голова на плечах, он и его племянник быстро выучили местный язык и принялись заливать сёгуну о том, какого величия достигнут обе их страны, если начнут торговать и дружить. И так прошло три чудесных года. Сёгун продолжал оказывать гостям теплый прием и слушать их истории о мире за океаном… пока в один прекрасный день ему не наплели, что Стракатый шпионит на Укири, причем давно. Сёгун повелел немедленно казнить бракадийцев. Честмир до последнего пытался убедить сёгуна, что это заговор, что он служил ему верой и правдой… Говорят, его отрубленная голова еще некоторое время клялась в своей верности. Только мальчишку, племянника Честмира, помиловали, потому что приглянулся дочкам какого-то даймё. Так он стал их игрушкой на несколько лет. И именно ты, Гонза, говоришь – честь!

Биру не вздрогнул, когда Борживой произнес его настоящее имя – образы прошлого затмили взор. Кто бы ни рассказал Борживою о детстве Биру, он ничего не исказил и не утаил.

– Довериться тем, кто тебя выше собаки не считает! – безжалостно продолжал Борживой. – Вот почему я думаю, что ты стал одним из них. У них ведь как: стоит кому-то случайно пустить шептуна в сторону господ, как ему прикажут взрезать себе брюхо – и ведь взрежет!

– Король пошел на их условия. Если Нагара так ужасен, почему?

Мерзавец беззлобно рассмеялся, словно ему вдруг пришло в голову сбросить с разговора тяжесть.

– Эй, друже, я же не король, я всего лишь посланец! Я был против, но кто меня, вшивого дворянишку, спрашивал? Это у вас принято думать так, как думает ваш господин, и не иначе. Слава богу, мы пока помним, как думать собственной башкой…

– У них, – поправил его Биру. – Я Гонза Стракатый, подданный Его Величества.

– Так выпьем же за это! – Борживой вытащил из-под стола очередную бутылку: – Здар, Бракадия! Здар, сокровища, которые мы ему привезем, когда чертовы узкоглазые перережут друг другу глотки!

– Здар, Элиаш Борживой и Гонза Стракатый! – подхватил Биру, пытаясь перекричать эхо истории и намеки барона.

Остаток вечера он пил, пока не ушло чувство, будто его тело рассекли надвое острейшим клинком.

Раньше Биру нравилось думать, что его родной язык обладает на Земле Гаркана особой силой. Ругательства подбадривали, молитвы очищали разум лучше медитаций, хоть и медитировал Биру чаще, чем молился. Но теперь магия обратилась против него. Весь следующий день выли ветра, принесшие с собой неудачи, каких Нагара не видел с объявления Великого Примирения Сестер.

Наутро Нагара вызвал обоих бракадийцев: Борживоя как посла, Биру как переводчика. Вряд ли Борживой, даже не страдая от похмелья, мог прочитать что-либо на бесстрастном лице даймё. Но Биру небольшой залом между бровями Нагары рассказал все. История Гонзы Стракатого, изложенная вчера бароном, была правдива от начала до конца: Биру действительно был «игрушкой» Матти и ее сестер, и за те четыре года успел не раз повидать даймё без его бесстрастной маски. Сейчас Нагара выглядел так же, как когда узнал, что одна из его младших дочерей спуталась с бедным самураем и понесла от него.

Борживой поздно осознал, насколько тяжелый разговор ему предстоит. Биру холодел, переводя:

– Он желает знать, как вышло, что корабли, окружившие Оцу, без боя сдались флоту Тчины и пропустили его в порт.

Борживой выпучился сначала на Биру, потом на Нагару и торопливо заговорил:

– Скажи, что я не представляю, почему они так поступили! Я немедленно разузнаю!

– Он подозревает Бракадию в том, что та играет за обе стороны и собирается поддержать того, кто победит в Гифухаре.

– Скажи ему, что это безумие. Все условия, которые мы обсуждали, скреплены печатью короля. Только болван нарушил бы их! Плести заговоры против этих безумных ублюдков!

– Мне и это перевести? – спросил Биру, и барон прикусил язык.

В иной день Борживой, бросившийся на колени перед «мелкочленами» сразу же, как только ощутил опасность, развеселил бы Биру, но не сегодня. В почти безупречном корабле гирадийского замысла появилась брешь.

– Лорд Нагара велит тебе как можно скорее прояснить причины произошедшего, – перевел Биру и быстро добавил: – Скажи, Элиаш, Бракадия правда обманывает его?

– Нет. Бракадия держит свои обещания.

«Как же, ответит он. Для него я – такой же пиздоглазый».

Нагара резко взмахнул веером, приказывая бракадийцам убираться. Самураи тем временем возвестили о прибытии нового гостя:

– Тонбо Эгири!

– Нагара-сама, – слышал Биру, пока тащился прочь и изо всех сил напрягал слух, – простите меня, недостойного, но я еще раз молю вас внять моей просьбе!

– Здесь нечего обсуждать: твою просьбу мы обсудим после Примирения. – Щелкнул веер. – Добудь мне Гифухару!

– Это ведь касается не только меня. Как мои Клинки пойдут в бой, не видя солнца на своем горизонте?..

– Ты забываешься. Я не торгуюсь с асигару…

Дальнейший разговор Биру расслышать не смог, но задержался неподалеку, чтобы увидеть, как Тонбо Эгири от него отходит. Эгири ступал медленно и тяжело, рвущаяся наружу злость сделала его еще уродливее, словно и в нем бесновался онрё. Второй буревестник, ненасытнее первого, раскинул крылья над войском Нагары. Биру уже не раз слыхал, что отношения Нагары и Эгири складываются паршиво. Нагаре нужен был Эгири и головорезы, но жадность асигару была нечеловеческой, да и многие высокородные вассалы были против того, чтобы путаться с таким союзником.

А вечером следующего дня, когда Тонбо Эгири и его Клинки уехали из лагеря, случилась третья беда.

Войско Нагары собиралось разделиться: сам Нагара с гирадийскими даймё отправлялся к холмам на севере долины, а первыми идти в бой готовились люди Земель Раздора, возглавляемые Сураноо. С ними остался и Хицу, и последние Шогу: Биру, Игураси, Дзие, Манехиро и Фоэ – едва ли не самый ценный слуга Нагары. Он и его сестра Фирэ, способные передавать друг другу мысли на любом расстоянии, уже не раз приносили победу своему господину. С их помощью каждый шаг врага на другом конце поля брани становился известен Нагаре.

Фоэ купался в уважении и почете. Нагара выделил ему и его сестре целый отряд стражей и баловал как мог. Биру со связным пересекался нечасто, а если это и происходило, то пытался как можно скорее ускользнуть: в груди закипало желание наброситься на Фоэ и изломать его маленькое тело, как сухую ветку.

Перевалило за полдень. К ночи войско Нагары должно было отойти к северу и сейчас набиралось сил: битва за Гифухару станет для многих последней. Биру бесцельно шатался по лагерю и вокруг него, жуя тревогу. Вести с кораблей вряд ли дойдут скоро: у Бракадии нет своих Фоэ и Фирэ, чтобы передавать указания в мгновение ока…

Стоило ему подумать о Фоэ, как тот появился рядом, нарядный и веселый, словно в городе, а не военном лагере, окруженный шестью крепкими самураями и ведущий под локоть красивого юношу. Заметив Биру, он крикнул:

– А-а, рыбоглазый! Не знал, что ты все еще с нами.

– Где мне еще быть? – спросил Биру, как он думал, с гордостью, но слова прозвучали жалко: будто у него нет и никогда не было иного выбора. Именно так Фоэ его и понял и расплылся в сочувственно-издевательской усмешке:

– О, если бы все буракади были такие верные, как наш Биру! Он хорошо показал себя в походе Хицу: видел бы ты его в бою! – Фоэ расхваливал его перед своим юным спутником, как красивую диковинку. – Он может оторвать голову голыми руками, как медведь! Впрочем, оно понятно: разве медведь удержит катану в своих лапищах?

– Фоэ-сан очень добр. Особенно к одаренным юношам. Я никогда не забуду, как он заботился о младших товарищах, – ответил Биру.

Лицо Фоэ приобрело цвет спелой сливы. Будь это в его власти, он наверняка приказал бы отрубить буракади голову. Ненависть была взаимна: Биру с удовольствием подтвердил бы слова о медвежьей силе на самом Фоэ, но даже испортить ему вечер было приятно. Глаза юноши как-то странно сверкнули, когда Фоэ снова потянул его за собой, бросив на прощанье:

– Пусть твои боги приглядывают за тобой завтра. Наши будут слишком заняты.

Роскошная палатка Фоэ была так близко, что Биру мог видеть, как скрывается в ней связной со своим другом и как стража выстраивается вокруг нее. Биру так и остался стоять, ловя прохладный ветерок и не зная, чем себя развлечь… как вдруг рядом, со стороны палатки, раздался истошный вопль. Он оборвался резко, но теперь в другой стороне лагеря завыла какая-то женщина. Из палатки Фоэ выпрыгнул полуголый юноша, ударил сначала одного стражника ножом, потом второго, третьего – и бросился бежать, расталкивая всех на своем пути.

Убийца не успел скрыться: откуда ни возьмись появился Хицу и бросился на него. Тот уступил в проворстве и теперь лежал на земле и морщился от боли – Хицу вывернул ему плечо и заломил руку. Кто-то выволок из палатки окровавленного Фоэ, прибежал Дзие, но лишь для того, чтобы сказать, что они не успели, – Фоэ был мертв. Прежде чем перерезать Фоэ горло, юноша несколько раз ударил его в живот и грудь. Это было не просто убийство, а послание.

– Кто твой заказчик? – прорычал Хицу, дернув шиноби за руки.

Тот закусил губы до крови, но изо рта не вырвалось ни звука. Смазливое лицо принадлежало воину, который смиренно терпел боль и не сопротивлялся смерти. На спине шиноби, придавленной ногой Хицу, красовался огромный оранжевый карп.

В толпе появилась Игураси. Биру вспомнил, как она показывала дракона-иредзуми на ноге: «А у нас, в Укири, это искусство! Знаешь, какие толпы ходят к мастерам иредзуми? Не какое-то отребье!» Их взгляды встретились – они думали об одном и том же. «Мои парни иредзуми уважают, а я не против, чтобы они себя украшали», – раздался в его голове другой голос.

– Кто тебя послал?! – заорал Хицу. Судя по набухшим венам на висках и побелевшим глазам, онрё уже проснулся. Игураси топталась рядом, готовая запечатать демона, но Хицу и не думал его обуздывать: давил ногой на спину шиноби и тянул за руки.

Боль победила: шиноби застонал:

– Ты знаешь, кто меня послал. Вас предупреждали, но вы не слушали.

– Укири?!

– Нет, не Укири. Ты знаешь кто!..

От хруста Биру затошнило. Он не успел отвернуться и увидел, как Хицу едва не завалился на спину, все еще сжимая оторванную от туловища руку пленника. От криков зазвенело в ушах: кричал шиноби, кричали в толпе, женский вой все еще висел над лагерем. Отбросив руку, Хицу вынул катану и отрубил пленнику голову.

Вокруг собралась добрая треть войска, а в первые ряды протиснулись военачальники. Вряд ли все они поняли, как Биру, почему Хицу решил убить шиноби, а не допрашивать: он не хотел, чтобы все услышали имя Тонбо Эгири. Потеря Фоэ была тяжелым ударом; предательство Тонбо Эгири меняло все.

А может, с пленником расправился онрё, оказавшийся сильнее разума. Хицу осматривал собравшихся с вызовом, гадая, решится ли кто-нибудь оспорить его решение. Смельчаков не нашлось. Из толпы вышла маленькая женщина с лицом, перекошенным страданием, и опустилась на колени перед Фоэ. То была Фирэ – такая же ценная для Гирады, как Фоэ, и теперь такая же бесполезная, как его труп.

Глядя, как она захлебывается рыданиями над телом брата, Хицу не сдержал жестокой усмешки. Онрё возликовал, увидев мертвым того, кого так сильно ненавидел. Онрё было плевать на замысел Нагары, на войско, на исход завтрашнего боя. Онрё питался яростью и местью. Месть свершилась. Онрё пировал.

Игураси протянула Хицу руку:

– Пойдем, прошу.

Биру ощутил, как напрягаются мышцы: казалось, еще немного – и Хицу ударит Игураси. Но этого не случилось. Хицу обвел взглядом толпу.

– Враг не остановится ни перед чем. Укири снова бьет Гираду в спину, как делала всегда. Вы понимаете, как важен завтрашний день?

– Да! – отозвалась толпа нестройно. Хицу поднял оторванную руку убийцы над собой. Кровь капала на его лицо, пока он кричал:

– Вы сделаете все, что в ваших силах, чтобы закончить Бойню?

– Да!

– Райко!

– Цуда!

– Сураноо!

– Райко! Цуда! Сураноо!!!

Мысль была безумна, но Биру теперь был уверен: это он призвал проклятие. Он, говоривший о победе на языке, который не принадлежал этой земле. Он, переставший верить в Хицу.

Биру не знал и не хотел знать, как Нагара объяснил то, что часть войска, на которую они надеялись больше всего, выступит завтра против них. Он не пытался прислушиваться к разговорам, не следил за сборами, не произнес ни слова с тех пор, как увидел своего друга – единственного в этом проклятом краю – в шкуре самого Сатаны. В суматохе до него никому не было дела, и Биру воспользовался этим. Мешок с флягой, одеждой, пропускной грамотой, небольшим запасом еды и «Божественной комедией» ждал в его палатке. Верхом он быстро и легко доберется до порта Хакато, где пришвартован «Черный лебедь» – судно Элиаша Борживоя, а самого Борживоя тоже не придется ждать долго – Биру был уверен, что барон даст деру, узнав о предательстве Тонбо Эгири. Важно было добраться до судна быстрее него, и это Биру сумеет сделать, если пересечет один из лоскутов Изнанки. У Борживоя печати нет, поэтому ему Изнанку придется объезжать.

Биру не ощущал ни сомнения, ни стыда: все, что он испытывал к Гираде, к Хицу, к этим тринадцати годам иссохло и рассыпалось в прах. Ночью Биру выберется из этого круга ада и окажется в следующем. Ему вдруг вспомнилось, как удивилась Игураси, узнав, что бракадицы не перерождаются после смерти. Сердце заныло, и так тяжело и больно, что Биру пришлось опуститься на землю. Призрак Игураси возник неподалеку, и с ее появлением шип печали вонзился в грудь глубже. «Представить, что жизни больше не будет… – спрашивала она в Храме, когда он пришел извиниться. – Разве не ужасно?»

Игураси, привидевшаяся ему, была совсем как настоящая – сидела на камне и смотрела на закат. Биру понял наконец, что она ему не мерещится. Но стоит ему подняться, она либо убежит, либо накричит – вот какой будет их последняя встреча. И все же он не может уйти, не попытавшись рассказать ей о странном чувстве, возникавшем в груди, когда Игураси была рядом. Пусть она высмеет его – плевать. С Честмиром он не успел попрощаться, и не было ни дня, когда он об этом не горевал.

Биру подошел к Игураси, стараясь не спугнуть. Та не вскочила, не закричала и даже, кажется, не удивилась. Он не помнил, когда они в последний раз оставались вместе – наверное, еще в походе к Шаэ Рю. Минула, казалось, целая жизнь. За эту жизнь Игураси выросла. Теперь даже такой болван, как Биру, не назвал бы ее оборванкой или мальчишкой. И дело было не в отросших волосах, не в наряде, не в свете закатного солнца, сглаживающего черты. Это была красота бабочки, пережившей ночную бурю, чтобы встретить свой последний рассвет, – мимолетная и вечная, хрупкая и нерушимая.

Игураси мяла письмо. Она положила его в рукав, когда Биру приблизился, и постаралась прикрыть предплечья. Биру поймал ее руку. Солнце обливало мир оранжевой краской, но ему не привиделось:

– Это он сделал?

Не так Биру хотел начать разговор. Игураси спрятала синяки.

– Я хотела усмирить онрё. А он не хотел.

– Онрё сейчас… там?

Игураси покачала головой:

– Хицу опомнился, когда понял, что мне больно. А еще ему нужно было идти к Нагаре, и он дал запечатать онрё. Это было непросто.

Она говорила хрипло – должно быть, пела сутру так громко, что сорвала горло. Биру сел на камень рядом, боясь, что, если останется стоять, ноги сами понесут его к Хицу.

– А ты откуда знаешь про онрё? – спросила Игураси.

– Мне рассказал Соба в Одэ. Я там только и делал, что мотался от Нагары к послам, но однажды Соба нашел меня и заставил выслушать эту историю.

– Но ты ведь догадывался?

– Да я даже не знал, что такое онрё! Когда он рассказал, я не поверил и послал его к ёкаям. Когда мы виделись с Хицу, я смотрел на него и думал, что Соба бредит. Правда, меня терзало, как легко Хицу согласился начать новую бойню. Он ведь клялся, что не допустит. Я не желал верить, пока Соба не выступил против него и не убил себя… и пока не узнал, что ты для него делаешь, почему ты теперь… с ним…

– Я не с ним! – вспыхнула Игураси. Даже солнце не сумело скрыть румянца на ее щеках. – Это не то, что ты думаешь! Соба сказал, что только мы можем помочь ему. Я думала, что запечатаю онрё навсегда, и мы все сбежим от Нагары, и никакой бойни не случится без Хицу! Но у меня не получилось! А я так старалась!..

Игураси, размахивала руками, кривлялась, ерзала на камне, рискуя с него свалиться, и как бы ни было печально то, о чем она говорила, Биру не сдержал улыбки: на миг она стала прежней Игураси, и ему даже не было важно, что она говорит, – пусть только говорит подольше.

– Я думала, он сделает меня лучше. – Она шмыгнула носом. – Я ведь была такой паскудой в Оцу, пока служила Аяшике! Я ловила тех бедных девчонок, подслушивала, науськивала, доносила. Хотела быть хорошей слугой – ведь что мне еще оставалось? А потом появились вы. Я решила, что искуплю проступки, если стану служить Хицу, ведь он принесет мир! Но оказалось, что по сравнению с Хицу Аяшике – всеблагой Гаркан. А я теперь помогаю демону убивать, убивать, убивать!

– Я тоже думал, что он поможет мне. Я и был-то никем, а на Острове стал уродом и изгоем. Я любил Хицу, как ты – Аяшике, но этого человека больше нет… Но я верю, что есть судьба лучше для нас обоих, Игу.

– Это ты в своей книге прочитал? – рассмеялась Игураси. – А что мы можем? Мы всегда будем в чьей-то тени, мы и есть тень…

– Аяшике тоже был тенью.

– И куда это его привело?

– Не знаю. Но он смог. И мы сможем!

Биру в запале вскочил на ноги. Она смотрела на него, словно видела впервые – так, наверное, и было. Никто на этом Острове не знал еще настоящего Гонзу Стракатого, никто не знал, о чем кричит его душа, какой огонь он тушит внутри себя.

– Ты уходишь, – догадалась вдруг Игураси.

Биру упал на колени и схватил ее руки:

– К ёкаю Хицу, Аяшике, всех! Пойдем со мной!

– Куда?

– Куда скажешь. Хочешь, вернемся в Укири. Или поплывем в Буракади-О или любую другую страну! Уберемся подальше отсюда!

– Биру…

Напрасно он боялся: в ее взгляде не было разочарования или упрека. Игураси смотрела спокойно, с нежностью, устало улыбаясь, как смотрела разве что на Иноуэ. Молчание затягивалось, солнце опускалось все ниже, но Биру не торопил ее: они впервые увидели друг друга настоящими, и тот, кто прошел все круги ада, мог провести вечность, глядя на ту, что прожила пять жизней. Но в сердце Биру по-прежнему гнездилась боль от осознания, что всего миг, и с ее мягким «нет» исчезнет солнце.

– Когда ты уезжаешь?

Биру не сразу понял, что слышит это наяву.

– Перед рассветом.

– Где встретимся?

Он переворошил свои вещи полсотни раз, убедился, что конь снаряжен и накормлен, даже вымылся, чтобы не смущать ее своим запахом, пока она будет ехать, прижавшись сзади, – и все равно обнаружил, что прошел всего лишь час с их встречи, даже полночь еще не наступила. Биру должен был хотя бы немного поспать: завтра им нужно как можно дальше уехать от поля боя, а потом гнать к лоскуту Изнанки. Разбив Нагару, укирийцы и Тонбо Эгири вряд ли будут мешкать и пойдут в глубь Земель Раздора, а Борживой наверняка уже бежит к своему судну, подобрав юбки.

Биру заставил себя улечься. Его жрали бесчисленные тревоги: что, если Игураси не дадут улизнуть; что, если она сдаст его Хицу; что, если Укири ночью нападет первой…

Вдруг завесы палатки качнулись, и за ними показался человек. Неужели самый его нелепый страх сбывается? Рука нащупала кинжал, припрятанный рядом с постелью, но тут гостья – хрупкая, маленькая – замахала руками.

Зачем Игураси пришла? Разве они не условились встретиться на рассвете? А если ее поймают? Вопросы не успели прозвучать: Игураси прижала к губам палец. Оказавшись совсем рядом, она дотронулась до его запястья, прося выпустить кинжал. От прикосновения кожа вздыбилась мурашками, но то, что произошло дальше, словно бросило тело в костер. Вторая рука Игураси легла ему на грудь и надавила, заставляя лечь на спину. На своих ляжках он ощутил тяжесть и тепло – она уселась сверху, сдавила бедрами и приникла к его губам.

Биру пытался дозваться самого себя, но думать было сложно, словно его огрели дубиной по голове. Он был пуст, туп и счастлив; вспышки недоумения и стыда гасли, едва возникнув; желание, которое тлело в нем так давно и безнадежно, лишь разгоралось. Поцелуй Игураси был неумелым и робким, словно и она не понимала, что делает. Он помог ей, коснувшись ее языка своим. Затем обнял, сжал крепче и сквозь наслаждение лишь молился о том, чтобы его лапищи не сломали ненароком ее хрупкое тело. Не отрываясь от его губ, Игураси снимала с него одежду. Биру не решался сделать то же, пока она сама не положила его ладони под свое нижнее кимоно, прямо на грудь, – и разум Биру нашел вдруг объяснение. Это все сон, а значит, он может делать все, что пожелает.

Но даже во сне он не стал бы делать того, что не понравилось бы ей. Ему хотелось убедить Игураси, что он – не тупое чудовище, каким все его видят, и ни за что в жизни не причинит ей вреда. Биру знал многих женщин и потому мог сказать, что Игураси не знала многих мужчин – точнее, он был почти уверен, что стал ее первым. Когда томление стало невыносимо, он положил ее на спину, бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора. Глаза уже привыкли к темноте – а может, его глазам больше не нужен был свет, чтобы видеть, – и он ясно рассмотрел в лице Игураси нетерпение. Но все же спросил:

– Ты уверена?

Игураси кивнула.

Соитие отличалось от всех предыдущих – и не только потому, что он впервые по-настоящему следил за тем, как чувствует себя девушка, не потому, что готов был в любой миг остановиться. Впервые он спал с кем-то, кто был ему небезразличен, – но все же не решался назвать это любовью, потому что в слове чувствовалась тяжесть. Игураси не останавливала его, наоборот, подгоняла, сжираемая тем же жаром.

Бред сна захватывал разум, не встречая сопротивления: Биру чудилось, что между ним и Игураси продолжается разговор о том, что они больше не слуги. О том, что они, огромный бледный чужак и крошечная сиротка, похожи как две капли воды. Трудно было решить, чей путь ужаснее. Она теряла близких едва обретая их, как и он. Пока Биру разрывался между Бракадией и Гирадой, Игураси металась между мужским и женским, и оба знали, что они навсегда разрезаны надвое. Для них обоих Хицу был тем, кто мог в один прекрасный день склеить эти части, однако и сам Хицу оказался разрезанным.

Но пришла эта страшная и прекрасная ночь перед новым рассветом. Никому не нужные, никем не понятые, не знавшие, куда им идти, бросавшие свои жизни под ноги другим – их печальное сходство превратилось в нить, нить стала коконом, кокон спрятал два сердца от безумного мира.

«Я нашел тебя».

«Я нашла тебя».

«В этом аду».

«В пятой жизни».

И только за миг до того, как блаженство подкинуло их обоих к небесам, разум Биру сдался: это не сон. Это происходит на самом деле. Я. Она. Мы…

Когда все закончилось, он не чувствовал себя пустым и усталым, как обычно, – Биру мог бы быть с ней еще и еще, ночь, весь следующий день и всю следующую ночь и еще сотню дней и ночей. Но Игураси, еще не пришедшая в себя от того, что ей довелось впервые в жизни испытать, лишь крепко прижалась к нему, спрятав лицо в его растрепанных волосах. Казалось, она хочет слиться с ним, чтобы исчезнуть для жестокого и бессмысленного мира, и Биру, обнимая ее, осознавал: что бы он ни говорил накануне, он начал свое новое служение. Он защитит Игураси любой ценой, от чего и кого угодно. Пока он представлял себе, как она прячется за его широкой спиной, а он голыми руками рвет полчища безликих врагов, Игураси выскользнула из его объятий, быстро оделась и метнулась прочь из палатки.

– На рассвете! – прошептал Биру. Игураси замерла, уже отодвинув завесу. – Я буду тебя ждать сколько потребуется…

Биру ждал.

Едва она ушла, он натянул одежду, схватил приготовленные к походу вещи, заткнул за пояс мечи и повел лошадь на место встречи. Удача улыбалась ему: хотя у него была припасена ложь, что он едет к Нагаре по приказу Хицу, никто не остановил его. До рассвета оставался еще час, и Биру провел это время у скалы, похожей на сидящего монаха, там, где они с Игураси договорились встретиться. Ночь была холодна, но внутренний огонь еще согревал. Горло терзала жажда, однако Биру запрещал себе притрагиваться к запасам. Он не думал о грядущем, как ни заставлял себя. Любовь оказалась сильнее страха.

Восток окрасился розовым. Первые лучи пробили облака, как копья. Игураси все еще не было, но Биру гнал тревогу: она уже в пути, просто пошла не по той тропе. Боги удачи теперь улыбаются им, иначе не было бы этой ночи. Она придет…

Что-то зашуршало в кустах, послышалось конское ржание. Биру рванулся на звук, но замер, едва не споткнувшись: огромная тень не принадлежала Игураси.

– Курова! – воскликнул человек, узнав его.

– Какого дьявола ты тут делаешь! – прорычал Биру.

Он вытянул шею, пытаясь заглянуть Аяшике за спину. Тот осмотрел поляну, хмыкнул и присел на камень. Одет он был в легкий доспех, который ему выдали в Одэ, – такой не годился для боя, но участвовать в боях Аяшике не заставляли. Все это время он тащился за войском; никто его не гнал, но никто и не знал, зачем он был нужен. С отъезда из Одэ Биру едва перекинулся с Аяшике парой слов.

– Что ты здесь делаешь? – повторил Биру спокойнее.

– То же, что и ты, буракади. И снова мы с тобой – самые тупые из Шогу. Снова нас одурачили. Что за карма у нас такая?

– Кто одурачил? Что ты несешь?

Аяшике не стал ничего объяснять. Но Биру догадался сам.

Этого не может быть. Это очередная его игра!

Биру рванулся к Аяшике, схватил его за руку, встряхнул. Тот не сопротивлялся, и желание ударить его, вырвать правду из его глотки становилось все сильнее.

– Говори! Тебя послали следить за нами? Где она?!

– Отпусти его, буракади, – раздался вдруг голос со стороны. – Это нечестно: он ни в чем не виноват.

Биру изумленно отступил – из леса появился тот, кого он совсем не ожидал увидеть. На лице Тонбо Эгири была натянута улыбка, которую он сам, наверное, считал сочувственной. Рука Биру метнулась к катане, и Эгири заметил:

– Не стоит. В вас сейчас целится полтора десятка стрел. Я не собираюсь с вами драться.

– Зачем ты их сюда привел? – спросил Биру. – Или они тащились за тобой все это время?..

– Еще раз говорю, отстань от Манехиро-сан, – перебил Эгири. – Он пришел за тем же, что и ты, и не знал, что ты будешь здесь.

– Где Игураси? – спросил Аяшике.

– Уже направляется к моему лагерю.

Биру почувствовал, как земля уходит из-под ног. Пораженный, он смотрел, как толстые губы Тонбо Эгири выплевывают бессмыслицу:

– Она приняла мое приглашение – решилась наконец, после стольких месяцев раздумий. Ваши войнушки утомили ее. Когда бойня закончится – а закончится она уже сегодня, – Игураси вернется на родину, которую вы хотите уничтожить, как Райко уничтожил ее Храм. Она будет свободна делать все, что пожелает, а я обещал ей помогать.

– Не смей и пальцем!.. – крикнул Биру, надвигаясь. Тут же стрела воткнулась прямо перед его ступней, заставив застыть. Эгири закатил глаза:

– Я, наверное, первый, кому от Игураси не нужно ничегошеньки. У этого она была мальчиком на побегушках, а ты просто хочешь ее трахать. Я хочу, чтобы она делала иредзуми и была свободна. И я дал ей эту свободу.

– Это неправда, – прохрипел Биру. Тонбо Эгири пропустил его слова мимо ушей.

– Сегодня Игураси будет у нас. У Хицу есть еще пара часов, чтобы подумать хорошенько… Расскажите ему о нашей встрече, если не хотите, чтобы произошло то, что вы оба не сможете пережить.

Тонбо Эгири поклонился им. Его плечи подрагивали: он едва сдерживал смех. Оба, Биру и Аяшике, тупо смотрели, как Эгири уходит. Отдалившись, тот обернулся в последний раз:

– Я был из тех, кто ждал возвращения Иношиши Манехиро всем сердцем. Какое разочарование!

Когда лес затих, лишь половина солнца оставалась скрытой за холмами.

– Мы должны вернуть ее, – сказал Биру. – Пойдем, мы вернем Игу!

– Никого мы не вернем. Иди к Хицу, расскажи ему, что случилось.

– Ты иди! Я пойду за Эгири…

– Ничего у тебя не получится, они убьют и тебя, и ее. Это Клинки. Они сумели незамеченными пробраться к лагерю, а завтра мокрого места от Нагары не оставят…

– Вот так просто бросишь ее? – закричал Биру, и Аяшике без тени усмешки ответил:

– Да. Она сделала свой выбор. Он не украл ее, она сама к нему ушла. Я знал, что он ее уговаривал. Я предупреждал ее, умолял… Но Игу решила сделать все по-своему.

– Эгири прав, – дрожащим голосом проговорил Биру. – Я тоже ждал возвращения Манехиро, поверил, что ты – единственный человек с сердцем в этом аду… Она так любила тебя, а ты… Трус! Будь ты проклят, Сутэ но Аяшике!

Ответа Биру не дождался: Аяшике, казалось, даже не слышал его. Биру пошел обратно в лагерь, собираясь рассказать Хицу о том, что Аяшике сдался и что Нагара и его войско обречены. Тонбо Эгири держит в заложниках Игураси, и все, что еще можно сделать, – спасти хотя бы ее, а после принять позор.

У кромки леса Биру остановился, закричал, насколько хватило дыхания, принялся молотить кулаками ствол сосны, чувствуя, как разбиваются костяшки.

Я. Она. Мы…

Та ночь не была сном, но впереди ждал только ужас наяву.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Принято считать, что основные силы любого даймё – преданные самураи. Но разве видел кто войско, состоящих целиком из благородных рыцарей? Об этом не слагают легенд, но в битвах сходятся асигару – крестьяне, а также наемники низкого происхождения, которых к господину не привязывает ни честь, ни память. Тот, кто готов вооружать и обучать асигару, получит расположение богов войны. А тот, кто повернется к своему наемнику спиной, прольет слезы и кровь…»