– Расскажи мне о Храме.

Тонбо Эгири пригласил Игураси на очередное чаепитие – милость немыслимая для сироты и оборванки, – и, конечно, она не смогла отказать. Когда с чаем было покончено, пришло время беседы, которая, как всегда, превратилась в мягкий допрос.

– Мы пришли в Храм, чтобы там Манехиро-сан вернули память. – Игураси скривилась, вспомнив монахов и тяжелые дубинки в их руках. – Но никто нам не помог. Они посадили Манехиро-сан смотреть на невидимые камни…

– Святоши! – фыркнул Тонбо Эгири. – Уверен, это отличная история. Но я имел в виду другой Храм.

– Не понимаю…

– Все ты понимаешь, Игу-тян.

Игураси потупилась. Если даже Шогу и не догадались, в каком храме ее обучали, то как это выяснил проклятый Тонбо Эгири? С младенчества, что ли, за ней следил? Но врать ему было еще опаснее, чем увиливать от ответа.

– Я была ребенком, Эгири-сан. Помню, что меня постоянно били. Помню, что разучивала сутры, но не понимала, что это такое.

– Я слышал, что Райко сжег тот Храм. Это правда?

Она кивнула. Эгири разочарованно вздохнул.

– Жаль. Я почитаю всех богов, но Ревуна Хоэмару особенно. Мы с ним похожи: он защищает учение Гаркана, я защищаю своего господина.

– Воистину так, – ответила Игураси, отметив про себя самоуверенность собеседника: ни у кого на ее памяти не хватало дерзости сравнивать себя с богом.

– Сутры, которым тебя научили, – что они делают? Могут ли поднять боевой дух? Могут ли призывать демонов?

– О том, чтобы посвящать меня в такие тайны, никто и не думал. Все, что могли мои сутры, – это успокаивать Манехиро, когда ему нездоровилось. В остальном я бесполезна…

– О, ты далеко не бесполезна.

Уже три месяца, от золота на кронах и зимних сугробов, Тонбо Эгири искал ее общества. Первые мысли были самыми страшными: он, как тот чинуша, оставшийся без члена, любит девочек, похожих на мальчиков. Но Цуда Томоэ – звавшаяся прежде Маттей, – не допустила бы такого, да и сам Эгири не проявлял плотских желаний. Зато он выспрашивал: хорошо ли Манехиро помнит путь к Дракону, что думает Хицу о Нагаре и бойне…

– Я вижу, что тебе скучно в Одэ, среди разукрашенных куриц. Ты такая же, как Томоэ, – тебе нужны приключения. И я готов помочь тебе, Игураси-тян. Мы с Клинками выступаем через двадцать дней. Ты хорошо знаешь Укири и пригодишься мне там. И не только в этом… Ты пойдешь со мной?

Игураси вытаращилась на него, забыв о приличиях. Он терпеливо ждал, натянув на безобразную рожу самое дружелюбное выражение.

– Господин желает сделать меня своей наложницей? – едва слышно спросила Игураси.

Тонбо Эгири закатил глаза:

– Какая же рыба безмозглая. Я уже озвучил, чего хочу. Будь уверена, со мной тебя никто и пальцем не тронет. И о безопасности тоже не беспокойся: в бой я тебя посылать не собираюсь.

– Я не могу описать, как щедро ваше предложение, Эгири-сан, для меня, ничтожной, но я не думаю, что Хи… Исицунэ меня отпустит…

– Когда ты его в последний раз видела? Думаешь, ему небезразлична твоя судьба?

Игураси не ответила: возразить было нечего. Тонбо Эгири встал, и Игураси поднялась следом.

– Подумай, – сказал он на прощанье. – Мне не нужны твои девичьи прелести, видал получше. Мне нужен человек с горящим сердцем, которого сама судьба привела к Ревуну Хоэмару. А кроме того, у меня в Клинках ходит настоящий мастер иредзуми, который набивает моим парням все, что они попросят. И я уже обрадовал его, что скоро познакомлю с необычным, но одаренным учеником.

Тонбо Эгири оставил ее в недоумении. Но за последнее время изменилось столько всего – и в то же время не происходило ничего особенного, – что Игураси уже устала удивляться.

Началась новая, пятая жизнь бабочки. Впрочем, когда в канцелярии Одэ Игураси спросили, под каким именем она хочет стать гирадийкой, она решила оставить прежнее. Маттю это рассердило: она справедливо верила, что к каждому имени прикреплена своя судьба, и жизнь Игураси из Укири должна остаться позади.

Аяшике вписал в грамоту «Иношиши Манехиро». Неясно было, вернется ли с именем титул, земли и жалованье: ему пообещали, что разберутся с этим позже. Пока что и Аяшике, и Игураси могли наслаждаться жизнью при дворе и ни в чем себе не отказывать. Игураси встречалась с Аяшике редко и лишь со слов других знала, что по утрам самураи заново учат его обращаться с луком и мечом, зато вечером он напивается, как свинья, в купальнях. Настоящая битва между Аяшике и Манехиро происходила именно сейчас: первый требовал наслаждаться заслуженным бездельем после долгого пути, второй – принять то, ради чего этот путь и был совершен.

С тех пор как Нагара даровал им свое прощение, между Шогу пролегла пропасть. Горести похода к Шаэ Рю подточили их дружбу. Дзие исцелял больных и раненых в городе. Соба пропадал неизвестно где. Хицу таскал за собой Биру, обоих Игураси видела лишь пару раз на торжествах, и ни тот ни другой не искали встречи с ней. Видимо, в прошлой жизни остались и Хицу с их единственным поцелуем, и Биру, чью заботу она не ощущала, пока та не исчезла.

Игураси жила в окружении дочерей даймё, их приближенных и слуг. Ей пришлось долго привыкать к тому, что прислуживает не она, а ей. Девушки ее не стыдились – напротив, охотно учили одеваться, говорить, ходить, есть, спать… Игураси была хорошей обезьянкой: за время работы на Аяшике она научилась притворяться, и даже годы, проведенные среди дзёро, оказались не напрасны. Ее волосы за время похода успели отрасти, а девушки показали, как крепить к прическе искусственные пряди; она привыкла красить глаза и губы и носить наряды, стоившие как сотня ее жалований в Оцу. Больше никто не назвал бы ее мальчишкой. Женская судьба сумела-таки прибрать ее к рукам.

Нагара пока не рассказал своим вассалам, что за странные люди гостят во дворце. По правде сказать, даже о том, кто такой Хицу, знали только самые близкие к Нагаре люди. Скоро должны были явиться даймё из Совета Пяти, а за ними – даймё провинций Гирады, и на торжественном собрании Нагара собирался рассказать им о том, что десять лет назад он спас внука Райко. Он был уверен: имя Райко Исицунэ подарит ему верность тех, кого он и так мягко готовил к войне с Укири. Нагаре не нравилось называть ее войной, он подбирал длинные обороты, чтобы спрятать за ними суть, и предпочитал говорить о грядущем как о «Великом Примирении Сестер».

«Это необходимость, а не прихоть, – повторял Тонбо Эгири. – Мы просто нанесем удар первыми в неизбежной драке. Укири уже давно хочет вернуть Земли Раздора и собирает силы. Эти подонки даже позвали прихлебателей с Большой Земли! Чтобы жрали наш рис, топтали наши поля, шныряли по нашим святилищам! Таких соседей, как Укири, нужно усмирять».

Еще одной странностью, которую принесла новая жизнь, был Тонбо Эгири и его чаепития. Все это время Игураси была уверена, что он задумал ею овладеть, – может, доступными дзёро он давно пресытился, прелести гейш ему казались пресными, или она кого-то ему напоминала? Но вот Эгири прямо заявил, чего хочет, и оставил ее в еще большем недоумении.

Игураси стояла в самом скромном саду дворца – она любила его за то, что здесь никогда никого не было. Желтое кимоно, расшитое фениксами, позволяло ходить лишь мелкими шажками. Все в ее одеянии напоминало о том, что время свободы закончилось. Однако сегодня впервые выглянуло солнце надежды: облака тревоги разогнал ветер по имени Тонбо Эгири.

– О чем ты думаешь? – Цуда Томоэ, когда-то известная как Маття, неслышно подошла к Игураси одна, без слуг.

– О том, что даже представить не могла, куда занесет меня судьба, – уклончиво ответила Игураси. Аяшике хорошо ее обучил: она не собиралась раскрывать тайны в ответ на благосклонность Матти.

– О да. Понимаю.

Игураси взглянула на нее недоуменно: откуда Матте, дочери даймё, знать, каково быть бродягой, послушником, дзёро, слугой – а потом оказаться в Синем Замке Одэ?

– Как же я все это ненавижу, – процедила Маття, будто прочитав мысли Игураси. На короткий миг она стала похожа на себя-Шогу: еще немного, и выпрыгнет из тесных одеяний. – Говорить тихо, ходить медленно, смотреть ласково. Притворяться, что не больно, когда идет кровь. Удалять волосы. Держать газы в животе, даже если сидишь одна. Мыться, мочиться и гадить по правилам, хотя никто не видит! Ждать, когда отец выдаст замуж, а после – слушаться мужа, каким бы болваном он ни был, и рвать промежность, рожая наследников… Я наслаждалась каждым днем, когда была Шогу.

«Только вот двое Шогу погибли, пока ты пыталась убить третьего!»

– Когда закончится Великое Примирение, я выйду замуж. Но выбор отца мне по душе – хоть какая-то удача в этом воплощении.

– Кто он?

– Ты узнаешь и не удивишься. Уже совсем скоро. Уж при этом человеке… – Игураси вдруг заметила, что Маття с остервенением выдирает редкие волоски с предплечья, – мне не придется притворяться, что я из фарфора. А тебе мы с мужем обеспечим такое будущее, какое захочешь.

Игураси торопливо поклонилась, пока ее сердце билось о ребра. Не радость оттого, что Маття пообещала о ней позаботиться, а ничем не подтвержденное, ядовитое подозрение разогнало кровь.

– Игу, – обернулась Маття, уже стоя на пороге, – не знаю, что за дела у тебя с Тонбо Эгири, но будь с ним осторожна и ни на что не соглашайся. Скоро он уедет и, если Гаркан и все боги будут милостивы, сдохнет в какой-нибудь битве.

Игураси снова поклонилась. «Пусть сегодня на ужине с отцом и его гостями у тебя случатся такие газы, что живот лопнет!» – прошипела она про себя.

Приближался день, когда Нагара собирался объявить о начале Примерения Сестер. Синий Замок был полон гостей: прибывали даймё провинций Гирады и Земель Раздора, среди которых был сам Сураноо. Слухи об этом безумце не врали: Сураноо выглядел так, будто большую часть жизни провел в лесу и только ради Нагары напялил доспех самурая.

Во внутреннем дворе приветствовали еще одного знаменитого гостя. Он был уже немолод, пустую левую глазницу скрывала повязка, а впалые щеки побила оспа, но это не помешало девушкам издать дружный томный вздох. Даже слепой понял бы, что Хицу и Датэ родственники: достаточно было услышать веселый голос последнего. Знает ли Манасунэ Датэ, что скоро встретится со своим единственным племянником?

Затем прибыло шестеро странно одетых высоких светловолосых мужчин. Их не сопровождали воины, доспехов и оружия Игураси тоже не рассмотрела, поэтому буракади – а это были именно они – шли, недоверчиво оглядываясь.

А потом она столкнулась с Собой в дальних переходах дворца.

– Вот так встреча! – воскликнул монах, когда узнал ее в новых одеяниях. Соба выглядел так, словно все эти месяцы валялся в хлеву со свиньями. Обросший седыми волосами подбородок, мутные глаза и нетвердость походки говорили о том, что он беспробудно пьет.

– Что ты здесь делаешь, Соба-сенсей? Где ты пропадал? – спросила Игураси, и Соба притворно надулся:

– Нас с Дзие и Аяшике тоже вызвали в Замок. Мы будем присутствовать при объявлении этого… как его… как он решил называть бойню, чтобы красиво звучало?

Соба поманил ее за собой, и все время, что они петляли по Замку, Игураси спрашивала себя: готова ли она ко встрече? То, что Соба произнес «Аяшике», а не «Манехиро», вселило надежду, которая испарилась, когда Игураси вошла в покои, отведенные гостям. Неважно, как Соба и Игураси называли его, – сам он, похоже, принял Манехиро. Теперь его вряд ли кто-то посчитал бы толстяком: занятия с мечом и луком дали свои плоды. За пять лет она никогда не видела его таким худым, никогда не видела, чтобы его борода, пусть и прибранная, была такой длинной, а волосы перехвачены в высокий хвост, по обычаю самураев. Игураси ждала, когда Аяшике покатится со смеху при виде ее наряда и «нового» лица, но тот скользнул по ней взглядом и не сказал ничего. Дзие же искренне обрадовался, заметив Игураси. Из всех троих он единственный был похож на себя прежнего. Пока она отвечала на его вопросы о том, каково жить при дочери богатейшего даймё, сердце разрывалось на куски.

– Маття спрашивала о нас? – обронил Соба.

– Нет, – честно ответила Игураси. Мальчишка-слуга расставил на подносе между ними бутыль с горячим саке и четыре чашки и зажег свечи – спускалась ранняя зимняя ночь. – Мы не говорим о прошлом. Но иногда она рассказывает мне о будущем… – Дождавшись, когда слуга уйдет, Игураси прошептала: – Говорит, что после бойни выйдет замуж за кого-то известного. Обещает, что ее муж даст мне свободу.

– И кто же это, как думаете? – хохотнул Соба, принимаясь за саке. Никто не ответил, Шогу в молчании осушили свои первые чашки.

Внезапно за окном на миг стало светло, словно солнце выпрыгнуло из-за горизонта и сразу потухло. Дзие, сидевший ближе остальных к сёдзи, отодвинул створку. Раздалась еще одна вспышка, вторая, третья – это резвились фейерверки, запущенные в честь славного пира. Почти все они рассыпались по ночном небу сияющими лепестками, но один, пролетев выше остальных, превратился в огненную птицу. Однако своевольное пламя нарушило очертания – из тела птицы вытянулись две головы вместо одной.

– Красиво, – оценил Соба. – Надеялся я, что мы встретим в Изнанке Гумиётё, а не старух и пауков, но напрасно.

– Кто такой Гумиётё? – спросил Дзие.

Саке уже сделало свое дело. Соба развалился на циновке, Аяшике чуть расслабился и подобрел. Сама она уже отцепила пару чужих прядей с прически и скинула неудобные гэта.

– Был такой ёкай, Гумиётё – птица с двумя головами. Парил над Землями Гаркана, пел чудные песни и восхвалял солнце. Однажды одна голова объелась фруктов так, что Гумиётё не смог взлететь. Тогда другая сожрала ядовитые ягоды, чтобы наказать первую. А умерли в итоге обе, потому что желудок был один на двоих.

Соба рассмеялся так громко, будто рассказал что-то забавное. Никто ему не вторил, Аяшике фыркнул – подумал, наверное, что Соба намекает на него. Игураси и сама не поняла, к чему монах это рассказал, зато заметила, что из рукава Собы выкатилась другая бутылочка – та, в которой он носил грибной настой.

– Правда, перед смертью голова-отравительница все же поняла, что натворила: вредя части, вредишь и целому. Поэтому милостивый Гаркан забрал Гумиётё в свои владения и избавил от страданий смертной души. Иногда Гумиётё появляется в нашем мире, чтобы напомнить об этой мудрости, которую он познал через смерть…

– Расскажи, как ты встретил Хицу, – перебил вдруг Аяшике.

Соба немного подумал – и рассказал.

– Начать придется с меня. У моей бедной матушки, над которой надругался кузнец, я родился с длинными ногтями, бровями и волосами и весил, как четыре младенца. Деревенские начали стыдить ее за ребенка-демона, и она подкинула меня в первый попавшийся храм. А храм был непростой. Это был Храм Ревуна Хоэмару. Тебе ведь знакомо это название, Игу-тян?

Фарфоровая чашечка выпала из онемевших пальцев Игураси и, жалобно звякнув, раскололась о поднос. Все обернулись к ней в недоумении, хитрые глаза монаха сверлили ее из-под седых косматых бровей.

– Когда ты догадался?

– Когда ты впервые об этом проболталась, но сделала вид, что говоришь о другом храме. Там нас ждала кицунэ, которая вернула Манехиро память. Я тогда решил, что Ревун помогает нам через тебя.

– Так вот чьи сутры ты мне пела… – Аяшике смотрел на Игураси так, словно видел впервые.

– Я ничему там не научилась…

– Я понимаю, почему ты это скрываешь, – перебил Соба. – Ревун Хоэмару не у всех в почете. Я тоже скрывал, но у меня была причина смешнее: я служил в Храме тридцать лет, а потом взял и украл колокол. Просто спер, и все! И если вы меня спросите, зачем я это сделал, я ни за что не скажу! Думаю, сам Ревун надоумил меня: так ему надоели кислые морды вокруг!

Соба снова расхохотался, и его смех заразил остальных, хотя у монаха бывали и шутки получше. Сердце Игураси без этой тайны стало легким как перышко; остальные уже смолкли, а она еще каталась по полу.

– В общем, я спер колокол, – продолжил Соба, когда она насмеялась. – Катать его мне быстро наскучило, и я просто сбросил его в болото: говорят, это болото по сей день гудит, но исполняет желания тех, кто в него забредает. Я многие годы скитался, нанимаясь ко всяким подонкам: рубака из меня вышел получше, чем святоша. Я решил проверить, насколько я могуч. Пришел на мост Годзе и требовал сражения с каждым встречным самураем. Эх, это сейчас вы знаете старого разумного Собу-сенсея – но тогда у меня, гордеца и бездельника, головушка была ой как горяча! Спустя полгода я собрал девяносто девять катан поверженных противников. Я постоянно просил прощения у реки, в которую скидывал самураев – живых, конечно, мне не было нужды их убивать, – но преисполнился гордыни: никто не смог не то что одолеть – даже оставить царапину на моей туше! Кроме одного.

Мальчишка лет шестнадцати, тонкий и хрупкий, как крыло стрекозы, бесконечно печальный… Но его печаль испарилась, когда я заорал: «Ты не пройдешь, пока не победишь меня! Но ты не победишь. Я могу зажать нагинату между ног и все равно одолею тебя за три взмаха!» Мальчишка вынул свою катану и одолел меня за два взмаха. Как – не расскажу. Я не помню, хоть убей, как вышло, что моя нагината улетела в небо, а сам я оказался в реке! А юнец смотрел на меня и хохотал. И я понял, что до того в моей жизни не было смысла, но он появился с Исицунэ.

Два дня подряд, не отвлекаясь, он рассказывал мне свою историю: о том, как, будучи первенцем Кадзуро, готовился продолжить великое дело предков. О том, как сначала погиб его отец, а затем и мать сгинула в Изнанке вместе с человеком, поклявшимся защищать его род…

Аяшике глухо крякнул, а его руки нырнули в рукава и принялись чесать друг друга.

– Не надо, Соба-сенсей, – сказала Игураси.

– Нет, говори! – гаркнул Аяшике.

– Прости, Игу, но я расскажу эту историю до конца.

Исицунэ рассказал, как пал замок, как разбежались его верные вассалы и как сёгун и его жена забрали свои жизни. Он спрятался в комнате, где женщины мыли отрезанные головы, и успел сбрить брови, накрасить лицо, накинуть оставленное кем-то женское кимоно, чтобы стать похожим на девочку. Из своего укрытия он видел, как враги хватают его братьев и сестер – детей Кадзуро от наложниц – и на месте обезглавливают. Затем пришли и за ним – но то были люди Нагары, которые сумели вывести его из замка. И все то время, что Исицунэ говорил, его лицо превращалось в демоническую маску. Я был восхищен; я был уверен, что это Хоэмару в теле человека! Я поклялся, что помогу совершить его месть, а мстить он хотел всем: укирийцам, вассалам, бросившим сёгуна, буракади, продавшим укирийцам ружья. Ради мести он убежал от Нагары. Он готов был сжечь весь мир в пламени своей скорби, а я собирался ему помочь.

Но в пути меня ждало великое удивление. Когда Исицунэ забывал о мести, я видел самое прекрасное, светлое создание из всех, кого наделил душой Гаркан. Он помогал любому просящему. Меня он тоже преобразил: рядом с ним огонь моего безумия погас, и я наконец начал понимать то, чему меня учили в Храме.

Но вскоре мы добрались до первого, потом второго самурая, которые предали сёгуна, и месть Исицунэ была ужасна. Он готов был забрать жизни всех их родных и сделал бы это: я сам видел, как под его клинком падают враги с рассеченными надвое лицами. Я с огромным трудом заставил его опомниться, пел ему сутры, и это помогло, но не погасило жажду мести. В тот день я понял: душа Исицунэ давно расколота. У него, как у Иноуэ, как у Гумиётё, было два лица: одно – настоящего Исицунэ, другое – духа мести… онрё.

Соба замолчал, чтобы увлажнить пересохшее горло. Дзие, Аяшике и Игураси не смогли бы выдавить ни слова, даже если бы хотели.

– Но после того как я познал «светлого» Исицунэ, я больше не хотел видеть «темного». И довольно быстро сообразил, как заставить онрё заснуть. Мы начали скитаться по Гираде и Землям Раздора, предлагая помощь всем, кто попросит, – так я подстегивал Исицунэ нести добро, а не разрушение. Если бы вы только знали, сколько деревень мы спасли от бандитов, скольких зажравшихся господ наказали за жестокость! Как-то раз на привале мы вообразили, что соберем отряд, который только этим и будет заниматься: заботиться о землях, истощенных Бойнями. Вот только никак не приходило название. «Да хоть кухонной утварью назовемся!» – закричал Исицунэ, когда мы отчаялись подобрать что-то звучное. В руке он держал деревянную миску – «хицу», а я доедал свою собу. Так мы стали «Шогу» – кухонной утварью. Почти все, кто к нам присоединялся, брали себе дурацкое имя. Хаси, мир его праху, долго не соглашался быть «палочками для еды», но привык…

– Сколько же было Шогу? – изумился Аяшике.

– За пять лет мы потеряли тринадцать товарищей, но всегда приходили новые. Каждый раз, когда погибал Шогу, я видел, как дух онрё завладевает Хицу, и изо всех сил пытался его сдержать. Мне удавалось… Пока мы не вернулись в Одэ под крыло Нагары: он позвал нас якобы погостить у него и отдохнуть. Нас было шестеро: Хицу, я, Ринго, Хидэ, Томо и Биру…

Соба тяжело вздохнул. Ясно было, что не просто так он замялся, и Игураси до крови сжала кулаки.

– Нагара сообщил Хицу, что через год-два начнется новая Бойня, и ее не избежать. Не знаю, что еще Нагара ему наговорил, но, когда Хицу вернулся ко мне, я сразу разглядел онрё. Хицу грезил, как мы разобьем Укири, вырежем всех виновных в гибели его рода. Моими доводами Хицу пренебрег, от сутр отмахнулся, и всю ночь я думал о том, как не дать ему снова соскользнуть во тьму… Я был дураком. Я расплачусь за это…

Я рассказал ему о Шаэ Рю и о том, что сёгун ходил к нему, чтобы просить помощи. Хицу не сразу ко мне прислушался, но я сумел его убедить, «светлое» лицо начало брать верх над «темным». Он согласился, что Земля Гаркана устала, что нужно закончить дело его деда. Была лишь одна беда: никто не знал, где Шаэ Рю. И тогда я вспомнил о тебе, Манехиро, и сказал, что мы должны тебя найти.

Хицу сообщил Нагаре, что собирается в поход и удержать его во дворце не получится. Нагара не стал спорить, но отправил с нами свою дочь и Хоку, Фоэ, который докладывал о каждом шаге, Иноуэ-проводника и Дзие, чтобы Хицу вернулся в целости и сохранности. Мы долго блуждали, по пути продолжая помогать нуждающимся. Выйти на след Манехиро было непросто, но на это я и рассчитывал: был убежден, что мы не найдем тебя! Я хотел выиграть время, чтобы сладить с онрё внутри Хицу. Но я недооценил его: мы отыскали Манехиро. И то, что я выдумал как невыполнимую задачу, стало нашим делом. А дальше вы знаете сами…

– Я не верю тебе! – гаркнул Аяшике, вскакивая на ноги.

– Кое-кто тебе тоже недавно не поверил, – заметил Соба и хлебнул грибной настойки. Аяшике прав: Соба выдумывает. Это все грибной чай.

– Это правда, – сказал Дзие.

– Ты знал все это время! – прорычал Аяшике, поворачиваясь к нему. – Все вы! И Биру тоже?

– Знали только Хицу, Соба и я. Но когда мы нашли тебя, мы поверили, что Дракон сможет помочь. Я, во всяком случае, верил. Иначе не стал бы тратить время, когда мог бы помогать больным и раненым.

– Да и зачем мне врать? – перебил Соба. – Что от этого изменится?

– Тогда зачем ты это рассказал? – спросила Игураси.

– Подумал, что вы заслуживаете правды. Когда вы увидите снова… его «темное» лицо… не спрашивайте себя, что сделали не так. Вы все сделали правильно, во имя мечты, которой не суждено было сбыться… так, увы, иногда бывает: не все двери можно открыть.

Соба завалился вперед, толкнув поднос, на котором зазвенели чашки. Дзие схватил было монаха за локоть, но тот отмахнулся: он не упал, он кланялся Игураси и Аяшике.

– Умоляю, сделайте так, чтобы онрё не пробудился снова. Меня Хицу больше не послушает, но вас услышит!

– Но что мы можем? – спросила Игураси. – Я знаю лишь несколько сутр! Я даже не говорила с ним все это время!

– Я прошу лишь попытаться…

– А не много ли ты просишь?! – вскричал Аяшике и, прежде чем кто-то успел что-то сделать, пнул Собу в плечо. Монах завалился на бок, но не пытался снова подняться: со смирением человека, проклявшего самого себя, ждал нового удара. Но Аяшике больше не замахнулся. Его лицо сморщилось от злости, губы шевелились, но не складывали слов, пока он не выдавил: – Ты все это заварил, тебе и расхлебывать.

Аяшике выскочил из покоев, и Игураси, помедлив, убежала следом. История Собы осела на стенах, на сёдзи, на коже, оплела собой весь мир, как паутина Цутигумо, и проникла в каждый звук.

Зима, благоволя Нагаре, выдалась мягкая и без боя уступила весне. Но жители Одэ не любовались таянием снегов. На огромной площади Синего Замка собрались даймё Гирады, одетые в церемониальные доспехи, и самые верные вассалы. За стенами Замка кипело нетерпение: каждая живая душа знала, что настал день, когда соединится то, что когда-то раскололось, день, после которого жизнь изменится навсегда.

Лица собравшихся на площади были бесстрастны, и даже самый проницательный наблюдатель вряд ли мог сказать, с каким чувством эти люди встречают Великое Примирение. Ясно, что верность велит им спуститься за Нагарой в самое пекло, но что происходит в их умах? Не боятся ли они, что новая бойня будет ужаснее предыдущих? А может, только Игураси не дано понять, какой великий день она свидетельствует, – ей, не так давно считавшей Укири своей родной землей?

Придворным позволили наблюдать шествие со стен. Игураси искала в толпе знакомые лица. Маттю она не видела со вчерашнего дня: одеваться дочери Нагары помогали сестры и мать, больше она к себе никого не подпустила. Все высокие гости выстроились в два ряда вдоль дороги, терпеливо дожидаясь, когда появится Нагара и скажет свое слово. Манасунэ Датэ стоял ближе всех к воротам, а с ним – члены Совета Пятерых, которые безоговорочно поддерживали Нагару, и Сураноо, безумный властитель Земель Раздора.

Когда глаза привыкли к ряби доспехов и знамен, она заметила тех, кого искала: Тонбо Эгири отвели место в самом конце. С такого расстояния лица было не рассмотреть, но достаточно было вспомнить, как Нагара вновь и вновь отстранял Эгири, чтобы понять: вряд ли главарь Клинков доволен.

Дзие и Собе тоже дали место в конце ряда, зато Манехиро разрешили встать недалеко от Манасунэ Датэ. Любопытно, как Нагара объяснил Датэ, почему предполагаемый убийца его сестры принят в Замке с такими почестями, хотя не имеет ни земли, ни войска?

А затем сердце Игураси подпрыгнуло – среди буракади она узнала Биру. Его остриженные по плечи золотые кудри были распущены, усы он подкрутил, бородку заострил, а одет был в буракадийский наряд с неполным доспехом, – в общем, выглядел нелепее, чем когда-либо… как, наверное, должен был выглядеть всегда. Биру хмуро смотрел на ворота, будто пытался распахнуть их силой мысли. Он пробормотал себе под нос какое-то короткое слово – наверняка свое «курова» или как там – и вдруг, подняв голову, уставился прямо на Игураси. Все остальное перестало существовать. Игураси готова была поклясться, что слышит его мысли, не облеченные в слова, но такие созвучные с ее собственными: дурное предчувствие, смешанное с желанием служить своему господину до последней капли крови, что бы кто ни говорил. Игураси слабо улыбнулась и незаметно показала ему ладонь. Биру в ответ тоже улыбнулся. Улыбка вышла такой, словно в тот же миг кто-то уколол его иглой для иредзуми.

Грозовым раскатом загремели барабаны тайко, а затем в грохот вплелся скрип огромных ворот. Нагара и его приемный сын выехали на площадь и остановились, не дойдя до толпы.

О таком ли величии мечтал Хицу? О том, чтобы слава окутала его прежде, чем совершен подвиг? О том, чтобы стоять бок о бок с великим двоюродным дедом – самым могущественным даймё Гирады Цуда Нагарой, – и ловить гордый взгляд свирепого дяди, еще вчера не знавшего о племяннике? О том, чтобы созерцать, как прославленные союзники и вассалы Райко Кэнтаро нетерпеливо ждут мига, когда смогут склонить голову? Игураси не помнила, чтобы Хицу грезил о чем-то, кроме мира на этом проклятом острове, – а теперь пришел, чтобы объявить о новой бойне. Но разве есть хоть одна живая душа, которая осталась бы бесстрастной, окажись она на месте Хицу в шлеме с драконьими рогами и полумесяцем между ними, с сияющей катаной Райко, которая попала к нему едва ли не по чистой случайности? Тот, кто направил коня меж рядов великих людей, не был Хицу и не был его онрё – Игураси впервые увидела Райко Исицунэ.

Хицу вел коня медленно, чтобы бросить каждому присутствующему взгляд, прежде чем тот склонит голову. Поклонился Манасунэ Датэ. Затем Сураноо. Затем Манехиро… Игураси вдруг поняла, что ждет, ждет изо всех сил, когда Хицу поднимет голову и взглянет на нее, и когда Хицу миновал даймё Земель Раздора, он действительно повернулся в ее сторону. Но его взгляд пролетел мимо. Игураси вдруг обнаружила, что на стене справа от нее стоит Маття в полном одиночестве. Лучи зимнего солнца, отраженные от богатой золотой вышивки на кимоно, грозились ослепить любого, кто на нее взглянет, но Хицу выдержал, а Маття в ответ нежно улыбнулась, как не улыбалась никогда и никому.

Она вдруг ясно осознала этот день и все происходящее, и сама удивилась ясности своего обычно невеликого ума. Одни люди нарядились в тряпки и железо, чтобы приветствовать других, которым почему-то принесли клятвы верности, и собрались убивать третьих, эти клятвы не принесших. Впрочем, убивать эти старики будут не сами – за них это сделают те, кто согласился играть на условиях попроще. Но разве Гаркан нарек мужчин из рода Райко Драконами? Разве Гаркан велел всем следовать за ними? Нет, Райко сами себя так назвали, сами в это поверили и убедили остальных… все в этом мире держалось на обещаниях и договорах – словах, давно растаявших в воздухе, как редкие снежинки.

Вот что чувствовал Манехиро, когда его одолел «недуг». Вот почему не знал, как жить дальше: один раз познав эту истину, забыть ее невозможно. Но и она сама не нашла бы смелости закричать во весь голос о своем откровении; мало знать – важно действовать. И если действовать невозможно – плевать, что тебе открылось. Все эти люди действуют, и потому они сильнее.

Хицу и Нагара уже проехали вдоль рядов вассалов и развернулись. Хицу выступил вперед, снял шлем и передал слуге. Так все увидели лицо наследника – прекраснейшее на свете. Сияющая катана взлетела, и голос Хицу разрезал тишину:

– Я, Райко Исицунэ, приветствую славных вассалов великого Цуда Нагара! Нет чести больше, чем стоять перед вами! Нет чести больше, чем вместе с вами соединить то, что было разобщено! Я пережил сотни смертей ради этого дня – и готов пережить еще сотни! Вы пойдете со мной?

«ДА!» – выкрики, поначалу разрозненные, но слившиеся в один голос, разрывали уши. Хицу взмахивал катаной, били барабаны, и вскоре зазвучали новые слова. «Цуда! Райко! Гирада!» – гремело в груди, поднималось над Одэ и относилось с ветром в Укири.

– НЕТ!

Улыбка слетела с лица Хицу. Площадь встрепенулась: гости Нагары принялись озираться, пытаясь понять, откуда прилетел крик. Сам Хицу уже догадался – и с ужасом смотрел на человека, выступившего против него.

Соба успел сделать всего несколько шагов, прежде чем к нему сбежались самураи с нагинатами, но Хицу поднял руку, приказывая им остановиться. Он и Соба не отрываясь глядели друг на друга: между ними шел немой разговор. Хицу выглядел то потрясенным, то обиженным, а временами и так, словно еще миг – и его лицом завладеет маска онрё. Соба, напротив, смотрел спокойно, как отец на неразумное дитя, так, как смотрел на Танэтомо, сказавшего очередную глупость.

– Нет, – повторил монах с улыбкой.

Нагара взмахнул рукой, и самураи набросились на Собу, но тот дал подхватить себя под локти и выволочь с площади. Он не отрывал взгляда от Хицу и продолжал улыбаться.

– Ты убил Собу!

– Никто его не убивал! Ему позволили совершить атамакири!

Спина Игураси выгнулась дугой. Странная боль: ее не было в теле, но она казалась мучительнее, чем от любой раны. Хицу крепко держал Игураси за руки.

– Он успел сделать восемь шагов. Восемь. Такое не удавалось никому…

– Это же Соба, Хицу! – закричала Игураси. – Наш Соба-сенсей!

– Он сказал мне, что знал, на что идет… Он сам выбрал смерть, Игу. Он сказал, что ни в чем не винит меня…

– Поэтому ты не превращаешься в онрё?

Хицу ничего не ответил, а его руки соскользнули с рук Игураси.

Закуток для прислуги, куда Хицу затащил Игураси, поймав ее в одном из переходов Замка, был темен – спускалась ночь. Игураси убежала от придворных, едва выдалась возможность. Она была уверена, что успеет послать слугу за простым кимоно, переодеться, умыться и сбежать. Она даже представить себе не могла, что Хицу бросится ее искать. От утреннего сияния не осталось и следа: лицо было бледным, осунувшимся, словно он не спал несколько ночей.

– Я должен был рассказать. Но не хотел пугать вас с Аяшике.

– Ты не рассказал об онрё. Ты бросил свою великую мечту. Хотел ли ты вообще добраться до Шаэ Рю?

– Хотел! – пылко воскликнул Хицу. – Я ни о чем не мечтал больше!

– Тогда почему мы здесь? Почему ты участвуешь в том, от чего так бежал?

– Потому что моя мечта рассыпалась. Она всегда была недостижима. Я долго не хотел верить истории Аяшике. Но все же поверил… Гаркан и все боги не хотели, чтобы я добрался к Дракону. Я пренебрегал их знаками, когда умирали мои друзья, когда меня одолевал онрё…

– Но теперь, в этой бойне, онрё станет еще сильнее! Этого онрё и хочет! И нет больше Собы, который его успокоит!

– Зато есть ты.

Злобный смех оцарапал Игураси горло.

– С тобой я смогу пройти этот путь и наконец принести на Остров мир!

– Нельзя принести мир войной!

Хицу упрямо пытался перекричать обезьяний визг:

– Это единственный способ. Да, он ужасен. Я не хотел его, и сейчас не хочу, но не знаю, как по-другому… Я верю, что затем на Острове точно навсегда наступит мир. Я положу всего себя, чтобы закончить бойню как можно скорее… Но для этого мне нужна ты.

– Ты даже не вспоминал обо мне все это время!

– Не хотел, чтобы кто-то при дворе узнал, что ты для меня значишь. У меня и Нагары врагов сейчас больше, чем когда-либо.

– Ты женишься на Матте.

– Это всего лишь необходимость. Мне плевать на нее, она мне противна. Будь со мной. Вечно.

Слова Хицу выпили ее ярость, а с ней все силы. Игураси не могла ни засмеяться, ни возразить, ни убежать – лишь слушала:

– Она уже знает, что я сделаю тебя своей наложницей. И Нагара знает. Это было мое условие. – Их руки снова переплелись. Она больше не сопротивлялась. – Но если ты не хочешь, я и пальцем тебя не трону. Мне нужно не твое тело. Хотя и его я хочу… Мне нужна ты, Игу, ты, как ты есть! Если мы сделаем так, никто не посмеет и взглянуть на тебя без моего разрешения. Ты больше не познаешь боли, не будешь скитаться… Я хочу, чтобы ты была рядом. Потому что только ты можешь усмирить во мне онрё. Ты держишь все лучшее, что во мне есть, над пропастью. А я хочу держать тебя…

Она уже чувствовала все это, когда погиб Иноуэ: горечь утраты; желание наказать Хицу; желание, чтобы он никогда не выпускал ее из рук; желание поглотить его и быть поглощенной… В тот раз их сердца не могли соединиться – им мешала кровоточащая печать, в этот – доспех. Но в следующий раз и все остальные, когда закончится бойня, когда Хицу сделает то, что должен, – снова! – между ними не останется никаких преград.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Когда волантийцы прибыли на архипелаг, у людей Гаркана не было огнестрельного оружия, несмотря на то что Тчина – огромная империя на материке, с которой у Острова тесные связи, – уже давно подчинила себе порох. Гирадийцы считают, что ружья и пушки – удел труса; в обращении с ними нет никакого искусства.

Однако в Бойнях Сестер пороховое оружие, которое даймё стали закупать у „рыбоглазых“, принесло владельцам немало побед. Сейчас среди местных ходит поверье: тот, кто избавится от презрения к пороху, завоюет все острова Гаркана…»