Хицу растолкал Биру ни свет ни заря и потащил готовиться к походу. Ночью Биру перепил, не выспался, его раздражало все вокруг и в первую очередь – Хицу. Биру складывал вещи в короб и украдкой следил за Хицу, силясь заметить на его лице хотя бы тень горя, но не находил ее. Мечта Хицу вытеснила настоящее и прошлое. Он не жалел.

Как же легко в этих краях принимают смерть. Прошло десять лет с гибели Честмира, и Биру до сих пор не оправился. Прошла ночь со дня смерти Танэтомо, а Хицу уже позабыл ярость, с которой сносил головы бандитам. И потому Биру в этом краю навсегда останется безмолвным чужаком, а Хицу уже совсем скоро будет купаться в лучах величия.

Они перебирали пожитки. Хицу окликнул Биру и протянул деревянную миску, на которой был неуклюже вырезан цветочный орнамент.

– Его мать красила шелк, учила и сына рисовать. – Биру не верил своим ушам: Хицу говорил о Танэтомо. – Но он мечтал о славе воина, втайне изготовил лук и стрелы, учился стрелять, а потом убежал…

– Все не напрасно, – сказал Биру, и лицо юноши, так быстро красневшее от гнева или робости, появилось перед глазами. Пришло чувство вины: зря он осуждал Хицу. – Гаркан и все боги знают, за что Танэтомо отдал жизнь, и подарят ему хорошее воплощение.

– Ты ведь не веришь в воплощения, правда?

Биру всегда становилось не по себе, когда Хицу пытался заглянуть в его сердце, – вдруг рассмотрит там что-то, что его разочарует?

– Я никогда не спрашивал тебя, потому что мне казалось, что ты не захочешь рассказывать. Если я требую многого – не отвечай. – Хицу отставил миску Танэтомо от остальных. – Что ты попросишь у Шаэ Рю?

И Хицу оказался прав: ответить было сложно. Биру знал, что желания ему нашептывают семь смертных грехов, и не хотел озвучивать их даже в уме. Гнев жаждал гибели Укири за унижение Гирады, Волайне – за разгром Бракадии. Гордыня требовала, чтобы никто и никогда больше не звал его «рыбоглазым», а зависть хотела хоть на миг ощутить то, что чувствует Хицу, одаренный предназначением. Сладострастие просило отдать ему Игураси. А чревоугодие молило о хотя бы одном бочонке хорошего бракадийского пива… Но у Биру было еще одно желание, хуже, чем семь смертных грехов, вместе взятых:

– Я попрошу стать одним из вас, чтобы рождаться снова и снова, а не гнить в аду до конца времен.

Страшное, еретическое признание, за которое в Бракадии его бы не раздумывая сожгли на костре, принесло облегчение. Биру прислушивался к телу, ожидая божественной расплаты, но его сердце продолжало ровно биться. Возможно, Гаркану и всем богам понравилось то, что он сказал, и они спрятали его от другого, жестокого бога.

Вдруг донесся страшный крик и не дал Хицу ответить. Крестьяне на улицах всполошились, кто-то указал в сторону гостевого дома. Забежав туда, Биру подумал, что предпочел бы честный бой открывшемуся зрелищу. Аяшике в беспамятстве выл и бился, как раненый зверь. Дзие и Соба держали его за руки – совсем недавно они так же унимали обезумевшего от горя Хицу. Игураси рвалась к Аяшике, но Фоэ не давал ей подставиться под удар. Биру и Хицу пришли на помощь друзьям, и после долгой борьбы им четверым удалось усадить Аяшике на пол. Игураси отделалась от Фоэ и стиснула в ладонях голову Аяшике, склонилась к его уху и принялась напевать какую-то длинную молитву.

– Откуда ты знаешь эту сутру? – потрясенно спросил Соба, пока Аяшике затихал под руками Игураси.

– Не время, Соба, – рявкнул Хицу. – Что с ним? Его ранили? Он болен?

– Я не чувствую в нем болезни, – растерянно ответил Дзие, коснувшись лба Аяшике.

– Ничего не было, – вставил Фоэ. – Я был здесь с ним. Он просто начал орать во сне!

– Как будто вы не понимаете!

От визга Игураси зазвенело в ушах. Ее ярость можно было почувствовать кожей. Игураси крепко прижалась к Аяшике, который по-прежнему смотрел в одну точку и раскачивался, как умалишенный. Наблюдать эту сцену было стыдно, поэтому Биру первым вышел во двор: помочь он все равно ничем не мог. Вслед за ним вышли остальные Шогу. Хицу, едва перешагнул порог дома, направился к Фоэ и сгреб его за ворот кимоно:

– Что ты с ним сделал?

– Да что я мог с ним сделать? – пролепетал Фоэ.

– Хицу, перестань! – вмешался Соба и разнял их. – Я не защищаю его, но он прав: что он мог такого сделать?

– Спрашиваешь, что он мог сделать? Может, спросим у Танэтомо?!

– Лучше подумай, что сделал ты, – бросил Фоэ, осмелевший, когда между ним и Хицу оказался монах.

– Игу! – радостно крикнул Биру, увидев, как та выходит из-за сёдзи, но одернул себя. Вряд ли Игураси несла хорошие новости. Скорее всего, то, что она расскажет, будет куда ужаснее избиения Фоэ. Господь Всемогущий, когда же закончатся твои испытания?

– Как он? – спросил Хицу, подойдя к Игураси. – Что с ним?

– Сам знаешь. Зачем спрашивать? – Игураси смотрела на Хицу с холодной злостью, отчего демон в груди Биру довольно заурчал, но сам Биру похолодел: что же могло произойти, если Игураси позволяет себе так отвечать Хицу? – Ему нужно поговорить с вами.

Биру, прежде чем зайти обратно в дом за остальными, склонился к Игураси. Это было страшно – если она так злится на Хицу, то от него мокрого места не оставит, – но он все же спросил:

– Скажи мне, что случилось?

– Хицу говорил, что воспоминания Манехиро могут свести Аяшике с ума. Вот что случилось. Но теперь то, что он вспомнил, сведет с ума Хицу…

Аяшике больше не кричал, не брыкался и не пускал слюни, но выглядел ужасно. Расцарапанные руки продолжали расчесывать друг друга, язык щупал искусанные губы, а в глазницах залегли нездоровые тени. Хриплый, сорванный голос будто принадлежал кому-то другому:

– Я видел, как Манехиро и Юки добрались до Шаэ Рю…

Хотя Биру было до боли жаль Аяшике, которому приходилось то и дело останавливаться, чтобы перевести дух, он думал: хорошо, что так. Если бы история прозвучала вся и сразу, Хицу бы тоже лишился разума. Конец рассказа утонул в сухом плаче: самых страшных слов Аяшике произнести не смог, но Шогу поняли все сами.

Повисло молчание, нарушаемое лишь всхлипами Аяшике. Голос Хицу прозвенел, как удар катаны о камень:

– Я не верю тебе.

Аяшике поднял затравленный взгляд:

– Что?

– Думаешь, я не изучил твои повадки? – процедил Хицу. – Ты просто боишься идти в Изнанку, как боялся драться с бандитами. Ты придумал это, чтобы я развернулся прямо перед своей целью.

– Разве он мог бы такое сыграть? – воскликнула Игураси.

– В этой истории нет ни капли правды! – Хицу вскочил и обернулся к Собе. Тени ярости уже сгустились в его глазницах: – Ты говорил мне, что голову моей матери принес тэнгу, а не Манехиро!

– Так оно и было, – поспешно ответил Соба, – но…

– Шаэ Рю был другом сёгуна! То, что ты говоришь, – ложь от начала до конца!

– Делай со мной что хочешь, верь или нет, но не иди туда! Не бери остальных! Там только смерть!..

– Я шел с тобой бок о бок, заставляя себя забыть, что ты виновен в смерти моих родителей. – Горечь и злость сочились из голоса Хицу, отравляли всех, кто его слышал. – Уговаривал себя, что ты не Манехиро, что не могу с тебя спрашивать… И вот как ты мне отплатил! Вот какое горе ты превратил в нож, которым решил меня остановить!

– Он едва не умер здесь! – снова вступилась Игураси.

– Он уже доказывал, что он хороший лжец! – выкрикнул вдруг Биру. Хотелось избавить Хицу от боли, пусть и ранив других, – столь невыносимо было видеть его страдание. Хицу не катался по полу, не выл и не раздирал кожу, как Аяшике, но превратился в одну большую рану.

Взгляд Игураси уколол, как отравленная игла – столько в нем было разочарования и презрения. Она будет защищать Аяшике до последней капли крови, как Биру – Хицу…

Соба встал перед Хицу и опустил огромные ладони ему на плечи. Биру не раз видел, как Соба успокаивает Хицу, но теперь казалось, что монах вкладывает в это всю силу и мудрость, нажитые в служении Гаркану. Голос Собы был тяжелым и тягучим, как звон самого огромного колокола:

– Остановись, Исицунэ. Не дай ему поработить тебя. Ты выше. Ты чище. Он не владеет тобой…

Новый голос перебил Собу:

– Самураи!

Биру в гневе обернулся, готовясь отчитать Улиточку. Разве этот болван не понимает, что сейчас их лучше не тревожить? Но Улиточка был перепуган – очевидно, тоже принес страшные новости.

– Они там, там, они приближаются, их увидели со скалы!

– Кто?

– Много всадников, человек пятьдесят!

– Опять бандиты?

– Не знаем, не знаем! Пожалуйста, самураи… что нам делать?

– Где Фоэ? – невпопад спросил Хицу.

И правда: Фоэ улизнул, и почему-то именно это, а не весть о новых бандитах, сжало глотку Биру когтями ужасного предчувствия.

Соба вышел к воротам, неся нагинату, а Биру – лук и колчан с пятью оставшимися стрелами. Но когда на дороге показались всадники, стало ясно: битва уже проиграна. Улиточка сосчитал верно: чужаков было вдвое больше, чем вчерашних, и все – воины на высоких крепких конях. В деревне уже творилась неразбериха: люди от мала до велика вывалили из домов, горестные стоны сотрясли воздух – на сей раз отбиться не удастся.

– Что будем делать? – спросил Соба, когда Хицу встал рядом.

Аяшике равнодушно смотрел, как приближаются всадники, а Игураси крепко держала его за руку. Даже удивительно, как просто ей оказалось отвернуться от Хицу, с которым они стали так близки в последние дни, и подставить плечо Аяшике, едва тому потребовалась помощь. Вот – настоящая слуга своего господина.

– Это не разбойники, – сказал Дзие и оказался прав.

Нет, бандиты не носили таких доспехов: тяжелых и крепких, выкрашенных свежей серо-зеленой краской, – и одинаковых шлемов. Знак, который на них красовался, был незнаком Биру. Бандиты уже выхватили бы оружие, но эти люди держали клинки в ножнах. Тот, что ехал впереди, выкрикнул:

– Именем даймё Одэ Цуда Нагары расступитесь! Мы пришли по своему делу и не собираемся нарушать вашего порядка!

– Бежим, – выдохнул Хицу, и Шогу бросились обратно в деревню.

В толкотне Биру потерял из виду Собу и Хицу и держался Игураси, Аяшике и Дзие. Целитель вел к тропе в скалах. Ржали лошади, кричали крестьяне, раздавали приказы всадники, но звуков резни Биру не слышал. Дзие заставил спутников спрятаться за старым покосившимся домом. До края леса оставалась пара улиц…

– Они пришли за нами? – озвучил Аяшике их общий вопрос.

Топот копыт раздался с обеих сторон.

– Идите за нами, – велели железные голоса, и оставалось лишь повиноваться.

Всадники собрались у ворот, окружив пленников. Половина отряда по-прежнему искала Хицу и, видимо, Фоэ. У Шогу отобрали оружие, но связывать не стали, словно хотели показать миролюбие. Привели и Собу: судя по разбитому носу, он пытался сопротивляться.

– Не тряситесь, – посоветовал один из всадников. При звуке его голоса Дзие вздрогнул и вскинул голову. – Вы пленники, но бояться вам нечего, если не вздумаете делать глупости.

– Кто вы такие и зачем вам семеро бродяг? – спросил Соба.

– Шестеро бродяг, – поправил всадник и махнул рукой за спину.

Там стоял Фоэ, никем не охраняемый и не собиравшийся помогать товарищам. На плечах у него лежала новенькая серо-зеленая накидка с вышитыми мечами, подобными тем, что были выведены на шлемах. На его губах змеилось злорадство. Мелкая дрожь ярости сотрясала Биру. Нужно было позволить Хицу обезглавить предателя. Все это время Нагара терпеливо ждал, когда Шогу окажутся поближе к Одэ, и едва это случилось, Фоэ послал ему весть. Ловушка захлопнулась.

Биру стоило огромных трудов не наброситься на главаря всадников, который спрыгнул с седла и оказался на одном уровне с пленниками. Девять пальцев – безымянного на левой руке не было – развязывали тесемки шлема. Это могло стать проявлением доверия и бесстрашия, если бы всадники не были вооружены до зубов.

– Шестеро бродяг, поставивших на уши самого могущественного даймё! – С каждым его словом Дзие мрачнел. – Вы забыли, кто ваш настоящий господин, и ослушались его столько раз, что заслужили тысячу казней каждый! Но Нагара-сама милостив.

Главарь оказался немолодым, лысым, приземистым и полным – меньше всего похожим на славного самурая. Развязная речь выдавала низкое происхождение. Кроме того, даже в Бракадии ни один знатный человек не позволил бы себе спускаться с седла ради пленников. Но в смеющихся глазах этого асигару, напялившего доспех не по чину и не по роду, виделась тьма. Сколько Биру повидал разбойников, пиратов, воинов и ёкаев – и все равно содрогнулся, встретившись взглядом с этим человечком. Тяжелое дыхание Дзие не оставило сомнений, кто перед ними.

– Мы будем носиться с вами, как ваши мамки с вами не носились, – продолжал веселиться Тонбо Эгири – карающая рука Нагары. – Ваш хлам уже собирают, чтобы отвезти в Одэ. Не переживайте, никто ничего не умыкнет. А если и умыкнет, то я позволю вам лично отрубить вору голову.

– Не все из нас Шогу, – сказал Соба. – Отпусти девчонку и мужика…

– Кто ты такой, чтобы говорить со мной на языке друзей?

Его тон сменился с дружеского на угрожающий так быстро, что Соба, которого никто не назвал бы трусом, шагнул назад, словно отброшенный порывом ветра.

Эгири зло расхохотался:

– Ты держишь нас за болванов, Соба? Ты знаешь, кто мы такие? Слыхал когда-нибудь о Клинках, Что Поют Гимн Смерти? Можешь, конечно, заявить, что не знаешь, ну и пусть. Зато я знаю о тебе все. Про колокол, который ты спер из храма, и про то, какой лапшой кормил Исицунэ, – ты ведь поэтому называешь себя «собой», да? Смешно, я оценил. – Страшный взгляд метнулся к Биру. – Я знаю, на каком корабле ты прибыл и кем был твой капитан, рыбоглазый.

Затем Эгири повернулся к Дзие и поклонился в пояс. Язвительность при этом он отбросил.

– Я рад видеть, что целитель Дзидзо скоро вернется к своему господину. Ты великий человек.

Снова зазвучала издевка, когда Эгири обратился к Аяшике:

– Я знаю, скольких моих лазутчиков поймал Сутэ но Аяшике и как ему помогала девчонка. О да, я знал, что ты девчонка… Ох, да не тряситесь вы так, это в прошлом, судить мы вас не будем! Просто хочу, чтобы вы поняли, с кем имеете дело. Мы не кучка бандитов, хотя признаю, тех вы отделали достойно. Мы дождемся Исицунэ и отправимся в Одэ. До тех пор вы под моей защитой. И эта деревня – тоже.

Эгири полез обратно на лошадь. Даже то, как неуклюже он это делал, не помогало отогнать ужас. Дзие никогда не врал, да и сам Биру слыхал немало историй о войске Эгири. От них не убежать и не отбиться.

– Я рад снова видеть тебя, Тонбо Эгири, – сказал вдруг Дзие. Биру осмелился обернуться, чтобы увидеть, как целитель низко кланяется заклятому врагу.

Клинки расположились в деревне. Как и обещал Эгири, его воины вели себя смирно. Вскоре жители не просто привыкли к ним, а прибегали посмотреть на доспехи и лошадей, били поклоны в землю, неслись исполнять любой приказ с восторженными визгами, а кто-то даже помогал Клинкам в поисках Хицу. Не страх заставлял их делать это. В отличие от Шогу, которых крестьянам приходилось кормить, Тонбо Эгири пришел не с пустыми руками. Он велел вручить старосте несколько мешков риса и лично раздал детям сладости. Вскоре серо-зеленое знамя уже развевалось над воротами. Сердца селян оказались ветреными, но винить их за это было сложно.

Пленников держали в том же гостевом доме. Пятеро Клинков следили за каждым их шагом, еще десять охраняли двор, но сами пленники понимали, что попробуй они убежать – наказаны будут со всей жестокостью. Слово Тонбо Эгири не нуждалось в проверке.

Шогу не говорили друг с другом, но каждый понял, что Хицу ушел в Изнанку один. Соба часами стоял на коленях и молился, чтобы Хицу добрался до Дракона живым и невредимым. Дзие подолгу смотрел на теряющийся в тучах вулкан Аги, словно посылал ему немую просьбу. Но глядя на Игураси, Биру думал, что та, наверное, молится, чтобы история Аяшике оказалась правдой и Шаэ Рю наказал Хицу, как наказал его мать и деда. Ведь, по правде, Хицу бросил товарищей, принесших столько жертв, и ее, поверившую в него всем сердцем. Но такова его судьба. Шогу были готовы отдать жизнь, чтобы Хицу сделал еще один шаг к мечте.

Вот только Аяшике и Игураси стали Шогу не по своей воле.

– Аяшике, – позвал Биру.

Тот все еще выглядел измученным и чужим. Теперь, когда Манехиро проснулся окончательно, от прежнего Аяшике осталась только оболочка. Биру осенило: так, должно быть, выглядел Манехиро в свои самые черные дни.

– Скажи… то, что ты увидел, – правда?

Когда Биру уже не надеялся на ответ, Аяшике сказал:

– Какая же ты курова, рыбоглазый. А ведь я думал, что хотя бы у тебя есть сердце… Ёкая с два. Хотел бы я, чтобы ты раз за разом смотрел, как умирают на твоих глазах и по твоей вине те, кого ты любишь больше жизни. И чтобы при этом все вокруг повторяли, что ты – лжец, кусок дерьма и что тебе недостаточно больно.

Биру спешно отвернулся – не хотел, чтобы Аяшике увидел, как покраснело его лицо. Как же он запутался! Аяшике был для него то законченным подонком, то едва не святым. Хицу, судя по всему, был убежден в первом, хотя и играл второе. Кому еще верить, как не Хицу? Своему, что ли, бестолковому сердцу, которое за все эти годы так и не поняло, что такое народ Гаркана?

– Не трогай его! Пошел вон! – раздалось над головой, и Биру едва успел увернуться от маленького кулака. Злости в Игураси было столько, что Клинкам пришлось вмешаться и оттащить ее. До самой ночи Биру чувствовал на себе ее взгляд и не решился спать с ней под одной крышей: пришлось уговаривать Клинков дать ему место во дворе.

Клинки не поймали Хицу ни на следующий день, ни на тот, что наступил за ним. Утром третьего дня сам Тонбо Эгири пришел к пленникам и объявил, что они возвращаются в Одэ без Хицу.

– Игураси, – обратился Эгири, – мне нужна печать.

«Не отдавай! – кричал про себя Биру. – Не для того умер Иноуэ, чтобы печать оказалась в лапах убийцы!» Но если Клинки схватят Хицу, он не повторит судьбу своей матери… От противоречий раскалывалась голова и ныло сердце. Биру перестал понимать, чего он хочет.

Игураси растерялась. Соба, как и Биру, завертел головой, страшно тараща глаза, но Игураси едва ли на него взглянула. Аяшике будто бы к разговору вовсе не прислушивался. Но когда Игураси взглянула на Дзие, целитель вдруг уверенно кивнул ей, и Игураси вынула свиток из рукава и отдала. Что она сделала? Спасла Хицу или предала его?

Эгири довольно улыбнулся.

– Умная девочка. Ты мне еще в Оцу нравилась, когда мы выясняли, кто ловит наших. Мы собирались отравить вас с Аяшике, но Шогу нашли вас раньше. Я рад, что все закончилось так.

Игураси почтительно поклонилась: Тонбо Эгири уже показал, что его дружелюбие не значит ничего.

– Фоэ рассказывал, о чем ты мечтаешь, – продолжал Эгири. – Я устрою, чтобы лучший мастер иредзуми взял тебя в ученики. Неважно, что кто думает. Женщины искуснее мужчин во многом, не только в делах семейных – о, видела бы ты мою жену, я сам хожу перед ней на цыпочках! Мои парни иредзуми уважают, а я не против, чтобы они себя украшали. Выбьешь что-нибудь и на них, когда закончится война.

Он ушел, напевая себе под нос и подбрасывая в руке драгоценный свиток.

Пленникам позволили попрощаться с деревенскими. Но те были опечалены отъездом Клинков, о своих спасителях уже позабыли, и долго еще долина сотрясалась от воплей: «Да здравствует Нагара-сан! Слава Клинкам! Слава Тонбо Эгири!»

Биру не раз бывал в Одэ, но по этой дороге ехал впервые и дивился ее живописности. Но как бы ни были красивы виды, трудно было отделаться от горечи поражения. Биру не мог примириться с мыслью, что больше не связан с судьбой Хицу. Все это время он мечтал, что окажется перед Драконом вместе с внуком сёгуна, увидит его восхождение и покинет проклятую Гираду. Пусть затем его будет ждать плаванье в океане страдания или спуск в ад.

Но переход на новый круг и так случится скоро. Вряд ли даймё, которого, как верно заметил Тонбо Эгири, они столько раз ослушались, дарует им милость.

Клинки выдали им лошадей, привязали запястья к седлам и ехали, взяв их в полукруг, на случай, если кому-то придет самоубийственная мысль о побеге. При этом Шогу никто не унижал, а Тонбо Эгири то и дело осведомлялся об их удобстве. Не знай Биру рассказов о Клинках, он решил бы, что Эгири – хороший военачальник, пользующийся у своих людей искренней любовью.

Всадники, которых послали в Изнанку с печатью, так и не вернулись. Надежда, что Хицу добрался до Шаэ Рю, крепла, а о том, что рассказал Аяшике, Биру усердно старался не думать.

– Смотри-ка, как щебечут, – процедил как-то Соба, кивая вперед, где во главе отряда ехали Тонбо Эгири и Фоэ. – Так и не скажешь, что это кровавый убийца и связной без совести и чести…

– Почему Хицу был так зол на него?

– Помнишь Трегуба, крестьянина, которого я успел спасти? – Дзие подъехал ближе. – Я лечил его, и все это время Фоэ вертелся рядом, ждал, пока уйду. А все потому, что крестьянин видел, как Фоэ позвал Танэтомо на ту скалу. Там он ударил Томо по голове камнем. Когда бандиты пришли, он дал им убить Томо и остальных и заверил, что он ценный человек Нагары и за него дадут хороший выкуп.

– Он убил Танэтомо?..

Во тьме, застлавшей Биру взор, было больше ярости, чем удивления: он и раньше подозревал, что Танэтомо не погиб в бою.

– В Одэ нас ждет казнь, – сказал Биру, склонившись к уху Дзие. – Но мы с тобой не самураи, и в этой казни для нас нет чести. Почему бы нам не принять смерть? На привале, когда нас развяжут, я убью Фоэ и выиграю для тебя время, а ты бери Эгири…

– Нет, – твердо сказал Дзие и подогнал лошадь, чтобы отдалиться от буракади.

Гирада разительно отличалась от Земель Раздора. Под ногами лошадей появились добротные дороги. Деревни, встречавшиеся по пути, уже было не назвать нищими, а людей – оборванцами, трясущимися над последней горстью риса. Одэ неотступно приближался. С каждым шагом тревога все сильнее билась в груди Биру – и не потому, что в городе его неминуемо казнят: воздух пропитался духом грядущей бойни.

Там и тут высились колья, на которых были нанизаны головы врагов и предателей. Их волосы тщательно расчесали, лица чисто вымыли, а следы гниения скрыли белилами. Биру не боялся мертвецов, но в том же Одэ сам видел, как женщины замка мыли головы и приводили их в порядок, прежде чем наколоть на пики. Воспоминание заставляло сгибаться от тошноты.

На входе в город среди объявлений Биру рассмотрел забавное: огромную надпись «ТЭНГУ И ДРУГИМ ЁКАЯМ БЕЗ ПРОПУСКА ВЫСШЕЙ КАНЦЕЛЯРИИ ВХОД ЗАПРЕЩЕН!». Очевидно, Нагару, в отличие от Райко, налаживание добрососедских связей с Изнанкой не заботило.

Пленники успели увидеть город и его знаменитый замок, сложенный из синеватого камня и щедро украшенный золотыми змеями и драконами. Несколько путаных кругов высоких каменных стен и рвов окружали его, как кольца змеи вокруг ее гнезда. Клинки спустили пленников на землю, связали так, чтобы те могли лишь семенить, и накинули на головы мешки: к даймё их повели тайными ходами.

– Благодарю вас, Эгири-сан, – проговорил незнакомый голос. – Дальше их поведем мы.

– Нагара-сама велел мне лично доставить пленников к нему, – возразил Тонбо Эгири с нажимом. Первый голос терпеливо ответил:

– Нагара-сама велел освободить вас от сопровождения пленников. Он просил передать свою благодарность и отпустить вас на заслуженный отдых.

Биру мог поклясться, что чувствует, как кипит Тонбо Эгири, которому оставалось лишь подчиниться и передать добычу в чужие руки. Судя по частым тычкам, приказывавшим повернуть то влево, то вправо, их вели путаными, длинными переходами. Биру успел вспотеть и устать. Наконец грубые руки поставили его на колени, освободили от мешка на голове и снова толкнули в спину, заставляя уткнуться лбом в песок. Казалось, нет ничего, кроме рези в стянутых запястьях и ветерка, касавшегося шеи, на которую скоро упадет клинок. Хотя с чего он взял, что Нагара даст им такую хорошую смерть?

Впереди что-то мягко щелкнуло. Соба справа от Биру сел на колени и распрямился. Никто его не одернул и не остановил, и Биру понял, что щелкнул веер, приказывая им поднять головы. Их привели на небольшую площадку под открытым небом, обнесенную толстыми стенами, и усадили на белый песок – сирасу, место для подсудимых. У каждой стены стояло по пять стражей-самураев в доспехах, при двух мечах и с нагинатами. Перед сирасу располагался деревянный помост, на котором сидели… Биру до последнего не верил, что даймё сам явится на казнь – но вот он, Нагара из древнейшего рода Цуда, младший брат Райко по его супруге, владелец самого огромного войска Гирады и обладатель несметных богатств. Человек, заменивший Хицу отца. Человек, пока не ставший сёгуном, но только пока.

Седина уже блестела в его волосах и бородке, а морщины залегли у рта и ястребиного носа, но не портили благородной красоты. В лице даймё Биру мерещилось что-то от Хицу. Наверное, то была природная стать, которой невозможно научиться, – наследие предков, которые властвовали и подчинялись лишь еще более великим.

Биру бросил на даймё лишь беглый взгляд и уперся взглядом в белый песок. Они уже достаточно оскорбляли Нагару, чтобы теперь прямо смотреть на него. Но он успел заметить, что Нагара не выглядит разозленным, и что рядом с ним сидят молодая женщина и предатель Фоэ.

Даймё перешел к сути:

– Пусть кто-то из вас расскажет мне: где тот, кого вы называете Хицу?

Нагара снова щелкнул веером, разрешая говорить, но никто не произнес ни слова. Зачем было озвучивать то, что Нагара и сам прекрасно знает?

– Очевидно, он продолжил путь без вас, – задумчиво продолжал Нагара, нисколько не уязвленный тем, что никто ему не ответил. – И если то, что рассказал мне мой связной о видениях вашего проводника, – правда, значит, Хицу больше нет. О, я предупреждал его. Я был с сёгуном в тот день, когда принесли «ответ» дракона – голову бедной Юки-сан. Но Хицу, как обычно, меня не послушал. А вы стали послами его смерти. Вы, поклявшиеся его защищать.

– Не все давали вам клятву, отец, – сказала женщина – Маття, которую Биру не узнал под слоем белил и в пышных одеждах. – Эти двое вам не клялись.

Рука с веером взлетела, указывая на кого-то из пленников:

– И потому это бесполое существо пыталось его убить, а этот боров всячески помогал!

– Простите меня, Нагара-сама!

Все взгляды метнулись к Аяшике. Нагара позволил ему продолжить:

– Никто не знает, мертв ли Хицу. Может, ему повезло больше, чем бедной Юки! Может, он и вовсе не дошел до Дракона… Но видят Гаркан и все боги, и Фоэ может подтвердить, а если не подтвердит, то пусть сгниет его язык! Мы – я и это бесполое существо, как вы остроумно выразились, – изо всех сил пытались отговорить Хицу, когда нам открылась правда!

– Встань.

Нагара подался вперед, рассматривая Аяшике с головы до пят.

– Назови свое имя.

– Сутэ но Аяшике…

– Настоящее!

– Иношиши Манехиро.

Нагара повернулся к Матте и Фоэ и весело спросил:

– И вы ему поверили? Тащились, куда прикажет?

– Я знаю вас, Нагара-сама! – страха в голосе Аяшике больше не было: он гаркнул резко, повелительно, как Аяшике из Оцу говорил бы с очередным пойманным лазутчиком. Маття, Фоэ и стражи-самураи опешили от такой наглости, но веер даймё застыл в воздухе, разрешая Аяшике говорить дальше. – Скажите, как доказать, что я – Иношиши Манехиро, и я докажу! Это вы принесли мне задание найти Дракона. Это с вами я обсуждал осаду крепости Кофунэ в Первую Бойню. Я знаю имя убийцы вашего единственного сына…

– Достаточно! – оборвал его Нагара. – Я верю.

Даймё позволил своему непроницаемому лицу чувство: теперь он выглядел увлеченным, взгляд, которым он скользил по Аяшике, лишился издевки.

– Манехиро был хорошим самураем. В жизни я не встречал более искусного стрелка, а еще был почтителен, как подобает настоящему слуге. Я высоко ценил Манехиро. Когда сёгуну принесли голову Юки, я был одним из немногих, кто не верил, что это он ее убил. Но как вышло, что Манехиро стал… – Нагара выдержал мгновение тишины, – …Аяшике?

– Я помню всю жизнь Манехиро, кроме этого, мой господин.

– Воистину, велика милость божества – оставить тебя в живых, но сделать так, чтобы ты забыл, что привел к гибели своего сёгуна. Как бы то ни было, ее отправили сопровождать тебя, она погибла, и сокрушенный этой смертью сёгун потерял все. А теперь ты будешь так же виноват в смерти его внука. Твое существование приносит одни беды, Манехиро.

Биру ожидал, что Аяшике, раздавленный словами Нагары, примется вычесывать из-под кожи муравьев. Но тот усмехнулся улыбкой человека, которому безразличен исход, и дерзко ответил:

– Не будь меня, место сёгуна было бы сейчас занято. Мое существование бывает и полезно.

Теперь-то точно Шогу не сносить головы, но этот разговор был хуже пытки, и даже если закончить его может только казнь – пусть так, Биру согласен, он смертельно устал… Нагара вдруг рассмеялся, и его смех, мягкий, как журчание весеннего ручья, звучал долго.

– Я был не прав. Ты мне нравишься и таким, Манехиро. Нравишься, но недостаточно, чтобы я простил тебя. Гирада сейчас борется за свое существование. Это не бойня – это единственный способ спасти наши земли, но вряд ли вы видите все так же ясно, как я. Сейчас у нас нет времени прощать тех, кто оступился. Судьбу целителя Дзие я, пожалуй, решу позже. Но вы, остальные, лишили меня сына, и мое сердце разрывается каждый миг, что я смотрю на вас живых.

Щелкнул веер, изъявляя волю господина. Самураи поднялись. Под их ногами шуршал песок, пока они приближались к пленникам. Аяшике вытолкнули вперед – начать решили с него. Биру видел, как его прижимают к земле, видел, как визжащую Игураси скручивают, как огромный Соба пытается стряхнуть с себя самураев… Биру не сразу осознал, что и сам бьется в руках палачей. Ему было все равно, как это выглядит, он – не самурай, чтобы принимать смерть по их правилам. Шогу сделали все, чтобы помочь Хицу. Разве не видела Маття, не докладывал Фоэ, какие жертвы принес каждый в отряде, включая Аяшике и Игураси?

Над головой Аяшике взлетел клинок, блеснув на солнце…

БЗ-З-З-З-ЗЫНЬ!

От лязга заболело в ушах. Клинок, уже готовый опуститься на шею приговоренного, вылетел из руки. Все вскочили на ноги, самураи окружили Нагару и его дочь, а самурай, едва не казнивший Аяшике, не сдержал крика боли: удар, которым выбило его меч, был так силен, что наверняка переломал пальцы.

Катана, которая ударила по карающему клинку, сияла ярче солнца. В потрепанном кимоно, с руками и лицом, покрытыми пылью, Хицу встал перед Аяшике, готовый наброситься на любого, кто подойдет ближе. Грязь не давала понять, что под ней – лицо Хицу или маска демона, грезящего мщением. Но когда он заговорил, сердце Биру, уже растревоженное, забилось быстрее – ведь зазвучал веселый, чистый голос Хицу:

– Ваши стражи больше заслуживают казни, Нагара-сама! Но они хотя бы не так безнадежны, как Клинки, которые даже не узнали свою добычу среди своих!

Соба расхохотался, поняв, что Хицу, выряженный в доспехи кого-то из Клинков, все это время шел с ними. Нагара, разогнав самураев, тоже рассмеялся.

– О, Исицунэ! Я уж боялся, что ты больше никогда не надуешь меня, как последнего деревенского дурака.

Хицу опустился на колени, отложил катану Райко и глубоко поклонился названому отцу.

– Эти люди должны быть свободны.

Цуда Нагара кивнул, соглашаясь. И Биру понял: Тонбо Эгири был прав. Хицу бросил свою мечту, чтобы попасться в самую простую ловушку.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Род Цуда – один из самых могущественных в Гираде и связан кровными узами со всеми высокими родами Богоспасаемого Острова и всеми его сёгунами, включая последнего, Райко Кэнтаро. После падения сёгуната не прошло и года, как Нагара, присоединил к своим немалым владениям префектуру Гиро со столицей Одэ – и стал правителем Гирады.

Вашему покорному слуге выдалось лично знать и Райко, и Цуда. Сравнивать их – все равно что пытаться объяснить, чем тигр отличается от льва. Это правители одного порядка. Тем, кого высоким происхождением боги не одарили, никогда не познать мысли подобных людей, никогда не понять переменчивость их настроений. Кто-то назвал бы это мудростью господ; я предпочел бы осторожнее выбирать слова…»