Шогу приближались к Шаэ Рю, а осень – к Богоспасаемому Острову. Ночи стали прохладнее, все чаще по соломенным шляпам накрапывал дождь, все чаще путники накидывали на плечи кимоно и плащи тех, кого с ними уже не было. Когда и это перестало помогать, Аяшике узнал, отчего короб Собы так огромен и тяжел. Монах частенько извлекал из него вещи, о предназначении которых Аяшике и Игураси могли только гадать. Вот и теперь он достал несколько обломков известняка, какую-то каменную крошку, соль и железную стружку. Соль он смешал с водой, в эту воду ссыпал крошку и стружки, затем натер смесью несколько тряпок, свернул и протянул одну Аяшике:

– Положи за пазуху. Только смотри, не обожги иредзуми.

И тот обнаружил, что сверток теплый, словно его долго грели над огнем. Обломки известняка Соба облил водой, замотал в тряпку и дал Игураси, и та едва не выронила их – так были горячи.

Через семь дней после Изнанки, забравшей у них Иноуэ, Шогу вышли к деревне, правда, не той, за которой начинались владения Шаэ Рю. Как искать Деревню Летучих Скал, не знали пока ни Хицу, ни Соба.

Гостиный двор оказался люден, как «Пляшущий журавль». По пути встретились несколько самураев, что направлялись в Земли Раздора. Они не спешили, а значит, война пока не разгорелась.

– Фоэ не врал, – сказал Биру. – И Гирада, и Укири пока медлят.

– Фоэ говорил с Нагарой? – удивился Аяшике. – После того, что он вытрепал Нагаре, Хицу ему позволил?

– А как ему запретить? Он все равно может медитировать, притворяясь, что спит, – пожал плечами Биру. – Главное он уже рассказал, и Нагара понял, что Хицу непреклонен. Что еще он передаст?

– Ох, ну, даже не знаю! Может, сообщит, где мы находимся? Чтобы Нагаре было легче нас поймать?

В лапшичной Аяшике, уже не надеявшийся поесть горячего рамена, разрывался между едой и желанием подслушать, о чем говорят самураи. Но ничего особенного из болтовни он не выудил. Лишь пару раз прозвучало тревожное «Да, грядут тяжелые дни». Когда Соба отошел к лапшичнику, чтобы осторожно выведать у него, где может находиться заветная деревня, в заведение вбежал человек. Люди постоянно входили и выходили, но этот обратил на себя внимание: судя по грязным обноскам, то был нищий крестьянин. Он упал на колени и принялся стенать, но говорить ему не дали:

– Опять ты! – Какой-то детина схватил крестьянина за шиворот и поволок на улицу, ругаясь: – Если еще раз тебя тут увижу…

– Томо, – устало сказал Хицу, увидев, что Танэтомо готов броситься на помощь. – Может, они наказывают его за дело.

Обостренное чувство справедливости Танэтомо снова разбилось о холодную решимость Хицу добраться до Врат быстро и без происшествий. Аяшике подметил, что молодой лучник, ранее готовый растерзать любого, кто косо взглянет на Хицу, теперь все чаще отмалчивается. Трудно было не спрашивать себя: хватит ли у Танэтомо духу идти за Хицу до самого конца? Дорога к Шаэ Рю испытывала каждого из Шогу на прочность. Настал час Танэтомо проверить свою преданность.

Соба вернулся без новостей. Шогу вышли на улицу, где толпился люд: самураи со слугами, крестьяне из соседних деревень, торговцы и эта, жмущиеся по краям дороги, чтобы не навлечь на себя гнев остальных. От съеденного Аяшике едва дышал, но это ему будто бы не мешало:

– Биру, ты же пойдешь со мной в онсэн?

– Пойду. Только если вы с Игураси будете держать рот на замке.

– Я буду нем, как рыба безмозглая! О, курова, как же хочется в теплую водичку!..

– А ну, пшел отсюда! – прервал его крик.

Толпа расступилась, посреди перекрестка замер крестьянин, такой же грязный и бедный, как тот, что рыдал в лапшичной. Он уткнулся лицом в дорожную пыль, а над ним возвышался, потрясая нагинатой, самурай. Судя по состоянию лезвия и потрепанному кимоно, достаток у самурая был не сильно больше, чем у крестьянина, зато с лишком хватало спеси.

Выпучивая глаза и размахивая над бедняком оружием, он орал:

– Я самурай, а не ронин-попрошайка! Как ты посмел лезть ко мне с такой просьбой? Работать за миску риса на таких, как ты? Скажи спасибо, что я еще не проткнул тебя!

– Ой, говорил я вам, говорил! Понапрасну рассердим их только! – Слева от Аяшике двое других крестьян тревожно наблюдали за сценой. – Заколют бедного Трегуба! А потом пойдут и за остальными!

– Навоз тебе на язык, Улиточка, тьфу, – отозвался второй. – Нужно было попробовать.

Танэтомо увернулся от руки Собы, но бросился не к самураю, который продолжал расписывать свои добродетели перед крестьянином Трегубом, а к Улиточке и третьему.

– Что у вас за беда?

Опешившие крестьяне долго хлопали глазами, потом долго кланялись, потом сбивчиво заговорили:

– Мы пришли просить помощи, молодой господин! Деревня наша в беде… Бандиты! Уже три раза грабили. Скоро вернутся, а мы отдали последнее на налоги…

– А что мати-бугё вашей префектуры? Вы просили о помощи?

– Просили, но нам сказали, что воинов всех послали на границы.

– Что за деревня? – спросил Хицу, приблизившись к ним.

– Это в скалах. Три дня отсюда. Деревня Летучих Скал.

Тем временем самурай, раззадоренный улюлюканьем толпы, махал острием нагинаты над самой головой крестьянина, а кто-то кричал: «Насади его! Насади!» Крестьянин, казалось, уже умер от страха – он так и не двинулся с места. Самурай, гадко ухмыляясь, раскрутил над головой нагинату, но вдруг пошатнулся и выпустил древко из рук. Следом из его носа брызнула кровь. Нагината, подхваченная чужими руками, отвесила несколько быстрых ударов по его заду, отчего он завалился вперед. Крик, смешанный с бульканьем, поднял в толпе злой смех: самурай, лишившийся оружия и даже не понявший, откуда прилетел удар в нос, тупо вращал глазами и пытался отползти.

Хицу, ниже самурая на голову, выглядел куда более грозно: глаза метали молнии, на руках вздулись вены. Он вскинул нагинату и взмахнул ею у самого кончика разбитого носа. Еще немного – и Хицу разрезал бы лицо противника надвое, но сумел остановить удар… Глаза самурая закатились, он завалился на бок. Хицу отшвырнул нагинату и скромно поклонился хохочущей толпе. Танэтомо поднял бледного как смерть крестьянина и отвел к остальным.

– Мы отгоним бандитов от вашей деревни! – заявил Хицу, и крестьяне снова потеряли дар речи, но на сей раз от благоговения.

В путь двинулись немедленно. Аяшике не успел огорчиться тому, что ему не дали полежать в онсэне: его испугало баловство Хицу с нагинатой. Он уже хорошо помнил одного мастера меча, который забавлялся, останавливая клинок перед носом жертв. Позже его забавы стали кровавее: Кадзуро учился срезать лица с черепов и безупречно рассекать на равные половины. Как он был бы горд, увидев, что его сын унаследовал эту смертоносную точность!..

Спустя два дня Аяшике поразился тому, как подробно в его памяти сохранились виды Деревни Летучих Скал. Наяву все было таким же, как во сне: скалы утопали в лохмах рассветного тумана, домики были раскиданы по долине, похожей на чашу, вдалеке виднелись очертания вулкана, а где-то у кромки леса должны были находиться Врата.

Жители встречали спасителей у спуска в долину. Медленно, как младенцы, они хлопали глазами, певучим был их деревенский говор, все как один – не от мира сего, словно видят что-то, неподвластное зрению чужаков. Трегуб, Улиточка и третий крестьянин, Мох, рассказали в пути, что уже три сезона их грабит банда из одиннадцати головорезов. Никто не пытается помочь – чиновникам нет дела до такой глухомани. Бандиты обещали вернуться с первыми осенними ветрами, но откупиться деревенским было нечем: рисом они оплатили налоги, повысившиеся в два раза.

– А разве деревня не на границе с Изнанкой? – спросил Хицу. Крестьяне закивали, удивленные вопросом, и он продолжил: – Разве хозяин этой Изнанки не защищает вас?

– Что вы, что вы, господин! – опешили те. – На Изнанку никто не ходит. Все знают, что там только смерть! Иногда кто-то с Изнанки забирает людей… Да-да, прошлой весной исчезли сначала дети Коши, а потом и сама Коши! Это Изнанка ее забрала, у нее свой налог!

Хицу помрачнел и больше про Изнанку не расспрашивал.

«И эти люди собрались драться?» – спрашивал себя Аяшике с растущим отчаяньем, рассматривая вялых жителей деревни. Но те заявили, что готовы помогать «благородным самураям», принесли связку копий, вырезанных из бамбука, по дороге их рассыпали, а собирая, сломали одно и оцарапали старика.

– Будет весело! – хохотнул Соба, а Аяшике помрачнел.

Получится ли убедить Хицу бросить это дело и помчаться к Шаэ Рю? Цель была близка как никогда. Но так бы сделал старый Аяшике, который пекся только о себе самом. Новый Аяшике дрожал от страха, но заставлял себя думать о чести. Выходило пока не очень.

Отдохнув, Шогу принялись за работу. Хицу, Дзие и Соба изучили местность и пришли к выводу, что нужно перекрыть перевалы-входы в долину, а может, и главную дорогу. Деревенские долго сомневались, боясь, что тогда они будут отрезаны от мира, если им суждено пережить эту осень. Соба взял старосту и нескольких жителей с собой на один из перевалов, и при виде того, как монах толкает огромный кусок скалы, больше его самого в два раза, и сваливает в проход, крестьяне задохнулись от изумления. Соба пообещал, что после того, как Шогу отгонят бандитов, вернет все на место.

– Ну, так лошади точно не пройдут! – радостно сообщили крестьяне.

– Лошади? У них еще и всадники есть?

– Да, человек десять.

– Вы говорили, их всего одиннадцать…

– Ну да: одиннадцать пеших и десять верхом.

Аяшике собрался с духом. Хицу и Игураси стояли впереди: от самой Изнанки они не отходили друг от друга, и Аяшике решил думать, что Хицу пытается отвлечь девчонку от мыслей об Иноуэ. Трудно было убеждать себя в этом всерьез, но сейчас были дела поважнее.

– Вон там, по тропе, за лесом – Врата, – как бы между делом заметил Аяшике, подходя ближе. – Хорошо их помню. Самые красивые из всех.

– Ага, – рассеянно отозвался Хицу, даже не проследив взглядом за его рукой.

Аяшике надавил:

– От деревни к Дракону дня три пути. Учитывая, что Манехиро и самураи не хотели утомлять Юки и шли медленно.

– Аяшике, то, что в нас нуждаются именно эти крестьяне – не совпадение, – оборвал его Хицу. Взгляд главаря пробежался по лицам товарищей, в голосе зазвенела сталь: – Это – наша благодарность Гаркану и всем богам за то, что позволили нам дойти сюда! Слишком долго мы закрывали глаза на страдания вокруг нас.

– Их не меньше двадцати! А из нас восьмерых Дзие не убивает, Фоэ ничего не умеет, Игу – девчонка, а я бесполезен!

– Ты не бесполезен. Ты – Иношиши Манехиро…

– Курова, Хицу! Если мы здесь сдохнем, этот путь, эти смерти будут бессмысленны! Отдай им то, что у нас есть, на откуп, и пойдем к Шаэ Рю!

– И даже твои сокровища?

Муравьи принялись метаться под кожей, но Аяшике через силу кивнул.

– Не верю своим глазам, – улыбнулся Хицу, и Аяшике уже готов был праздновать победу, когда тот продолжил: – Ты будто не встречался раньше с такими людьми: дам им палец – откусят по плечо. Они подумают, что у крестьян есть еще нажитое. Поубивают всех, пытаясь найти то, чего нет. Мы должны уничтожить головорезов. И только тогда продолжим путь.

– Но мысль Аяшике неплоха, – пробормотал вдруг Биру, и все обернулись к нему. – Мы можем заманить их в ловушку, предложив сокровища. Пока они будут грести добро, мы их окружим…

– Восьмером? – с сомнением хмыкнул Соба. – С ними?

Шогу дружно уставились на крестьян, которые с волнением наблюдали издалека. Улиточка тыкал острием бамбукового копья в землю у собственных пальцев, не замечая, что тупит его.

– С ними, но не совсем. Помните, я рассказывал про Яна Хроуста? Его войско тоже состояло из крестьян, но было непобедимо, особенно в обороне. А дело все… в его телегах.

– Телегах?

И Биру начал рассказывать что-то невообразимое. То, что стало их замыслом – единственным из всех возможных.

Через пару дней Аяшике стал искренне скучать по дороге. Он думал, что ненавидит идти через леса, Изнанки, тащить короб и спать на камнях. Но оказалось, что еще больше он ненавидит рубить бамбук, пилить доски, обшивать телеги этими досками и копать ямы. Деревенский онсэн, куда ему старательно носили кипяток, и скромные яства не спасали от усталости. С последним было особенно непросто: Аяшике знал, что местные кормят Шогу лучшим, что у них есть. Наверняка одни крестьяне отказывались от собственного обеда. А другие размышляли, не лучше ли принять смерть от бандитов и не смотреть, как Аяшике и Соба, не выглядевшие голодающими, уминают последний в деревне рис. Чувство вины оказалось удивительным опытом. Не так давно Аяшике обращался с подобными людьми как с грязью и кичился своим достатком. Не понимая собственных чувств, он то становился грубым и язвительным, то снова добрел. Крестьяне расшибали лбы, чтобы угодить ему, отчего на душе становилось еще гаже.

Тревоги добавляло и намерение Игураси тоже принять бой. Аяшике потребовал от Хицу отослать ее прочь, и тот согласился. Чуть позже Игураси прибежала к Аяшике, и они кричали друг на друга перед всей деревней, пока не охрипли. Холод, который возник между ними в Храме Ста Восьми Пробужденных, превратился в лед. Их «только ты и я» оказалось хрупче чашечки для саке и, кажется, работало только в Оцу.

– Я не могу прогнать ее, – сказал Хицу вечером. – Она все равно вернется.

– Если ты прикажешь, не вернется.

– Вернется. У нее больше нет господина. Она решает сама.

Биру навострил уши. Лицо его выражало предельное страдание.

– Но я попрошу ее защищать крестьянских женщин и детей, которые уйдут из деревни, пока мы сражаемся, – продолжил Хицу примирительно. – Тогда она будет чувствовать себя нужной.

– А потом эти подонки все равно придут за ней…

– Эти подонки скоро будут мертвы. Ты защитишь ее. И я защищу.

Уши Биру покраснели, и буракади быстро отвернулся. Аяшике давно знал, что Биру влюблен в Игураси, и предпочел бы, чтобы это было взаимно. Уж Биру бы точно опоил Игу грибным чаем, чтобы она проспала побоище, и отнес ее так далеко, как только смог. Но с каждым днем Аяшике все больше убеждался, что Игураси предпочитает проводить время с Хицу. Подозревая худшее, он осмелился проследить за ними, когда они в очередной раз уединились. Оказалось, они ушли драться на ножах. И он не знал, что хуже: то, что Хицу решил сделать из нее воина, или то, что Игураси влюблена в Хицу. Уж Аяшике-то знал: Игураси – лучшая слуга на свете. И если она выбрала себе господина, то в лепешку расшибется ради него. Особенно теперь, когда ей семнадцать, а новый господин – не толстый душный боров, а прекрасный юный внук сёгуна с янтарными глазами.

Время шло. Желание сбежать становилось все сильнее, особенно когда рядом оказывался Фоэ: он выплакал все слезы, умоляя Хицу передумать или хотя бы отпустить его. Но Хицу был неумолим, неутомим и весел. Аяшике не назвал бы его кровожадным, несмотря на его приступы демонической ярости. Позже он понял: если Шогу переживут эту битву, Гаркан и все боги подтвердят раз и навсегда, что путь Хицу верен.

Улиточка, самый быстрый в деревне, увидел бандитов со скалы. В долину было три пути: главный вход через ворота и две горных тропы. Соба и несколько крестьян бросились к одной из троп, Танэтомо, хныкающий Фоэ и второй отряд – к другой. Обе тропинки Соба как мог завалил, чтобы замедлить врагов. Затем их собирались забросать камнями, добить копьями и расстрелять из луков. Женщин и детей отправили к Вратам: в случае опасности Игураси проведет их на Изнанку, и, может, та будет к ним милосердна.

А главный вход оставили как есть. Хицу, Дзие, Аяшике, староста и двадцать юношей и мужчин собрались у ворот. На счастье, бандиты явились рано утром, когда туман еще клубился в лесу, скрывая то, что в нем было спрятано. Пока ноги немели от страха, Аяшике смотрел, как тени приобретают четкие очертания. Да, все так: обыкновенные бандиты в паршивых доспехах, снятых с павших в бою самураев. Обнаженные мечи уже блестели в их руках. Завидев собравшуюся толпу, бандиты подогнали лошадей. Когда и лес остался за их спинами, Аяшике услышал облегченный вздох Хицу. Значит, появилась возможность захлопнуть ловушку…

Как сейчас пригодились бы воспоминания Манехиро! Вряд ли Вепрь дрожал бы перед такими оборванцами – он, наверное, в одиночку перестрелял бы их всех, а может, даже не брался бы за лук и покрошил мечом. Манехиро не пугала смерть – он хотел ее, как не хотел ни одну женщину. А теперь смерть хотела Аяшике, преследовала его уже несколько месяцев и вот стоит прямо перед ним, воплощенная в топоте копыт и глумливых вскриках.

Бандиты остановились перед толпой. Одноглазый главарь, чью мерзкую ухмылку не сумел скрыть даже самурайский шлем, спешился и подошел к толпе, размахивая мечом.

– Ну? – властно выкрикнул он. – Что вы мне скажете на этот раз? Снова будете стенать? Ах, Накадай-сан, пощадите наши бедные души!

Он злобно рассмеялся, и бандиты вторили ему. Староста, а за ним и остальные попадали на колени и запричитали. Бандиты загоготали еще громче. Скоро вся долина сотрясалась от стонов и хохота, словно мучители и жертвы пытались друг друга переорать. И хорошо: Аяшике видел, что никому не пришло в голову обернуться на другие звуки, раздававшиеся со стороны леса.

– Накадай-сан! – староста переорал всех и ступил вперед. Надо отдать ему должное: он хорошо рассчитал время. Биру уже успел сделать то, что от него требовалось. – Мы подготовились к вашему приезду! Собрали все, что могли! Все до последнего!

– Несите сюда свой рис, – разрешил Накадай.

– Простите, Накадай-сан, но риса у нас нет… – покачал головой староста. Бандиты подошли еще ближе – но он не дрогнул, поняв, что владеет их вниманием: – У нас есть кое-что получше!

Двое парней притащили короб Аяшике и откинули крышку. Бандиты, пихая друг друга, бросились к нему, как стая голодных крыс. Накадай, рявкая то на одного, то на другого, зачерпывал монеты ладонью, щупал мешочки с пряностями и чаем, украшения, писчие предметы, пару тонких мотков шелка, коробочку Игураси с иглами. С каждым его восклицанием Аяшике чувствовал, как закипает в жилах кровь и отступает страх. Внутри проснулась ярость самого Аяшике из Оцу – мстительного и жестокого к тем, кто угрожал его достатку. Сам Манехиро позавидовал бы этой ярости!

Увлеченные добычей, бандиты не заметили, что из всей толпы крестьян на площади остались лишь староста с пятью мужчинами – остальные тихо разбежались. Накадай завопил на своих людей, кое-кому дал пинка, заставляя убрать лапы от добра, и потащил короб к лошади.

– Это все? – спросил другой бандит в некогда рогатом шлеме. – Тряпки и безделушки?

«Ах ты хуй, – рычал про себя Аяшике, – да все твое отребье со всеми предками таких денег не стоят!»

– Да, мой господин…

– Мало! – заявил Накадай, когда прикрепил короб к седлу. – Вы обещали нам десять коку риса, где они? Сожрали, поди? Этот явно не голодает! – он указал на Аяшике.

– Дайте нам пять дней! – взмолился староста, и снова все бросились на колени, стеная. На лицах бандитов отразилось недоумение. – Всего пять дней, хорошие, добрые господа!

– Ты, видимо, решил оскорбить меня этой подачкой! – взревел Накадай. – Я вас простил! А вы еще пять дней выпрашиваете! Думаешь, у меня без вас дел больше нет?!

Пререкались они долго, но Аяшике было ясно, что Накадай просто запугивает старосту, а сам уже подумывает, на что потратит «тряпки». Наконец бандиты вскочили на лошадей и повернули к воротам. Аяшике припал к земле и нащупал под охапкой сена рукоять катаны Ринго. За его спиной в деревне все пришли в движение. Всадники недолго гнали лошадей. Топот стих, и раздался вопль Накадая:

– А это что такое?

Дорогу, ведущую в деревню, перекрывали три телеги с сеном. Никто не ответил Накадаю, и тот понесся к ним.

В бортах телег вдруг открылись окошки, из которых полетели стрелы. Остановить лошадей бандиты не успели. Один, пронзенный, свалился наземь, под другим пала лошадь. Наверняка стрелял Биру, уступавший в этом лишь Танэтомо. Он не только придумал превратить телеги в маленькие крепости на колесах, как это делал Ян Хроуст, но и легко освоился с обороной. Крестьян наскоро обучили держать лук. Но даже их нелепые выстрелы не были бесполезны: всадники замешкались, отряд рассыпался, и Накадаю не сразу удалось собрать его заново. Однако когда бандиты вновь приблизились к телегам, сено спало, крестьяне встали в полный рост и выставили длинные копья. Улиточке даже удалось уколоть одну из лошадей, и та, отскочив, налетела на других. Биру не опускал лука – двое всадников свалились со стрелами, торчащими из лиц.

– Паскуды! – взревел Накадай, разворачивая лошадь обратно к деревне. Остальные последовали его примеру, поняв, что с телегами не справиться. – Я вырежу всех до единого! С дерьмом смешаю!

Аяшике и крестьянин Мох тем временем уже отбежали по разные стороны дороги, нащупали в яме, спрятанной под сеном и грязью, веревку и схватились за ее концы. Топот копыт и ругань приближались. «Еще немного», – читалось в глазах Дзие, выглядывающего из подлеска. По Аяшике градом катился пот, несмотря на утреннюю прохладу. Только бы не подвели силы!

Мох кивнул, и они оба натянули веревку. Аяшике уперся ногами в землю, напрягся, но выдержал всего три или четыре толчка, пока не завалился со стертыми в кровь руками. Эту крепкую, усеянную шипами веревку свивали всей деревней, потом, чтобы спрятать, копали длинную яму. Веревка, как и телеги, оправдала старания: три лошади, бежавшие впереди, споткнулись о нее. Один всадник вылетел из седла, упал задом прямо на шип и оглушительно завопил. Второго подмяла лошадь, третий уцелел, и Аяшике понял: этого придется добивать.

Накадай успел проскочить засаду. Остальные пятеро тоже перемахнули через веревку, оставив упавших товарищей на земле. Бандиты решили разгромить дома и вынудить крестьян сложить оружие, рассчитывая, что пешие соратники к тому времени пройдут горными тропами.

Аяшике и Мох подбежали к поверженным всадникам. Упавший уже почти не шевелился, задавленный лошадью переломал ноги, и Мох вырубил его ударом дубиной. Третий, совсем еще мальчишка, поднялся на ноги. Вся решимость и ярость Аяшике улетучились. Может, Манехиро и был великим воином, но Аяшике убивал своими руками лишь раз – того несчастного, жизнь которого присвоил на десять лет. Мальчишка оскалился, почуяв неуверенность врага. Все, чему учили Биру и Танэтомо, вылетело из головы, Манехиро молчал, Аяшике пятился, пока бандит наступал.

– Что, урод, обделался? – визгливо прокричал бандит, взмахивая мечом перед самым носом Аяшике. За ударом пришел другой, третий, Аяшике отбивал, но на четвертом споткнулся о проклятую веревку.

«Только ты и я», – вспомнилось ему не к месту. Ладно, не так уж и жалка была его жизнь, – по крайней мере, он спас Игураси.

Гадкая торжествующая рожа нависала над ним… но занесенный клинок застыл, ухмылку исказила боль. Из шеи торчала стрела. Аяшике лягнул нападавшего в живот.

– Добей его, я побегу к Хицу! – крикнул Биру, отбрасывая лук.

Бандит хрипел и кашлял кровью, а его ноги уже бились в судороге. Прикончить его будет милосердно, но Аяшике не мог опустить катану – пусть эти руки и были в крови все эти годы. Убей – если мальчишка и выживет, не оценит этой жалости. Манехиро ни мига бы не думал…

Недавно Аяшике уже чувствовал подобное, но смог себя пересилить – когда порезал бедную старуху Ямаубу, надеясь, что сохранит ей жизнь.

Аяшике повернул катану острием вниз, вскинул руку и, зажмурившись, резко опустил. Открыв глаза, он понял, что вслепую нанес удар прямо в сердце.

Шестеро бандитов пронеслись через ворота и поскакали меж домов, но за первым же углом ждала засада. Крестьяне накинулись на них с копьями. Один всадник провалился в замаскированную яму. Аяшике вбежал в ворота и заозирался. Биру убил двоих, прежде чем его самого ранили, и Дзие оттащил его подальше, чтобы исцелить. Оставалось трое, один из которых лишился лошади. Путь им преградил Хицу с сияющей катаной Райко. Накадай хмурился: до него уже дошло, почему так позорно провалился налет на захудалую деревушку.

– Не знаю, кто ты, но сейчас ты сдохнешь, кусок говна, – прорычал он, целясь в лицо Хицу мечом. Тот усмехнулся и кивнул на короб, все еще привязанный к седлу:

– То, что ты назвал тряпками и безделушками, стоит почти тридцать коку. Хочу, чтобы перед смертью ты знал: в этой жизни ты успел побыть богачом.

Из глотки Накадая вырвалось гневное бульканье – на слова он был уже неспособен. Он крикнул второму всаднику, и они понеслись на Хицу с двух сторон, размахивая клинками…

Хицу увернулся сначала от первого, потом второго меча и, низко пригнувшись, сделал широкий взмах катаной. Дикое ржание ударило по ушам, и лошади рухнули на землю с подрубленными ногами. Накадай успел соскочить с седла и даже удержался на ногах. Но едва он выпрямился, как к его ногам упала голова товарища – Хицу отсек ее в прыжке. Третий бандит бросился бежать, но был встречен копьями. Накадай остался в одиночестве. Плохо скрывая страх, он опустился на колени и протянул к Хицу, будто к мстительному богу, сложенные в мольбе ладони. Взмах – и отсеченные руки Накадая улетели в сторону, а за ними и голова.

– Я все пропустил! – раздался знакомый голос, и Соба с пятью помощниками оглядел усеянную трупами площадь. Хицу, увидев своего великана, широко улыбнулся:

– Вижу, ты никого не потерял!

– Мы дольше со скалы спускались, чем разбирались с этими неудачниками. А ты, кажется, тоже без потерь? – ответил Соба, быстро сосчитав крестьян, которые собрались на площади. И он был прав: деревня, которая еще пять дней назад готовилась к смерти, была в полном сборе, не считая Танэтомо, Фоэ и их помощников, которые еще не вернулись. Взгляд Собы остановился на окровавленном мече Аяшике: – Говорили же тебе, что тут мы не умрем!

– Идут! – крикнул кто-то с другого конца деревни, и все бросились навстречу отряду.

Но еще издалека Аяшике с замиранием сердца рассмотрел: по горной тропе спускался не Танэтомо, а четверо бандитов. Шли они неуверенно, а завидев толпу с копьями и «самураев», побросали оружие.

– Пощады! Пощады!

– Просите ее у тех, кого вы мучили все эти месяцы! – безжалостно сказал Соба, связывая их.

– Разве не полагается судить пленников по правилам войны? – спросил Биру.

– А что, они объявляли войну этой деревне? Ты слишком добр, буракади, хоть и дерешься как зверь! Тут другие законы! – весело разболтался Соба, но умолк, когда Хицу крикнул:

– Томо! Фоэ! – И бросился по тропе вверх, к скалам.

Тревога сжала Аяшике горло. Откуда-то он уже знал, что увидит впереди. Он гнал догадку прочь, но чутье не подвело. Маленькая площадка на вершине скалы, с которой Танэтомо, Фоэ и крестьяне прикрывали тропу, была залита кровью. Пятеро несчастных крестьян, включая беднягу Трегуба, лежали не шевелясь. Бандиты не пощадили никого. Все, что успели сделать защитники, – обрушить на дорогу камни, которые собирал, колол и закреплял Соба, но по какой-то причине Танэтомо и Фоэ не сделали ни выстрела…

– ТОМО! – вопль Хицу сотряс долину. Главарь Шогу прыгнул на другую скалу и скрылся из виду.

Шогу нашли Хицу в небольшой расщелине, на дне которой лежал мертвый бандит, а рядом – связанный, заткнутый кляпом и испуганный, но живой Фоэ. Хицу разрезал веревки и вынул кляп, и Фоэ кинулся ему в ноги, рыдая:

– Прости меня, Хицу, прости! Я сам не знаю! Я не видел!

– Где Танэтомо?!

Дрожащий палец Фоэ указал в расселину неподалеку. Биру спрыгнул в нее, и сердце Аяшике упало, когда эхо разнесло по скалам горестный крик.

Аяшике долго не мог заставить себя спуститься к телу и тупо смотрел, как Соба, Биру и Дзие встают на колени перед павшим. Верный добрый Танэтомо, боявшийся лишь одного – подвести Хицу. Танэтомо, мечтавший стать лучником таким же великим, как Манехиро, и ждавший, что Аяшике все же превратится в себя прошлого. Танэтомо, искавший в мире справедливость, не находивший ее, но продолжавший в нее верить, – теперь лежал бездыханным. Аяшике не видно было его раны, и слабая надежда вскружила голову, когда Дзие опустил ладони на грудь Танэтомо. Но синее свечение не пришло и целитель убрал руки.

Соба заплакал в голос. Он бывал груб с юношей, ругал и наставлял его, но так, как это делает учитель с любимым учеником. Хицу не плакал, но на его лице-маске загустели тени, а глаза в этих тенях вспыхнули ярким огнем.

– Остальные выжили? – быстро спросил Фоэ у Аяшике, не сводя глаз с приближающегося Хицу.

Аяшике сумел лишь покачать головой. Что-то странное было в поведении Фоэ, но мысли застилал образ Танэтомо. То, как он при любой неудаче бросался совершить сэппуку, а Соба его останавливал, приподнимая за шиворот. То, как терпеливо он учил Аяшике стрелять левой…

– Как? – выдохнул Хицу.

– Мы видели, как они подступают, сбросили на них камни. Танэтомо подстрелил одного, а потом… Он сказал, что ему нужен другой обзор, что так он их не достанет… Я пошел за ним, и когда Танэтомо встал на краю скалы, они бросили в него кунай. И попали в живот…

– Биру! – перебил Хицу. – Чем его убили?

– Кунаем, – отозвался Биру.

– Я успел лишь сам спрятаться за камнем. Я отговаривал его! Но ты же знаешь Танэтомо! – стонал Фоэ. Он то и дело прикладывался головой о камень, словно не мог вынести муку, и на лбу уже налилось лиловое пятно. – А потом они поднялись по скалам… Крестьяне не смогли их задержать… Они же не бойцы… Бандиты их убили.

– Почему не убили тебя?

– Прости меня, Хицу! Я трус, я уговорил их! Сказал, что я важный человек при дворе Нагары, что они смогут дорого меня продать…

– Не верю! – вскричал Хицу. Фоэ сделался белым как снег. Он отползал, но Хицу надвигался, и с каждым шагом катана поднималась все выше. – Ты уже обманывал меня не раз! Скажи мне правду, грязь, или я!..

– Стой! – Соба схватил Хицу, но тот принялся отбиваться. Учитывая, что он был раза в три тоньше и ниже на полторы головы, его сопротивление было впечатляющим: Соба едва справлялся. – Оставь его, твоя ненависть не вернет Томо! Помогите же мне!

Аяшике, Дзие и Биру взялись за руки обезумевшего Хицу. Казалось, даже зубы и язык Хицу удлиняются, как у змеи, топорщатся без всякого ветра его волосы, хрупкое тело покрывается буграми тяжелых мышц. Хицу начал выдыхаться, гнев сменила боль, а рычание – плач, и он позволил усадить себя на землю. Соба сжал ладонями его виски, пришептывая сутру. Скорбь рвала Аяшике изнутри – гибель Танэтомо, теперь это зрелище: он еще не видел Хицу таким разбитым.

Хицу был прав: Изнанка снова потребовала платы и получила ее. Победа оказалась легка – они предполагали, что могут не уйти живыми. Но сейчас Аяшике казалось, что умри они все, было бы не так больно. Изнанка забирала самых чистых: сначала Иноуэ, теперь Танэтомо…

– Эй! – раздался вдруг несмелый окрик Улиточки откуда-то сверху. Шогу подняли головы: чужой голос выдернул их из ужасного сна, длившегося вечность. – Добрые самураи, Трегуб, кажется, жив!

Дзие вскочил на ноги и бросился за Улиточкой. Биру и Соба понесли тело Танэтомо. Фоэ то упирался, то позволял тащить себя в деревню. Он казался еще более испуганным, чем когда его нашли, или даже когда Хицу налетел на него с катаной.

Сам Хицу остался позади и вернулся последним.

Потеря пятерых омрачила победу, и все равно крестьяне едва сдерживали радость. Уже вернулись женщины и дети. Кто-то налетел на Аяшике, сжал тонкими руками – то была Игураси. Он так скучал по ее объятиям, но сейчас не смог обнять в ответ. Она нашла взглядом Хицу и улыбнулась еще шире, а потом заметила, кого несли Биру и Соба. Аяшике отвернулся, не желая видеть, как ее улыбка угаснет.

Вскоре Хицу вышел на главную площадь, с которой уже убрали трупы бандитов и лошадей, и сказал:

– Празднуйте! Они отдали жизни за то, чтобы вы радовались!

– Слава семи самураям!

Тела бандитов свалили в кучу на окраине деревни. Четверых выживших решено было казнить, но крестьяне не захотели брать на себя грех убийства, и Хицу сам исполнил приговор. Аяшике пришел к боевым телегам Биру, в которые уложили мертвецов, и стал рассматривать казненных. Он сам не понимал, зачем ему это нужно, пока не увидел, что головы отсечены от шей точными ударами, но лица целы. Аяшике почувствовал странное облегчение, и маска демона, преследовавшая его внутренний взор, стала бледнеть.

Ближе к ночи крестьяне позвали «семерых самураев» на пир. Они сумели удивить даже Аяшике: наварили рыбы и наделали рисовых шариков с фруктами. Пока Шогу почтительно отказывались, а местные уговаривали, живот Аяшике десять раз скрутился в тугой узел. Хицу настаивал, что не станет отбирать у крестьян еду, на что те ответили, что с голода точно не умрут – оружие, доспехи и прочее добро бандитов удастся продать, – но заберут свои жизни, если не смогут достойно отблагодарить спасителей. Наконец Шогу согласились. Еда была приготовлена с любовью, но казалась пресной. Шогу медленно пережевывали каждый кусок, чтобы насытиться меньшим. Это был самый унылый пир на памяти Аяшике…

А затем что-то случилось – Аяшике и сам не понял, как в дом набилась такая куча народа, он сам начал смеяться и корчить рожи, а Соба пытаться его перешутить. Биру облепили женщины и дети, желавшие рассмотреть его золотые волосы и голубые глаза. Фоэ перестал трястись, как в лихорадке, и даже Дзие и Хицу присоединились к веселью. Миски наполнялись едой, пустели, исчезали и возвращались полными снова. Аяшике твердо решил, что перед уходом оставит местным немного своих «тряпок», – а значит, сейчас можно позволить себе жировать.

Принесли саке, оказавшееся по-деревенски крепким. Его было предостаточно, и Аяшике вызвал Биру и Собу на поединок. До глубокой ночи они пытались перепить друг друга в перерывах между байками, не замечая, как толпа редеет, а кто-то уже спит прямо на полу. Голова кружилась, съеденное норовило вырваться наружу, но Аяшике намеревался победить Собу и Биру, хотя те, казалось, не были и вполовину так пьяны, как он. В конце концов, прямо в середине истории про наложниц Тайро-сан, Аяшике громко рыгнул и завалился на спину. Как хорошо было не помнить, куда нужно завтра идти, что случилось утром и что от него требуют все эти люди, Гаркан и все боги. Не помнить, кто он такой – Аяшике или Манехиро, Маняшике или Аехиро…

Как хорошо было лишиться памяти. Не на целую жизнь, как тогда. Хотя бы на одну ночь…

Тропа змеилась в буйных изумрудных зарослях. Слабый ветер изредка шевелил ветви деревьев. Острые тени играли на бледном лице Юки, исчерченном печатью.

– Он там. – Она взяла Манехиро под руку, не стесняясь самураев. – Шаэ Рю.

– Ты дрожишь, Юки, – прошептал Манехиро и высвободился, хотя больше всего на свете хотел чувствовать ее тепло. – Дальше я пойду сам. Это я должен просить исцеления…

– Нет, – сказала Юки. Ее голос стал весомым, как у мужа и брата. Приказ, как взмах катаны, не знал препятствий. – Сёгун велел нам прийти вместе. Идем, Манехиро.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Легенда гласит, что в начале времен драконов на Земле Гаркана было четверо – по одному покровителю на каждую сторону света. Однако лишь один из них, Шаэ Рю, дракон севера, остался досягаемым для мира людей. Многие истории рассказывают о том, как божество приходило на помощь героям и добродетельным людям. Последним из них стал Райко, задолго до того, как верный и благодарный народ назвал его сёгуном. Но с тех пор утекло много воды, Райко пал, не дойдя до своей мечты десятка шагов, а путь к Шаэ Рю стал тайной, известной лишь ёкаям.

У драконов Земли Гаркана нет крыльев, но они могут летать; они не выдыхают огня, но управляют стихиями; они, в отличие от драконов Империи, чаще благожелательны, чем злы. Люди поклоняются им, как божествам, божества они и есть: своенравные, но обладающие великой мудростью и мощью.

Хотел бы я хоть раз в жизни встретить дракона и подтвердить, что легенды Гирады и Укири не врут…»