– Теперь ты помнишь все? – воскликнул Танэтомо.

– Нет.

Шогу нахмурились, и Аяшике торопливо добавил:

– Но я знаю, ёкай побери, что теперь начну вспоминать! Просто поверьте!

– Мы верим! – громко сказал Хицу, чтобы остальным не пришло в голову с этим поспорить.

– Значит, мы не возвращаемся в Одэ? – кисло спросил Фоэ. Никто ему не ответил: было и так ясно, что Хицу вцепился в свою мечту, как волк в кролика, и уже не отпустит.

Соба и Дзие раскрыли карту Гирады и попросили Аяшике как можно точнее описать горную деревню и вид на вулкан Аги. Вскоре Соба объявил, что знает это место, и Шогу загалдели. Даже суровая Маття подпрыгнула и захлопала в ладоши, а Фоэ и Хока неохотно, но все же присоединились к ней. Радость Игураси тоже казалась наигранной.

По расчетам Собы, дорога в обход крупных городов заняла бы всего двадцать дней. Задача не была простой: на границах Земель Раздора тщательно проверяли путников, еды у Шогу оставалось мало. Но несмотря на все это, Хицу и Аяшике светились от счастья. Первый увидел путь к своему предназначению, второй вернул не только доверие, но нечто большее. Аяшике перестал расчесывать руки и упрямиться, даже его колкости зазвучали по-дружески. Борясь со страхом, он попросил Биру и Танэтомо, чтобы те заново научили его обращаться с мечом и луком. Ни то ни другое ему особо не давалось, но каждое утро Аяшике приступал к разминке. Однажды Соба, явившись на их занятие, сказал:

– Ты становишься похож на Манехиро.

И хотя Биру никогда не видел Манехиро, он и сам подмечал, что Аяшике все меньше напоминает изнеженного чиновника из Оцу. Не только потому, что исхудал, – кожа на нем теперь висела, – и не из-за бороды, которой позволил расти, и не из-за густой гривы, в которую превратился его гладкий пучок. Что-то изменилось в лице, в голосе, даже в движениях; пока что Аяшике не стал другим человеком, но он уже сделал шаг к себе настоящему.

Конечно, не все, что Аяшике вспоминал, отзывалось в нем радостью. Он сумел здорово всех перепугать, когда после очередного погружения в прошлое четыре дня ходил чернее тучи. Его мрачное настроение и молчаливость лишили Хицу и Игураси покоя, но Аяшике все же раскололся: он увидел, что у Манехиро был сын, умерший от мора, жена, совершившая сэппуку, и дочь, погибшая в Синем Замке в тот же день, что и сёгун с его семьей. Ни с кем из них он не был близок, но осознание, что в этом мире у него были близкие, а теперь они давно мертвы, свалилось на него неподъемным грузом. Хицу отвел Аяшике в сторону от Шогу, и они долго о чем-то говорили. Никто, даже Игураси, не решился их подслушать.

Биру с недовольством признавал, что при виде бывшего Вепря и непризнанного Дракона в нем поднимается горячая ревность, и такая же, кажется, кипит в Игураси. Но он и не пытался обсудить с ней свою боль. Игураси, столь же униженная, просто высмеяла бы его – как и любой в здравом уме. Что он о себе возомнил? Что никчемный буракади – любимец великого человека, собравшегося изменить мир?..

Но Биру быстро забывал о тоске – никогда еще в кругу Шогу он не слышал столько шуток и смеха. Во время одной из стоянок болтали о том, каким образом кицунэ «отблагодарила» Аяшике.

– О, кстати! Буракади! – закричал Аяшике, расплескав воду из чашки – чая у них не осталось. – Знаешь, о чем я думал, когда сидел у камня и злился, как бешеный тануки?

– Ну-ка?

Хицу, Соба, Ринго, Танэтомо и Маття, сидевшие неподалеку, навострили уши. Аяшике замялся:

– Боюсь, не при женщинах… Я собирался произнести бранные слова…

– Мужчины! О, если бы вы так смущались рубить головы и вспарывать животы! – рассмеялась Маття. Аяшике на миг застыл, уставившись на нее, словно она ему кого-то напомнила, но тут же собрался:

– Если что, я предупредил! – Он снова повернулся к Биру: – Тогда, около камня, я бесился, что в нашем языке нет ругательств, способных передать мою злость. Но я слышал, как ругаешься ты на своем языке. Научи!

Биру опешил. Если Шогу и замечали за ним привычку бубнить под нос, то оставались равнодушны. Биру, ругаясь, воображал, что так родная земля посылает ему толику удачи, но, если рассказать значение слов, вдруг их сила иссякнет? Вдобавок он не хотел оскорбить Шогу, ведь ничего грубее «дерьма» от гирадийцев не слышал. «Зачем бояться людей, которых пугают слова?» – ухмылялся Честмир, а позже сам выяснил, что учтивость не останавливает занесенного меча.

Любопытные взгляды Хицу и Собы позволяли нарушить закон учтивости.

– Ну… есть, например, «курва». Это значит «дзёро», но используем мы его, как вы – «дерьмо», когда злимся.

– Курова… курува, – неуклюже повторяли Шогу, и Биру не сдержал улыбки: его все еще забавляло стремление гирадийцев вставлять гласные где только можно.

– Почему «дзёро» у вас то же, что и «дерьмо»? – спросил Хицу. – Разве это так плохо?

– Вообще – да, у нас это плохо. Но почему мы именно так ругаемся, я сам не понимаю…

– Курова! Мне нравится! – заявил Аяшике. – Что еще?

– О боже! – взвыл Биру, борясь и со стыдом, и с желанием перечислить все известные грязные ругательства. – Есть еще «хуй» – это мужской, кхм…

– Мужчина-дзёро? – спросил Соба.

«Господь всемогущий, прости меня, грешного, и этих людей…»

– Нет. Это, ну… меч мужчины.

– А-а-а, член, – без всякого стеснения помог Хицу.

– Да. И «пизда» – женские, ну… ножны.

– Влагалище, – подсказала Маття.

Лицо Биру горело, будто он подставил его к костру.

– Значит, так вы называете эти органы? – уточнил Аяшике.

– Нет! У них есть нормальные названия. Но это – очень грубые ругательства, которые нельзя произносить в присутствии уважаемых особ, женщин и детей.

– Но почему ты произносишь именно это, когда злишься? Это что-то плохое? Как «дзёро»?

И как это объяснить? Биру вдруг осознал, что уже и сам не понимает, почему части тела оказались в его стране вне морали. В Гираде подобную телесную стыдливость проявляли редко, к этому он привыкал не один год и, кажется, не привык. Он отворачивался, видя полуголых женщин, работавших на полях. Он по-прежнему не верил, что в этой стране связи между людьми одного пола не порицаются, если не выставлены на всеобщее обозрение. Но сейчас гирадийская часть его души недоумевала вместе с остальными. Действительно, почему? Разве затем Господь создал мужские и женские органы, чтобы люди их стыдились?

– Курова, бизуда и хуй. Хуй мне нравится больше всего, – смаковал тем временем Аяшике. – Да, в этом есть какая-то сила! Хуй!

– Прекрати, пожалуйста, – попросил Биру, но остановить Аяшике было уже невозможно, а остальные повторяли за ним.

– О да, у буракади есть ярость! Кур-р-рва, кур-р-рва!

– Вот как бледным удалось завоевать полмира! – хохотал Соба. – У них есть «хуй»! А что еще есть?

Остаток вечера Биру учил их ругательствам. Но когда он ложился спать, веселье уступило место тревоге: он растрепал о своей магии, и непонятно, сработает ли она в следующий раз.

Вскоре Шогу вошли в деревушку, чтобы пополнить запасы. Решено было не устраивать долгую стоянку: отряд еще не миновал Земли Раздора, а повторения «Плящущего журавля» не хотелось никому.

– Я слышал разговоры местных. На границах неспокойно, – прошептал Танэтомо.

– Не говори никому, – попросил Биру. – Хицу и так не собирался здесь задерживаться. А Маття ищет повод вернуться в Одэ…

– Ах ты, вонючая тварь!

Из дома напротив мужчина выволок хныкающую растрепанную девочку лет двенадцати. Он выбросил ее на улицу и замахнулся тяжелым каменным пестиком.

– Только и можешь, что жрать и гадить! А теперь еще и глазки строишь, в твоем-то возрасте! Потаскуха малолетняя!

Судя по голосу, мужику недоставало нескольких зубов, а еще он был пьян. Но никто из прохожих не спешил вмешаться, словно побои и крики были частью здешнего порядка. Лицо и руки мужика были покрыты шрамами – асигару, вернувшийся с войны телом, но не душой.

– Не вмешивайтесь.

Оказалось, не только Биру готовился защитить девчонку: Танэтомо и Хока собирались броситься к ней, но Хицу преградил им путь.

– Мы ничем не поможем этим людям, только разозлим их еще больше.

– Раньше помогали! – возразила Хока.

Странно: обычно она была молчалива, покорно исполняла приказы и не спорила с Хицу.

– Эта земля отравлена войной и ее ужасами. Мы накажем его, а завтра то же самое сделает его сосед.

– Значит, будем просто стоять и смотреть.

Тем временем пьяница опустил пестик и, шатаясь, вернулся в дом. Девчонка как ни в чем не бывало поднялась, вытерла слезы и скользнула следом.

Деревня и ее угрюмые жители отняли веселье, с которым Шогу шли все эти дни, и даже два купленных коня не подняли никому настроение. Лошади в Гираде и Укири были редкостью и полагались даже не высокородным особам – те предпочитали передвигаться в паланкинах, – а воинам. Этих коней, видимо, нашли после очередной бойни и хотели как можно скорее продать: прокорм обходился дорого. О том, как из них выбили боевой дух, говорили шрамы и проступившие кости.

– А это правда, что у Дракона можно будет попросить желание? – спросил Аяшике, когда они покинули деревню и двинулись через пустошь.

Шогу переглянулись.

– Откуда ты знаешь? – спросил Соба.

– Теперь я многое узнаю из снов. Не переживай, монах, я не буду обижаться, что эту мелочь вы решили от нас утаить, – великодушно сказал Аяшике. – Так что вы будете просить? Хицу – ясно, Соба – прекрасных гейш…

– Я попрошу, чтобы он сделал мои глаза зоркими, а руки научил стрелять, как Манехиро! – отозвался Танэтомо и тут же прикрыл рот, подумав, как оскорбительно это может прозвучать для Аяшике. Но тот лишь согласился:

– Я тоже не прочь научиться стрелять.

– А я попрошу, чтобы он нашел моего отца. Тот бросил нас, когда я родился, – сказал Ринго. – Если этот мерзавец еще жив, я наведаюсь к нему и снесу гнусную башку.

– А я попрошу, чтобы пьяницы не калечили своих дочерей, – добавила Хока. – И чтобы люди перестали отворачиваться от чужой беды.

– Хока, – начал было Хицу. Но Хока остановилась, а за ней замерли и все остальные, глядя, как она делает то, чего не делала при них никогда, – снимает повязку.

Верхняя половина лица Хоки была обычной, человеческой: злые глаза уже немолодой женщины и насупленные редкие брови. Но вид нижней, той, которую скрывала повязка, заставил Игураси отпрянуть. Рот Хоки был огромным, словно его растянули и вывернули губы, из-за которых высовывались желтые загнутые клыки. Стало ясно, почему она так редко говорила и шепелявила, почему ела, отсев от остальных, и почему, даже когда была спокойна, от нее веяло угрозой.

– Мой папаша выдал меня замуж за сына соседа, когда мне было тринадцать лет, – сказала Хока. – Всю жизнь я не видела ничего, кроме побоев, а пропитание добывала сама – воровала. Мой муж показался мне избавителем: он не колотил меня, кормил и одевал. Я любила его, как никого в жизни… но спустя пару лет он стал вести себя так же, если не хуже. А потом я узнала, что он собирается развестись со мной, потому что я потеряла троих его детей, и уже подыскал себе невесту из хорошей семьи. Я сошла с ума от ревности! Я набросилась на него, но он оказался сильнее. Выволок меня на улицу и там продолжал избивать, пока остальные смотрели, а мой отец кричал: «Сильнее! Бейте сильнее эту тварь!» Потом отец стоял перед ним на коленях и умолял простить за негодную дочь… Но мне дали уйти в леса. Несколько дней я могла только молить всех богов о смерти. А потом, склонившись над лужей, я увидела в отражении, что стало с моим лицом. Я стала жить ненавистью к отцу и мужу. Я скиталась и воровала, умело, надо признать. Но с таким обликом ничего больше не остается… Спустя время меня нашла добрая госпожа из Одэ, не обозвала демоном, не прогнала. Она оценила мою ловкость и обучила искусству куноити.

Даже уродливый оскал не сумел скрыть нежность, с какой Хока произнесла последние слова, но в следующих брызнула злость:

– А потом ты, Хицу, взял меня к себе, сказав, что мы будем помогать таким, как я! И до этого года так оно и было!

– Если хочешь уйти – уходи, – ответил Хицу. – Я тебе не господин. Но ты знаешь, каков мой путь.

– Я верна клятвам. – Повязка снова легла на ее лицо. – Надеюсь, боров уяснил, что я попрошу у дракона.

– Твое желание благороднее, чем у Ринго, – пролепетал ошарашенный Аяшике.

Хока громко хмыкнула.

– Я уже сделала то, о чем мечтает Ринго. Отца, мужа, его новую жену и их детей я убила семь лет назад.

Остаток дня никто не проронил ни слова.

Спустя пять дней все вернулось в прежнее русло. Зазвучали осторожные шутки и нытье Фоэ. Впереди была деревня, на этот раз побольше, и Аяшике уже вслух мечтал об онсэне, а Игураси пообещала Иноуэ, что найдет для него самые сладкие рисовые шарики.

Но то, что открылось за холмом, перечеркнуло надежды Шогу. Вместо деревни их встретило пепелище. Обгоревшие дома были похожи на черные скелеты огромных тварей, разложенные каким-то безумным великаном друг рядом с другом.

– Дней шесть назад, – сказал Дзие, зачерпнув ладонью сажу. – Как раз когда мы были в Звонких Ручьях.

– Мы никого не нашли, – сообщили Танэтомо и Ринго, осмотревшие окрестности. – Ни живых, ни мертвых.

– Либо их увели в рабство, либо сожгли в другом месте, – бормотал Дзие.

– Может, просто пожар? Кому нужна эта деревня? – спросил Аяшике.

– Почему эти вопросы всегда задаешь именно ты? – прорычал Ринго. – Так делает Укири все десять лет! Сжигает деревни, чтобы местные не забывали о том, как виноваты!

– Он не укириец, Ринго! – крикнул Хицу, вставая между ними. – Никогда им не был! Хватит!

– Не будь его, мы бы, как раньше, следили здесь за порядком! – визгливо вставил Фоэ. Коротышка тяжело дышал, будто невидимые руки душили его – то был страх, но ярость оказалась сильнее. – Разве ты не видишь, Хицу? Как долго ты будешь притворяться, что тебя это не касается? Вернись в Одэ, как приказывал Нагара-сан! Вот твоя судьба!

– Нет, наша судьба теперь – ждать, пока кое-кто натрахается с кицунэ, – пробормотала Хока достаточно громко, чтобы все слышали.

– Да как вы сме… – взвился Танэтомо, но отступил, когда Маття пихнула его в плечо.

– Хицу прав. Мы должны любой ценой остановить бойню. Если Гаркан и все боги решили, что поможет нам только Шаэ Рю, – быть посему. Мой отец тоже не хочет напрасного кровопролития.

– Твой отец? – удивленно гаркнул Аяшике.

Биру все размышлял, когда же кто-то расскажет (или Аяшике догадается сам) о происхождении Матти – и вот этот час настал. Игураси не выглядела удивленной: в последнее время она и Маття стали так близки, что, очевидно, дочь даймё доверилась оборванке.

Маття кивнула. Раскрытая тайна подсветила ее красоту: теперь невозможно было не видеть в ней высокородную особу. Зная Аяшике, Биру мог поклясться, что тот корит себя за недогадливость.

– Ты не ослышался, Манехиро: я – старшая дочь Цуда Нагары. Сыновей у него нет, поэтому меня он воспитал как наследника и допускал до государственных дел. Для выгодных союзов ему хватает моих многочисленных сестер. Отец отправил меня с Хицу, когда тот озвучил свои намерения. Значит, он верил в дело Хицу.

Аяшике молча поклонился: в последние дни одна новость тотчас сменяла другую, и даже он, хитроумный, не успевал все осмыслить. Зато Фоэ решил стоять на своем:

– О том, чего хочет Нагара-сан, из всех вас знаю лишь я, потому что это я передаю его послания. И он уже несколько раз призывал вернуться в Одэ. Скажешь, я выдумываю, Хицу?

– У меня нет причин обвинять тебя во лжи, – ответил Хицу. – Но и проверить твои слова я не могу никак.

– Маття-сан! Это вы, а не Хицу, из рода Цуда! Это ваше слово решающее! – взмолился Фоэ, видя, как тают его надежды. – Вы ведь сами не так давно призывали вернуться в столицу!

– Сомнений нет, пока с нами Манехиро, наша надежда, – отрезала Маття и, подойдя к Хицу, взяла его руки в свои.

Слабый ветер поднимал с израненной земли пепел и гонял вихрями вокруг внука великого сёгуна и дочери великого даймё, будто пытаясь скрепить то, что между ними едва не оборвалось.

Лицо Игураси сморщилось, словно от резкой боли.

– У тебя все хорошо, Игу?

Биру потребовалось три дня, чтобы набраться смелости и задать вопрос. Сожженная деревня и склока сделали всех Шогу угрюмыми, но только Игураси продолжала молча держаться в стороне.

Даже с Аяшике она перекинулась лишь парой слов, но тот был слишком занят, чтобы встревожиться. Память Манехиро все чаще давала о себе знать. Воспоминания приходили незначительные, но каждое из них – имя боевого коня, сцены из придворной жизни, образы соратников – приводило его в восторг. Он пересказывал подробности Хицу, который ловил слова, как вытащенный из воды ловит ртом воздух. Аяшике больше не дергал Игураси приказами подогреть саке или разложить постель. Он приучал себя к простым делам, словно образ Манехиро стыдил его всякий раз, как старые привычки напоминали о себе.

Кажется, буракади был единственным, кому не хватало звонкого смеха, глупых вопросов и шуток Игураси. Даже Хицу о ней забыл, увлеченный «возвращением» Манехиро, и это приносило Биру и злость, и удовлетворение. Если с первым все было ясно – и слепой бы увидел, как Игураси важно расположение Хицу, – в последнем он долго не мог признаться самому себе.

Они собирали хворост для костра. Биру встретился с Игураси будто бы случайно, она заметила его, но не подняла головы. Он задал свой вопрос. Она буркнула:

– Все хорошо. Лучше не бывает.

– По-моему, нет, – осторожно сказал Биру и получил в ответ мрачный взгляд. Игураси отбросила собранные ветки и зашагала к нему – злой кролик перед оробевшим медведем.

– А если и нет, то что? Какое тебе дело, рыбоглазый? Чего пристал? Ай!

Игураси взвизгнула, запрыгала на одной ноге и повалилась на спину. Биру тоже отбросил хворост и склонился над ней. Что ж, законы кармы: Игураси со всей дури наступила на какой-то колючий куст, пока ругалась. Биру протянул руку к раненой стопе, но Игураси зашипела:

– Я сама! Ай! Больно! Мне больно!

– Я отнесу тебя к Дзие. Давай, забирайся ко мне на плечи… Игу?

Он умолк. Слезы лились, и сколько бы Игураси ни пыталась смахнуть их рукой, не останавливались. Плач кривил ее рот, и Биру не сразу удалось разобрать, что она бормочет:

– К ёкаю твоего Дзие… Отстань… не хочу никуда идти… не хочу, чтобы он шел!

– Кто? Куда?

– Аяшике. Не хочу, чтобы он вспоминал. Не хочу, чтобы он вел Хицу к Дракону.

– Но почему? Разве ты не видела, что творится? Он остановит бойню!

– Хицу сказал, что воспоминания могут свести Аяшике с ума. И те мерзкие монахи тоже говорили, что он сделал нечто ужасное, раз попросил тэнгу забрать память… Что с ним будет, если он вспомнит? Вдруг он умрет?

– Если бы было так, Хицу не стал бы…

– Манехиро, возможно, убил мать Хицу! – голос Игураси окреп. – Думаешь, Хицу не злится? Думаешь, не хочет ему отомстить, как мстит за всех павших Шогу? Ты видел, во что он превращается в гневе?

– Прекрати!

– Он на все пойдет, чтобы найти дракона!..

– Кто тебе это нашептал? Хока? Маття?

– О-о-о, точно не Маття! – Обезьяний смех резанул по ушам – тот, по которому Биру, как он думал, скучал. – Ты что, не видел, как она его руки схватила, как смотрела на него?

Значит, ему не почудилась обида Игураси в тот день. Значит, и в ее груди шевелится демон ревности. Почему ему больно об этом думать? Почему он слушает бредни о Хицу, когда имеет полное право ударить ее за подозрения? Биру прорычал – но получилось сдавленно:

– Значит, это Фоэ тебе голову заморочил?

– А в чем он не прав? – дерзко спросила Игураси.

Она поднялась на ноги.

– Ёкай, как больно!

Он предложил свою руку, но Игураси отмахнулась, схватила хворост и заковыляла к лагерю.

Биру еще долго бродил между деревьями, хотя собрал уже огромную гору веток – хватило бы на пять костров. Он не видел, чтобы Игураси крутилась около Фоэ, но вспомнил, что именно она раскричалась в «Пляшущем журавле» о том, что Укири готовится напасть на Гираду. Фоэ об этом не знал, и вряд ли кто-то ему проболтался. Что, если Игураси решит рассказать Фоэ, а тот доложит Нагаре? Тогда Нагара уже не попросит, а прикажет вернуться в столицу. Вряд ли Игураси понимает, как сильно Нагаре нужен Хицу – не как сын, а как единственный внук сёгуна, способный объединить сомневающихся даймё. Сможет ли Хицу отказать? Может ли кто-то, кроме Шаэ Рю, остановить грядущее кровопролитие?

И во всем этом будет виновата даже не девчонка, а тупой буракади, который не решился ей противостоять.

Теперь Биру следил за Фоэ и Игураси. Те, как обычно, внимания друг на друга не обращали. Игураси шла рядом с Хокой. Ни единым взглядом Фоэ и Игураси не обменялись, но Биру все же решил держаться Фоэ, пусть тот косился на него с подозрением. Еще бы: к буракади, рыбе безмозглой, Фоэ благосклонен не был.

Но неожиданно помог Аяшике: он и Фоэ плелись в хвосте отряда, болтая о театре. Биру присоединился к ним, сделав вид, что заслушался. Когда Фоэ недовольно сморщился, Биру вспомнил о театрах Бракадии и принялся пересказывать на бракадийский лад гирадийские пьесы, какие только знал. Впрочем, Аяшике и Фоэ впечатлились этой ерундой, и Фоэ даже кисло заметил, что не так уж эти дикари и тупы. А затем Биру вспомнил кое-что настоящее. Давно, в прошлой жизни, он смотрел представление уличных актеров, посвященное эпохе Сироток – воинов безжалостного Яна Хроуста, восставшего против короля. В той бойне, тянувшейся тридцать три года, участвовали и колдуны. Фоэ, чьи умения казались ничтожными в сравнении с силами Черного Дракона Свортека или Шарки Освободительницы, слушал, выпучив глаза и благодаря судьбу за то, что его Дар не пытались применить на поле брани.

– Жуть какая в этой твоей Буракади-О! Так кто победил?

– Никто никогда не побеждает в войне. Даже после смерти Хроуста и короля противники не смогли договориться. Буракади-О погрузилась в распри, – веско сказал Биру. – Она была разрушена, а потом стала частью Империи Волайны, и только мореходы, такие, как мы, помогли ей удержаться на плаву.

– Чего еще ждать от рыбоглазых, – гадко захихикал Фоэ, а Аяшике бурно его поддержал, и Биру понял, что его посыл никого не тронул.

Биру прогонял дремоту. Он вызвался стеречь отряд половину ночи, чтобы не упустить часа, когда предатели ускользнут в лес. Вскоре после того, как все уснули, Биру с замиранием сердца увидел, как Игураси поднимается с циновки. Он был к этому готов: уже давно притворялся, что его сморило. Но Игураси не обратила на него внимания – ушла в кусты, не оборачиваясь и не пытаясь вести себя тихо. Фоэ сопел во сне. Биру, выждав несколько мучительных мгновений, бросился за Игураси.

Выбрав место поукромнее, она остановилась. Из-за камня, за которым спрятался Биру, было хорошо видно ее лицо, сморщенное от злости. «Кого она ждет?» – терзался Биру, и тут Игураси наклонилась и стянула хакама.

Стыд поборол любопытство: Биру отвернулся, чувствуя, как по щекам разливается жар. Никого она не ждет… Но если Игураси отошла справить нужду, делала она это странно: когда он снова быстро взглянул на нее, просто чтобы убедиться, что ему не мерещится, она подкладывала что-то в хакама и злобно бормотала:

– Никчемная, никчемная, ненавижу тебя! Хватит! Больно! – и каждое слово подкрепляла ударом по собственному животу.

Все встреченные на пути враги и ёкаи не смутили его так, как эта сцена. Игураси уже улеглась спать, а Биру все сидел в кустах, в глубине души надеясь, что это была попытка отвлечь его внимание. Ведь если нет, он из-за своих ужасных подозрений подглядел, как юная девушка мочится. Как какой-то извращенец в грязном порту…

Справившись со стыдом, он вернулся к отряду. Ждать пришлось долго. Но вот кто-то шевельнулся. Человек убедился, что проснулся только он один, и осторожно, чтобы никого не потревожить, принялся обходить спящих.

Это была Маття.

Вскоре она нашла того, кого искала, и мягко растормошила. Биру не было видно, кого она разбудила. Человек приподнялся на локтях, Маття надавила пальцами на его губы, прося молчать, и кивнула в сторону леса. Тот не сразу сообразил, чего она хочет, но подчинился и встал. Аяшике.

«Господь, прошу, сделай так, чтобы хруст коленей Аяшике разбудил Шогу», – молился Биру, но все спали как убитые. Маття и Аяшике скрылись в лесу. Биру обошел лагерь и стал красться следом.

Их голоса звучали совсем тихо и неразборчиво: ему, такому огромному и неуклюжему, приходилось взвешивать каждый шаг и держаться на расстоянии. Шорох от ветра, игравшего ветвями деревьев, заглушал их шепот, но кое-что Биру удавалось услышать. Вскоре они остановились.

– О, вы, дорогая Маття-сан, пьете? Я никогда не видел в ваших руках саке, – ворковал Аяшике. Приглашение выпить с дочерью великого даймё среди ночи его будто бы не смутило.

– Прошу, говори со мной на языке друзей! – мягко ответила Маття. – Я не могла уснуть. Подумала, что лучше проведу бессонную, но приятную ночь.

Они отошли от лагеря недалеко, к скалистому обрыву, с которого открывался потрясающий вид на холмы и реку. Неподалеку Шогу привязали коней. Маття и Аяшике опустились на камень у края. Она протянула бутылочку холодного саке – намек более чем дружеский! Луна выступила из-за облаков, и в ее свете Биру увидел, что кимоно сидит на Матте как-то криво. Обычно Маття затягивала пояс плотно, теперь одежда едва стесняла грудь. Аяшике, не способный ни отвести взгляда, ни увидеть желаемое, должно быть, испытывал величайшее страдание. Однако он не принял бутылочку, а достал из рукава собственную:

– Гадкий Аяшике не заслуживает пить саке прекраснейшей!

– Обидеть меня решил? – Маття надула губы и наклонилась к нему. – Отвергнуть дочь самого великого из живых даймё?

– Ты правда дочь Нагары? – охнул он, и Биру, уже хорошо изучивший уловки Аяшике, понял: тот не просто отказывается от обожаемого саке, а тянет время… В груди забилась тревога.

– Правда, – ласково подтвердила Маття. – Старшая. Боги не одарили отца сыновьями, поэтому он, вопреки всему, воспитал меня воином.

– Даймё мудрейший человек, уверен, он сделал правильный выбор! Но даже жизнь воина не лишила тебя красоты…

– А ведь я тебя помню, – перебила Маття его скучную лесть. Она убрала бутылочку в рукав и, вскочив с камня, принялась расхаживать у обрыва. – Хотя ты вряд ли помнишь меня. Я была на том празднике, когда ты промахнулся и без раздумий попросил у сёгуна смерти. Мне было двенадцать, я сидела по левую руку от моего отца… ты помнишь?

– Я… О Гаркан и все боги!

«Стой, болван!» – едва не выкрикнул Биру: Аяшике тоже направился к обрыву, чтобы лучше слышать шепот Матти.

– Тогда я смотрела на тебя и думала: вот он – воин, каким я стала бы, если бы мне дали мужское тело. Приближенные матери называли тебя жалким, но я, девчонка, спорила с ними. Ты вовсе не жалок, Манехиро. Даже сейчас. Сейчас, возможно, ты даже опаснее, чем когда-либо. Меня восхищает это…

Пухлые губы призывно приоткрылись. Аяшике наклонился к ней…

Биру, вопя на весь лес, выскочил и потянул Аяшике на себя прежде, чем Маття успела толкнуть того в пропасть.

Что-то хрустнуло, когда туша Аяшике подмяла Биру, но он отогнал боль и высвободился. В руке Матти сиял в лунном свете длинный нож. Биру успел выпрыгнуть перед Аяшике и заслониться предплечьем, по которому прошла волна жара. Плевать, что там с рукой, хотя возможно, ее больше нет, – Биру бросился к Матте и попытался боднуть, как баран, но она отпрыгнула и скрылась в чаще.

Его крик наверняка разбудил всех обитателей леса. Шогу не дадут ей сбежать!

– Ты цел?

– Твоя рука! – выдавил Аяшике, и Биру поджал окровавленное предплечье к животу, заставляя себя не смотреть на рану.

Со стороны лагеря уже доносились голоса, но в них вдруг вплелся новый звук – громкое ржание коней. Маття собиралась бежать на одном из них! Но любая лошадь сломает ноги, если будет прорываться через такой дремучий лес. Единственная возможность – пронестись через лагерь: его разбили рядом с тропой.

Биру выскочил к лагерю и с облегчением увидел проснувшихся Шогу. Лошадиное ржание и перестук копыт были уже совсем рядом. Соба загораживал тропу с нагинатой – лучшим оружием против всадника.

– Это Маття! – закричал Биру. – Она убегает!

Соба изумленно уставился на него, но в следующий миг дернулся, обмяк и свалился на землю, выронив нагинату. Окрик Хицу оборвался – он тоже осел на колени, словно его подкосил невидимый меч. Биру не видел ни стрел, ни врагов: что-то заставляло Шогу падать одного за другим. Танэтомо вертел головой, бесполезно дергая тетиву с наложенной стрелой. И только когда что-то просвистело у уха Биру, стало понятно, откуда исходит опасность. Припав к земле, здоровой рукой он нащупал в траве крошечный дротик. Трубкой, из которой выдували такие ядовитые дротики, пользовались шиноби и куноити. А куноити среди Шогу была только одна.

Биру попытался высмотреть Хоку. Стук копыт раздался совсем близко: появилась Маття верхом на коне. Седла не было, и Маття, вцепившись в гриву, изо всех сил прижималась бедрами к тощим конским бокам. Просвистела стрела Танэтомо, но мимо: мгновение назад его настиг дротик.

Все пропало. Хока слишком быстра, и некому остановить Маттю…

Едва Биру подумал об этом, как ржание лошади превратилось в визг. Время споткнулось и замедлилось. К всаднице выскочил Ринго. Меч рассек круп, и конь завалился на передние ноги. Маття спрыгнула – и тут же Ринго, увернувшись от дротика, схватил ее и ударил по лицу. Она отбивалась голыми руками, пыталась добраться ногтями до глаз. Ринго мог бы легко все закончить, ведь не отпустил меча, однако он понимал: если убить дочь Нагары, Хицу – если тот еще жив! – ответит за это своей головой.

Биру бросился к ним, чувствуя, как расползается на предплечье плоть, а ноги слабеют с каждым шагом. Он успел порадоваться, что не схлопотал дротик, но тут к Матте устремилась тень – быстрая, как ни один из Шогу…

– Ринго, Хока сзади!

Гнев не успел сойти с лица Ринго, когда его голова покатилась по земле. Биру упал на колени – ужас был так силен, что тело отказывалось повиноваться. Долго Маття и Хока пытались отцепить руку Ринго, будто тело упрямого мертвеца все еще силилось закончить начатое. Наконец пальцы разжались. Окровавленная Маття подобрала меч Ринго и нацелила его в лицо Биру.

– Сиди смирно, большая обезьяна, – Маття сплюнула кровь, стекающую из разбитого носа в рот, – если хочешь жить!

И он сидел, один среди тел своих друзей, глядя, как Хока подводит к Матте другого коня, как Маття взбирается на него, и теперь уже меч в руках Хоки. «Я за тобой» – то ли услышал, то ли вообразил он голос куноити, и Маття погнала коня прочь. Они остались вдвоем, никчемный буракади и про́клятая женщина. Он заметил, что на ее лице, которое ненависть превратила в маску хання, больше нет повязки.

– Почему? – спросил Биру, но Хока мотнула головой – не расскажет. Не даст ему этой милости…

Внезапно ее тело выгнулось дугой, а затем кто-то толкнул ее в спину, и Хока упала, выронив меч. Биру подмял ее, слабо стонущую, под себя.

Все же он был не один все это время. Над ними стояла, сжимая окровавленный метательный нож, трясущаяся Игураси.

«Я точно в аду…»

Когда Биру связал Хоке руки и ноги, силы оставили его. Игураси говорила что-то, перевязывая рану на руке, но Биру ее не слушал. Немеющие губы пытались втолковать: не нужно о нем заботиться, нужно, как бы ни было больно, узнать, выжил ли хоть кто-то из Шогу.

Близился рассвет. Появился Аяшике и влил в рот Биру саке. Глотку обожгло, но Биру ощутил, как разум возвращается, а с ним – адская боль в руке, от которой Маття отсекла приличный кусок мяса. При виде мертвого коня, головы Ринго и тел Шогу его вывернуло наизнанку.

– Кто остался жив? – прохрипел Биру, выкашляв рвоту.

Аяшике подскочил к Хицу и попытался растормошить. Тело моталось в его хватке, как тряпка. Аяшике приложил два пальца к шее Хицу, застыл и вскричал:

– Он жив!

Фоэ, который всю битву отсиживался в стороне, обошел подстреленных, и оказалось, что они дышат, – но сколько времени им отведено?

– Что ты с ними сделала? Чем отравила? – зарычал Аяшике, пнув Хоку в бедро. Ее рану Игураси тоже перевязала как могла. Хока доживала последние часы: вряд ли Дзие, если очнется, согласится исцелить предательницу. А если не очнется, Биру приговорит Хоку сам. Но Хока лишь озиралась безумными глазами, и ни слова не вылетело из уродливого рта. Оставалось только гадать, поставит ли эта ночь точку в истории Шогу. Аяшике принес голову Ринго к телу, за что Биру был ему безмерно благодарен: сам бы он не смог.

Хицу зашевелился, когда все уже забылись тревожной дремой. Аяшике дал ему воды, а потом начали просыпаться и остальные. Слабые, похожие на последних пьяниц, они долго не могли заговорить. Но первым делом Дзие приблизился к Хоке. Ее лицо было белым, как зимнее небо, но она еще была жива.

– Нет! – крикнул Фоэ. – Не трать на нее силы! Она предала нас!

– Делай, Дзие, – приказал Хицу. – Мертвая она ничего не расскажет. Но сначала помоги Биру.

Еще один мучительно долгий час Дзие исцелял рану Биру – рука останется уродливой до конца его дней – и приводил Хоку в сознание. Хицу медлил с расспросами, оттягивал миг, когда придется услышать ужасную правду.

– Я смочила дротики водой от снега Ямаубы, – громко сказала Хока, словно ей наскучило ждать. – Чтобы обездвижить. Никто не собирался вас убивать.

– А что ты собиралась сделать? – спросил Хицу.

– Помочь госпоже бежать. Она просила не убивать вас. Все должно было быть иначе.

– Просила не убивать? – вскричал Аяшике. – Если бы не Биру, твоя госпожа скинула бы меня с обрыва!

– Если бы Манехиро сгинул, мы вернулись бы в Одэ…

– Ты убила Ринго! – закричал Хицу. – Ты предала меня!

– Ты мне не господин! Маття нашла меня, Маття пожалела, Маття обучила всему. Я стала Шогу только потому, что она мне приказала. Мне плевать на твоего Дракона, свое желание я уже исполнила. Но я пошла за своей госпожой, когда она пошла за тобой…

– Теперь Маття расскажет обо всем Нагаре! Ты начала войну, Хока!

– Ха-ха-ха! Думаешь, Нагара не знает о вашей маленькой тайне?

Хока хохотала, как безумная, но смотрела не на Хицу, а на испуганного Фоэ. Хицу поймал этот взгляд и, прежде чем остальные успели что-то понять, схватил Хоку и ударил затылком о ствол дерева, к которому она была привязана.

– Хицу! Нет! – взревел Соба, но все было кончено. Голова Хоки свесилась на грудь, обмякло на веревках тело, а из-за клыков выпал покрытый кровавой слюной язык. Казалось, Хицу надел уродливую маску Хоки: демон ярости завладел его лицом.

– Хицу! – пытался дозваться Соба, но Хицу оттолкнул его и прыгнул к Фоэ:

– Что она тебе рассказала?!

– Я… Я…

– Клянусь Гарканом и всеми богами, если ты не ответишь… Здесь больше нет предателей… Говори! Что она тебе рассказала?!

– Все! – Фоэ упал на колени, подняв сложенные в мольбе руки. – Она рассказала мне еще в Храме! Об Укири, о ее союзниках!..

– И ты передал это Нагаре?

– Нагара – мой господин… Маття – его дочь… – рывками выбивалась из Фоэ несвязная речь. – Все уже началось, поэтому она так хотела вернуться. А я всего лишь слуга… Как я мог ослушаться?

– Убейте его! Нет, убью сам! – закричал Хицу, но Дзие и Танэтомо вцепились в его руки, с трудом удерживая на месте. Перед ними встал Соба. Монах протянул руку и положил ладонь на лоб Хицу.

– Если убьешь Фоэ, Нагара об этом узнает, и ты потеряешь все, – произнес Соба, когда огни в глазах Хицу начали потухать. – На то, чтобы собрать войско, нужны месяцы. Мы успеем найти Дракона.

– Спасибо, буракади, – пробормотал Аяшике.

– Зачем ты вообще за ней поплелся?

– А как ей отказать? С тех пор как кицунэ… э… одарила меня благами, меня не покидают мысли всякие…

– Не пей больше с красивыми женщинами, – вздохнул Биру. – У нас, моряков, есть поверье: баба на борту – быть беде.

– Баба где угодно – быть беде! – хихикнул Аяшике, но, подумав, добавил: – Впрочем, женщины лишь пытаются исправить то, что наворотили мы. Как могут.

Впереди, держа за руку Иноуэ, шла Игураси. Вот кто пострадал больше остальных, не считая бедняги Ринго: те, кого Игураси считала подругами, на кого пыталась равняться, едва не уничтожили дело Шогу.

– Слушай, – прошептал Биру, не в силах больше нести в сердце эту тяжесть, – ты не знаешь, почему еще до всего этого она была такая… колючая? Повторяла, что ей больно, злилась на меня, на Хицу, не хотела дальше идти. Может быть… она была в сговоре с Маттей и Хокой?

Мучительно было озвучивать подозрения. Меньше всего он хотел бы узнать, что Игураси тоже что-то замышляет. Но Аяшике вскинул брови – какое дело буракади до его слуги? – и ответил:

– Так это каждый месяц такое, буракади. Кровь у женщин, слыхал о таком? У Игу всегда сносит крышу.

– Что?

Биру застыл как вкопанный. Он столько гадал, что могло случиться с Игураси, но эта мысль его не посещала. И как легко и бессовестно Аяшике ему об этом сообщил!

– Видел бы ты свое лицо! – загоготал Аяшике. – Что, у вас в Буракади-О такого не бывает? Или ты не знаешь? Дикий народ рыбоглазый! О, курова, курова!

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Некоторые кланы Земли Гаркана позволяют женщинам наравне с мужчинами служить господину и участвовать в исконно мужских делах. Вряд ли женщине позволят занять место даймё, однако жена самурая должна быть готова заменить мужа в случае его смерти. Девочек из благородных родов наравне с мальчиками обучают пути нагинаты и стрельбе из лука, наставляют сохранять хладнокровие и решимость. В случае позора или поражения женщина, как и ее муж, должна забрать свою жизнь, перерезав горло или вонзив нож в сердце.

И хотя я уверен, что для любого бракадийца все это звучит дико, я не могу не восхищаться женщинами Богоспасаемого Острова, которых встретил на своем пути…»