Это хайку сложил Кадзуро в первое и последнее паломничество к священному вулкану Аги. Поэзия давалась ему легко, но сочиненным он никогда не хвалился. Манехиро и складывал, и запоминал хайку паршиво, но стихи друга оставались в памяти.

Мог ли он подумать, что ему придется вернуться к склонам Аги, но теперь подобраться к самому его подножию, а не любоваться со стороны? Что Кадзуро будет мертв и уже не сложит никаких хайку, а сопровождать Манехиро станет его вдова – и зачем? Чтобы исцелить от позорного недуга!

Нет, и представить не мог. Но как бы то ни было, Манехиро и Юки стояли перед Вратами, открывающими путь в самый заповедный лоскут Изнанки. Врата располагались неподалеку от тихой деревеньки в скалах, которую населяло десятка три странных людей, пребывавших в блаженном полусне. Появление отряда со знаками сёгуна нисколько их не потревожило. Самураи хотели было наказать их за непочтительность, но Сэко вовремя остановила расправу:

– Они слишком долго живут рядом с Изнанкой, – объяснила она, – и уже не такие, как мы.

Сэко не была человеком, хотя мало кто в отряде об этом знал. Уже много лет она служила проводником в Изнанку для Райко и его приближенных – в благодарность за какую-то милость, оказанную прадедом сёгуна. На самом же деле эта пухлая женщина с темной кожей, выпуклыми желтоватыми глазами и огромным ртом была именно тем, кого напоминала, – каппой, водяным ёкаем. В истинном обличье она предпочитала нежиться в пруду, который за старания ей отдал Райко, и подпевать ночным жабам.

В горной деревне мир был похож на сон: покрытые яркой зеленью скалы плавали в тумане и напоминали острова в море. Манехиро вертел головой, дивясь красоте. Юки, по-прежнему покрытая печатями, тоже не сдерживала восторга, указывая то на одну «летучую» скалу, то на другую.

– Я бы здесь еще осталась, – вздохнула Юки, стоя перед Вратами. – Как будто небо рухнуло на землю! Да, Манехиро?

– Да, госпожа, – пробубнил Манехиро, глядя на смутные очертания горы, укутанной в тяжелые облака. Вулкан Аги внушал ему ужас. Он с радостью остался бы в этой деревне среди полусонных призраков до конца своих дней.

Манехиро, исходивший с сёгуном весь Остров вдоль и поперек, никогда не видел ничего подобного Изнанке. Вряд ли диковинные птицы – яркие, как самоцветы, и крикливые – дадут им уснуть на привалах. Впрочем, Манехиро уже давно забыл, что такое крепкий сон, – ночи напролет он варился в соку мрачных мыслей, которые мучили его и сейчас. Зачем с ним отправили целый отряд, дали ценного следопыта, приказали нарушить покой самого могущественного существа в мире? Манехиро опозорил сёгуна перед всеми союзниками и врагами – и это не считая других неудач, которыми были богаты тридцать три года его жизни… А главное – зачем Райко послал с ним еще и Юки?

Та не выглядела обремененной заданием. В роду Манасунэ женщинам позволялось многое, потому-то ее, веселую, легкую, способную вести с любым мужчиной беседу на равных, недолюбливали в Одэ. Манехиро был уверен, что после смерти мужа ее отправят к брату, свирепому и свободолюбивому Датэ, чтобы не мозолила глаза наложницам Кадзуро – матерям остальных его детей. Но Райко рассудил иначе и оставил Юки и ее сына при себе, позволив вести себя так, как привычно.

Из тринадцати самураев только трое были из Одэ. Остальные приехали из провинции Манасунэ, они же охраняли госпожу при дворе, и поэтому сейчас сидели вокруг Юки, слушали ее шутки, смеялись так громко, как никто никогда не смеялся в столице, а она не испытывала ни капли стыда – знала, конечно, что теперь роскошные тряпки не скрывают даров, какими наделили ее боги при рождении. Любая знатная горожанка, включая жену Манехиро, скорее умерла бы, чем позволила себе показаться мужчинам, не начернив зубов. Юки наслаждалась этим, как птица свободой, и улыбалась широко.

Утром Манехиро отошел от лагеря, чтобы перевязать руку, – обрубок на месте среднего пальца заживал медленно. Убирать кровь, наносить мазь и накладывать новую повязку левой рукой было непросто, и он не хотел, чтобы кто-то увидел его неуклюжие старания. Но внезапно Юки нарушила его уединение и потянулась, чтобы взять баночку с мазью.

– Не стоит, госпожа, – прохрипел Манехиро, делая шаг назад.

– Ты не слуга мне, чтобы говорить со мной на языке господ. Мы не в Одэ. В твоих устах он звучит унизительно!

– Я не хочу позорить вас. Что, если они увидят?

– Ох, Хиро, каким же трусливым ты стал! – рассмеялась она. – Этим людям я доверяю свою жизнь. Они не будут следить за нами, если я прикажу. Дай руку.

Он подчинился и стал смотреть, как белые пальцы касаются его уродливой, покрытой мозолями лапищи. С таким же недоумением он наблюдал бы, как райская птица – из тех, что пели в кронах, – спустилась бы к свинье, вывалявшейся в грязи.

Многие годы назад Юки впервые прикоснулась к нему так, и не только к рукам. Тогда в нем не было еще стыда, боли и отвращения, но сразу после они пустили первые тонкие корни. И прорастали все глубже с каждой ночью, что вероломный слуга проводил с женой господина.

– Я знаю, что тебя терзает все эти дни, – сказала Юки, накладывая мазь. – Райко-сама поступил правильно. Если бы не я, ты бы закончил начатое. Мой упрямый глупый Хиро, тебе нужен надсмотрщик. Тот, кто по одним твоим глазам поймет, что у тебя на уме.

– Как плохо ты обо мне думаешь, – усмехнулся Манехиро. – Я не ослушался бы приказа сёгуна.

– Ой ли? – Лукавый взгляд пронзил его, как стрела. – Хотя бы мне не ври.

Она втирала мазь в швы на обрубке дольше, чем он – все предыдущие разы, но Манехиро вдруг поймал себя на мысли, что желал бы потерять и остальные пальцы, только бы это не заканчивалось. Преступность происходящего и нега слились в вязкую, приятную тяжесть, разлившуюся от руки по всему телу.

– Я знаю, потому что хотела сделать то же, что и ты, когда Кадзуро погиб, – тихо продолжила Юки. – Но, как и тебе, сёгун не позволил мне этого, хотя брат разрешил. Райко сказал, что я нужна Исицунэ, а забрать с собой наследника он бы не позволил. Да и я бы не смогла…

– Но почему? – вырвалось у Манехиро. Она сама попросила честности – а ему уже нечего терять. – О, я пожалею об этих словах. Ведь Кадзуро не был тебе хорошим мужем. Если бы ты была моей женой, мне никогда и в голову бы не пришло взять наложниц!

– Я не могла дать ему больше сыновей.

Манехиро тряхнул головой, отгоняя и ее разумный довод, и ненавистную мысль о том, что все могло сложиться иначе… Одиннадцать лет назад Манехиро навестил Манасунэ Датэ и первым познакомился с его сестрой. Неожиданно в Вепре вспыхнуло то, что, как ему казалось, он мог испытывать только к Кадзуро. Но в утро, когда Манехиро собирался идти к Датэ, чтобы просить руки его сестры, приехал и Кадзуро. Красота и вольный дух Юки пленили его, как и Манехиро, и он сделал то, что делал всегда: взял свое без раздумий. Кадзуро обеспечил отцу союзника с опытным войском, а себе – развлечение, о котором забыл уже через пару лет. Все эти годы Манехиро думал, что мог опередить его, но неизбежно признавался: он струсил прежде, чем Кадзуро забрал у него Юки. Он решил, что недостаточно хорош для такой женщины, и поплатился за робость.

– Как ты знаешь, я тоже многое себе позволяла. – Юки отвела взгляд. – Но лишь потому, что он разрешал мне это. Я любила его, Хиро. – «Как и я». – Я служила как могла. Пусть недостаточно хорошо. Когда его не стало и Райко отговорил меня расставаться с жизнью, я решила, что продолжу служить, и в этом теперь мой смысл.

Она оказалась сильнее его. Манехиро тоже уговаривал себя, но «недуг» победил. А она – смогла… На ресницах Юки блеснули слезы, но в глазах горел знакомый огонь, огнем жег и ее голос:

– Я сделаю все, чтобы помочь тебе! Я хочу, чтобы ты вернулся – ты, отважный, сильный Хиро! Ты нужен мне, Исицунэ, Райко, всем нам. Поэтому я и уговорила сёгуна отправить меня с тобой. А если Шаэ Рю будет милостив, я попрошу, чтобы он передал Кадзуро мои извинения. Прежде чем Кадзуро найдет новое воплощение, он узнает, что я старалась, что до самого конца служила его памяти!

– Это достойное желание, – искренне ответил Манехиро. – Я тоже хотел бы… я думал, что если умру, сумею сказать ему…

– Мы не встретим его там. Он погиб, а мы – нет. Раз не погибли одновременно, значит, на какое-то время наши пути разойдутся.

– Я знаю. Но я думал…

– Мы теперь оба будем жить ради него! – горячо перебила Юки. – И ради Райко, который закончит этот ужас. И для этого мне нужен ты, Хиро!

Он не успел понять, что она делает, не успел остановить: губы Юки запечатали слова в его устах. Манехиро ощутил, как она с усилием открывает его рот, проталкивает язык… Это извращение привезли с собой буракади, к обычаям которых Юки питала слабость, и за него в Одэ и других крупных городах можно было лишиться головы: гирадийцам не пристало целоваться так. Но Манехиро не знал ничего слаще таких поцелуев с ней. Ее своеволие, в котором они были так схожи с Кадзуро, сводило с ума, лишало разума и чести. Да, за блаженством придет стыд и снова будет требовать, чтобы Манехиро отказался от права быть живым. Но миг превратился в вечность…

– А как же твое служение? – спросил он, когда вечность закончилась.

– Я ведь еще не извинилась, – серьезно ответила Юки, и Манехиро не смог сдержать смеха. В этом была вся Юки – любимица удачи и лукавая разбойница, которой не повезло родиться в теле высокородной особы. Кадзуро был таким же. И в любви к ним обоим Манехиро сгорал, как мотылек, летящий на огонь.

Изнанка начала играть с ними. Поначалу Манехиро думал, что дело в разуме, помутненном краткой близостью с Юки. Больше они наедине не оставались, но стоило лишь вспомнить ее прикосновения, как в голове растекался теплый туман. Тяжесть, сопровождавшая его долгие годы, уступила беззаботности – он позабыл даже о желании смерти…

Но потом Манехиро заметил, что остальные члены отряда, не считая каппы, выглядят растерянными: каждый слышит и видит что-то свое, хотя горы остаются безлюдны.

– Там был мой сын, – прохрипел один из самураев, смахивая слезы. – Он давным-давно погиб на моих глазах… Он был там, в тех скалах!

– Нет, там была лошадь, – возразил другой. – Белая худая лошадь с кровавым глазом, она только что ушла за тот камень!

– Никого там нет! – громко проквакала Сэко. Одним прыжком она оказалась на камне, замахала руками с перепонками между пальцев и сказала: – Не пытайтесь понять! Не следуйте за ними! Изнанка изучает ваши души. Позвольте ей это – она здесь хозяйка! Но если вздумаете с ней бороться, она вышвырнет вас, как нерадивых гостей!

Вулкан Аги темнел вдалеке, но уже ближе, чем когда они ступили на земли Дракона. Манехиро сам не знал, хочет ли достичь жерла или идти как можно дольше бок о бок с Юки, отчаянно хватаясь за радость, которую она подарила. И как назло, им больше не доводилось оставаться вдвоем: Сэко приказала держаться вместе, чтобы призраки Изнанки не свели отряд с тропы.

Когда пришло время спуститься со скал в темную дикую долину, где среди деревьев клубился мрак, а с ветвей свисали длинные косы мхов, Манехиро понял, что и его разум сдался. У тропы появлялись люди, которых он не мог встретить здесь – как и где-либо еще. Отец, первенец Игураси, мать, которую он не знал, товарищи, павшие в Бойне; мелькнул и Кадзуро, поманивший к себе с игривой ухмылкой. Отделаться от последнего оказалось особенно сложно: Манехиро пришлось сильно надавить на обрубок, чтобы боль привела в чувство.

– Не смотрите туда, Манехиро-сан, – пробулькала Сэко, заметив его замешательство. – Не смотрите…

Он стал глядеть себе под ноги и так шел целую вечность, пока крик какой-то птицы – уже не райское пение, а гортанный вопль – не заставил поднять голову. Манехиро пропустил всех перед собой, не в силах двинуться с места, а новый призрак все не исчезал и казался более настоящим, чем отряд самураев. Манехиро подался навстречу – от человека его отделяло шагов десять. Тот не исчез.

Высокий, как ни один гирадиец или укириец, как сам Манехиро, и такой же крупный. Правда, вместо крепких мышц под кожей его был жир, но видно было, что не так давно человек был еще толще. В густых волосах, собранных в неопрятный хвост, и в щетине блестела седина. На правой руке не хватало среднего пальца…

Манехиро медленно приближался к собственному призраку. Пусть он давно не видел своего отражения, сомнений не было – он видел себя постаревшего, оплывшего, лишившегося силы. Казалось, кто-то вывернул его наизнанку, спрятав красоту тела и выставив уродство души. Так он, должно быть, выглядел в глазах Гаркана и всех богов, пока глаза людей обманывались внешностью. Несмотря на отвращение, Манехиро захотел спросить у себя: куда ему идти? Стоит ли продолжать этот путь или там, дальше, ждут лишь невыносимые страдания и новые унижения? Что делать с Юки?..

Аяшике вздрогнул.

Сон, который он смотрел из головы Манехиро, помутнел. Он ощутил, как ноги лишились опоры, словно его заставили подпрыгнуть на месте, и снова обнаружил себя в Изнанке в долине, только на сей раз осознавая, что он – Аяшике, а не Манехиро.

Но когда к нему вернулись зрение и ощущение тела, он понял, что к нему медленно приближается человек. Высокий, как ни один гирадиец или укириец, как он сам, и такой же крупный. Правда, вместо жира под его кожей катались крепкие мышцы. Густые волосы, собранные в тугой узел, и бородка были черны, как ночь. Под повязкой на правой руке недоставало среднего пальца.

Ему не нужно было гадать, кто перед ним.

Манехиро подходил к нему так долго, что казалось, их разделяет не десяток шагов, а огромное поле. Лес исчез, зашелестели травы. Пустошь Гифухары, понял он, – та самая, на которой погиб Кадзуро, а вместе с ним – часть души самого Манехиро. Чем ближе становился к Аяшике самурай, тем сильнее менялось его лицо: растерянность сменялась узнаванием, отвращением и гневом. Наконец призраки оказались один напротив другого. Аяшике заметил, что в правой руке самурая появился лук со стрелой.

– Кто ты? – прорычал Манехиро голосом Аяшике.

– Я… Ты и так знаешь, Манехиро-сан! – Аяшике торопливо поклонился, хоть и знал, что сам бы не купился на притворную вежливость. Ноздри Манехиро раздулись в гневе.

Он вскинул руку, указывая на Аяшике, и проревел:

– Это не мое тело!

Аяшике промолчал; молчание подогрело в Манехиро ярость. Он не сводил взгляда и кривил губы, ожидая, когда что-нибудь выдаст «призрака», но лишь убеждался в том, что видит себя.

– Ты не я! Нет! – снова закричал он, вскинул лук и наложил стрелу на тетиву.

Аяшике заметил, что лук Манехиро держал в правой, а тетиву оттягивал левой, здоровой рукой. Нет, он не умел стрелять с обеих рук: Райко знал это, и потому лишил его лишь одного, правого среднего пальца. Но чтобы убить человека с такого расстояния, не нужен опыт.

Аяшике упал перед Манехиро на колени, трясясь. Во многом хотелось признаться: он виноват, но в то же время – нет. Он сам не любит это немощное тело и хотел бы вернуть прежнее, с его силой и славой, но не знает как. Он жаждет вспомнить прошлое и в то же время боится… И он молит о том, чтобы Манехиро не отпускал тетиву, потому что так же, как Манехиро хочет смерти, Аяшике хочет жить.

– Зачем мне жить, если я превращусь в такое ничтожество?

Поразила внезапная мысль: что, если он убьет сам себя и никогда не превратится из Манехиро в Аяшике? Вдруг не будет этих десяти лет, дней простого, непонятного самураю счастья? Не станет работы в Оцу, саке и обжорства, беззаботных часов в онсэне, закатов на морском берегу у грота и тихой радости оттого, что жив?

– Постой! – закричал Аяшике. Острие стрелы смотрело ему между глаз. – Ты прав. Я ничтожество. Но все же это тело – твое. И я помогаю тебе все исправить!

– Ты? Исправить? – голос Манехиро дрожал от гнева. – Ты сам-то понимаешь, что несешь?

– Лучше тебя! – Аяшике поднялся на ноги. Страх исчез. – Я знаю, куда приведет тебя твоя боль. И теперь я помогаю Хицу.

– Кто такой Хицу?

Аяшике вдруг понял, что не помнит настоящего имени Хицу – того, что дала ему мать. Но разговору, казалось, и не требовались слова. Едва образ Хицу возник в голове Аяшике – так и Манехиро догадался, о ком идет речь, и его сошедшиеся на переносице брови немного расслабились.

– Ты должен ему помочь, если в тебе осталась хоть капля чести, – говорил Аяшике, чувствуя, что становится хозяином положения. – Может, хотя бы так мы исправим то, что натворили.

– Что ему нужно?

– Перестань бороться со мной, а я не буду больше отбиваться от тебя. Верни мне память.

Он явственно ощущал сомнение самурая, потому что и сам желал бы оставить все как есть и отдаться ничтожной, но приятной судьбе. Поле померкло, как до того лес, и сложно было понять, где они теперь находятся, – казалось, в этой пустоте не было ничего, кроме Манехиро и Аяшике. Наконец Манехиро принял решение. Аяшике почувствовал это еще до того, как самурай отдал ему лук.

– Хорошо, – сказал он, с силой сжимая все четыре пальца Аяшике на рукояти. – Если ты делаешь это ради Исицунэ, я помогу тебе.

– Это твое тело, болван, – отозвался Аяшике. – Ты помогаешь себе.

Аяшике проснулся.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Изнанка кишит не только ёкаями, но и призраками. Иногда эти призраки находят путь в мир людей. Горе тому, кто встретит ёкая бесхитростно; горе тому, кто встретит призрака, не зная самого себя…»