– А потом этот болван проснулся и понял, что ушей у него больше нет! Потому что настоятель покрыл все его тело печатями, а на уши не осталось туши. Решили – и так сойдет! Сошло! Ёкай забрал все, на чем не было печати! А знаешь, что еще забрал?

– Его стручок?

– И задницу!

Это была самая глупая история из всех, что Аяшике слышал, но она заставила его кататься по траве и зажимать рот двумя руками, чтобы не разораться на всю Изнанку. Счастье переполняло его. Саке, прекрасное саке, почти такое же, какое он преподносил тэнгу, растопило раздражение и усталость. А Кохэко и самую трагичную историю мог рассказать так, что сам Дзие прыснул бы в кулак.

Они сидели под стеной, невдалеке шумели сосновые кроны. Кохэко долго вел Аяшике через весь Храм, который оказался таким огромным, что в нем легко можно было бы и конницу разместить. В заброшенном саду монашек раздвинул заросли и по лазу, похожему на лисью нору, вывел наружу, к тайнику. Там были подушки – неслыханная роскошь для зада Аяшике, привыкшего сидеть на голом камне, – навес из листьев, скрывающий от посторонних глаз, и… саке!

Юноша хохотал, щебетал и наливал чашку за чашкой, но при этом следил, чтобы Аяшике не напился как свинья. А тому и нужно было немного: он успел отвыкнуть от саке и уговаривал себя быть с чашечками осторожнее.

– Ох, Кохэко, чтоб тебя, – простонал он, утирая слезы с колючих щек. – Как ты тут выживаешь с этими занудами?

– Краду гостей Храма, пью с ними и отдыхаю духом и телом. Но ты – особенный. С другими я так не смеюсь, – ласково улыбнулся Кохэко.

Красивым людям лесть дается легко, но юный монах, кажется, и впрямь наслаждался беседой. Аяшике же ловил себя на том, что, когда не смеется, засматривается на тонкие черты, на изящные руки, даже на огромные уши Кохэко, и что-то начинает робко шевелиться в животе… Наверняка монашек собирается обворожить Аяшике, а потом вытрясти деньги. Правда, обычно так поступали красивые мальчики с толстыми уродливыми монахами, а не наоборот, но на то она и Изнанка, чтобы переворачивать условности с ног на голову.

Тонкие пальчики Кохэко держали чашечку для саке так, словно она была хрупче крыла бабочки. Аяшике представил в этих пальчиках некий другой предмет и нашел, что картина выходит безобразной. Если Кохэко решится положить свою ладошку туда, где Аяшике ее представлял, их дружба будет безнадежно испорчена… Аяшике тяжело вздохнул. Стало до слез жаль себя. За десять лет он так и не избавился от необъяснимого отвращения, которое вызывали любые намеки на близость. Его тело жаждало ласки, но Демон делал все – нагонял муравьев, доводил до тошноты, кружил голову, – чтобы Аяшике забыл о желаниях, и никакие травы, растирания, заговоры знахарей и молитвы в храмах не помогли.

Но Кохэко лишь подавал саке, сидел, широко расставив ноги, как это делала Игураси, притворяясь мальчишкой, и не собирался никого соблазнять. Может, это каннуси послал его, чтобы проверить силу воли Аяшике? А потом доложить Хицу, что Аяшике вместо медитаций предается пьянству и разврату? Но если так – пошел он в задницу! И там пусть ловит свои воображаемые камни!

– Кохэко, скажи, зачем ты здесь?

– Как и все: ради служения.

– Не ври. Ты не такой, как остальные. И не потому, что пьешь и шутишь, не потому, что… – «Так потрясающе красив». – …молод. Я, может, бессилен и нелеп, но не глуп. И вижу, что тебе здесь не место.

– Очень жаль, что тебе кажется, будто я не на своем месте. Признаюсь, Храм не сразу меня принял, и завоевать доверие было непросто. Но я должен служить! – Глаза Кохэко вспыхнули. – И если Гаркан и все боги будут милостивы, они помогут мне совершить то, что от меня, ничтожного, требуется. Наверное… – Он свесил голову, словно сам себя огорчил этими словами. Стоило двум заложникам Храма, прекрасному и безобразному, примолкнуть, как громогласно застрекотали цикады. Но затем Кохэко встряхнулся, вспомнил, что по-прежнему держит полную чашечку, и протянул гостю: – По последней?

Расстались они под утро, через двенадцать чашек. Аяшике притворно посидел перед невидимыми камнями. Саке согревал изнутри, а в голове было пусто, как и в саду; он даже впервые поймал себя на том, что наслаждается одиночеством. Между Аяшике и Кохэко так ничего и не произошло.

Когда солнце висело уже высоко над холмами, заснувшего Аяшике толкнули в плечо. Он неловко поднялся и едва не завалился на Собу.

– О том, как прошла медитация, можно не спрашивать? – ухмыльнулся Соба. Аяшике сделал шаг назад, чтобы до монаха не донесся запах саке, и не стал кривить душой:

– Мне нечего тебе рассказать. Каждую ночь одно и то же.

Соба хмыкнул. Аяшике почему-то впервые подумал о том, как сильно – даже сильнее, чем Кохэко, – Соба отличается от остальных монахов: не стремится к ним присоединиться в молитве, да и те обходят его стороной. Иногда Аяшике чудились на их лицах пренебрежительные усмешки. Шогу так и не рассказали, с чего Собу зовут монахом: тот владел нагинатой, пил саке, шутил сальные шутки и разве что пел сутры и умничал. Кажется, в то, что слежка за невидимыми камнями может разбудить Манехиро, Соба тоже не верил. Наверняка он и пьяненькие глазки Аяшике заметил, и запах саке почуял, но почему-то не собирался упрекать.

– Соба-сенсей, – осторожно сказал Аяшике, – может, ты знаешь, отчего все тут так боятся этого камня?

– Почем мне знать?

– Ну… ты монах, как и они. Или нет?

Соба не ответил, лишь свел кустистые брови к переносице.

– Ты все знаешь. Расскажи.

– Это Тунучи-Тунака-Шино, Камень, Источающий Аромат Смерти. Говорят, в нем уже сорок лет заключен демон, который убивает любого коснувшегося. Монахи притащили камень сюда, чтобы спасти невинные жизни. Он губил все: птиц, насекомых, змей, зверей, а растения вокруг него жухли. Говорят, однажды он расколется, и это будет означать конец времен.

Новость помогла протрезветь. Значит, «голос» камня не чудился. И не появись Кохэко, эта ночь стала бы последней. Аяшике передернул плечами:

– Пойду спать. Может, сегодня у меня что-то получится…

– Я буду молиться за твой успех, – пробормотал Соба, неприязненно оглядывая двор Храма.

Удивленный, что удалось так легко избавиться от Собы и не получить нравоучений, Аяшике заспешил в гостевой дом. По пути он заметил Хицу, за которым неуклюже семенила Игураси, словно ее ноги приклеились одна к другой. Семенила, будто вообразила себя богатой горожанкой, спешащей на прием… Пока Аяшике пялился на камень, убивающий все живое, она, видимо, тоже нашла себе дело. Вид хихикающей Игураси и сияющего Хицу раздосадовал Аяшике так же сильно, как изящные руки Кохэко. Он должен как можно скорее дать Хицу желаемое, распрощаться с безумцами Шогу и забрать с собой Игураси. Если, конечно, она захочет уйти вместе с ним.

* * *

Игураси уже давно не наливала чай: Аяшике, который не упускал случая нагрузить ее работой, справлялся сам, когда приглашал высоких особ Оцу. По обычаю именно хозяин должен был подготовить место и икебану, выбрать чай, свойства которого соответствовали бы беседе, и озаботиться прочими глупостями. О несуразности просьбы Хицу Игураси задумалась, лишь когда Маття и Хока принялись «приводить ее в порядок». Они прибрали ее короткие волосы, сетуя, что никакой прически из них не соорудить, набелили ей лицо и накрасили глаза и губы. Когда в руках Хоки блеснул нож, которым она собиралась сбрить Игураси брови, та едва не на коленях стала умолять не делать этого, но вмешалась Маття:

– Не нужно. Из обезьянки придворной не получится.

Любая другая бы обиделась, но Игураси выдохнула с облегчением и надела одолженное Маттей красно-серое кимоно, расшитое птицами и тучами. Чаепитие еще не началось, а Игураси уже молилась, чтобы оно поскорее закончилось. Маття, наверное, тоже чувствовала себя униженной, ведь была вынуждена делиться одеждами с «обезьянкой». Игураси все эти приготовления напомнили о годах с дзёро. С тех пор она и не думала когда-нибудь снова носить платья, укладывать длинные чистые волосы и наносить на лицо белила. Горести, которые она испытала в предыдущих трех жизнях, задушили зачатки женственности, оставили уродом без пола и будущего.

– А ты хорошенькая, – неожиданно заметила Маття, осматривая плоды их с Хокой трудов. Пьяный Аяшике тоже пару раз говорил, что Игураси стала бы красивой девушкой, не будь боги так жестоки, а та в ответ орала, что думает лишь об иредзуми, и начиналась перепалка.

Хицу уже ждал у дома настоятеля. Он сменил свои блеклые одежды на темно-синее кимоно и уложил волосы в гладкий узел. Однажды Игураси со Сладким И решили напугать пса мати-бугё, любившего их обоих до щенячьего визга. И надел деревянную маску тэнгу и подозвал пса. Тот обезумел от изумления: он знал запах и голос, но не узнавал лица, и то подбегал ближе, то снова отскакивал с воем. Глядя на Хицу, Игураси чувствовала себя тем псом. Они бесстыже пялились друг друга, пока Маття не шикнула на обоих и не заставила войти в домик.

Каннуси уже подготовился к их приходу, и все, что оставалось сделать гостям – выказать почтение и занять места в ожидании чашек. Когда требовалось хвалить каннуси, Маття пихала Игураси в плечо, чтобы та скорее кланялась, улыбалась или вторила остальным. Каннуси и впрямь, как полагается, делал все сам. Зачем Хицу взял ее на чаепитие вместо ближайших соратников, Собы или Дзие? Неужели хочет, чтобы она что-то рассказала? Может, как-то узнал о ее тайне – Храме Хоэмару?

Гости высоко оценили чай, икебану и то, как каннуси провел церемонию. Старик бесконечно долго рассказывал, что этот волшебный чай выращивают в Изнанке, оттого он так вкусен. Хицу и Маття, а затем и Игураси снова поблагодарили и выразили сомнение, что достойны испить этот чай. Каннуси начал заверять, что достойнее гостей в этом домике у него не было, но прозвучало это не очень-то искренне. Потом они целую вечность говорили о каких-то глупостях, а Игураси начала клевать носом. Хлынул дождь, в домике стало темно – то что нужно для полуденной дремы…

– …Мне любопытно, каннуси-сан: доходят ли сюда, в Изнанку, вести из мира людей?

Хицу чуть повысил голос, чтобы перебить стук капель по крыше.

– Доходят до тех, кто хочет их слышать. Но таковых здесь немного, – ответил настоятель. – Ёкаев людские дела лишь забавляют. А люди, которым Гаркан и все боги позволили здесь обосноваться, заняты делами духа.

– Тогда почему бы Изнанке не вернуть память Аяшике, если вам все равно? – спросил Хицу, и Игураси окончательно проснулась.

– Хицу-сан, что могу знать я, недостойный, о делах Изнанки? Вы попросили помощи Храма. Храм сделал то, что в его власти. Если Изнанка не хочет возвращать несчастному память, значит, на то есть причины. Я о них могу лишь догадываться. Но не принимайте эти домыслы за истину: не мне разгадывать тайны богов.

– Прошу вас.

– Раз память вашего друга забрали тэнгу – и сделали это в наказание, – то проще сдвинуть гору, чем уговорить их снять проклятие. Если тэнгу и Аяшике заключили сделку – тем хуже, ведь он не помнит условий. Проклятие ёкая может снять либо сам ёкай, либо ёкай более могущественный, либо сам Гаркан и все боги… Простите, я не хотел вас огорчить. – По тонкой усмешке, мелькнувшей на сморщенном лице настоятеля, было ясно, что именно этого он и добивался. – Но, быть может, Гаркан и все боги будут так впечатлены его успехами в медитации, что одарят воспоминаниями. Основатель нашего Храма однажды принял несчастного, у которого ёкай отнял две трети души. И тот получил свое спустя годы упорного служения.

– Годы? – резко переспросила Маття.

– Он медитировал на камнях пятьдесят восемь лет, пока не восстановил душу. Через месяц он скончался, но Гаркан принял его цельным. Это ли не чудо, Хицу-сан?

Глаза каннуси утонули в «грибных» наростах кожи, когда он улыбнулся, глядя, как каменеет лицо Хицу.

– Не так давно Изнанка поддерживала связь с миром людей, – заговорил Хицу. – Сам Дракон Шаэ Рю помогал тем, в ком видел добродетель, – например, сёгуну Райко, которого называл другом. А бог детей, Дзидзо, разделял свой Дар с достойными.

– Достойные и сейчас могут добиться милости, если их сердца чисты.

– Если между Гирадой и Укири снова начнется бойня, Изнанка тоже ее почувствует. Разве вы забыли, как в прошлую войну гибли храмы и горели леса…

– Кто разрушал эти храмы и жег леса, если не люди? Людям были дарованы разум и сердце, но превыше этого они ценили руку, способную держать меч и факел. Если живущим в Земле Гаркана суждено истребить друг друга, значит, такова божественная воля, которую нам не познать.

– Райко хотел остановить кровопролитие. Он не успел. Но Шаэ Рю поможет, если я, внук Райко, найду его и попрошу…

– Почему вы решили, что боги выбрали вас, чтобы принести в эти земли мир? Храм пустил Шогу как путников, но далеко не все его обитатели были с этим согласны. Ваша кровь здесь ничего не значит, тем более такая кровь. Ваш дед, как вы сами упомянули, творил на Земле Гаркана бесчинства. Ваш отец запятнал себя деяниями, о которых даже в Изнанке вспоминают с дрожью. Может быть, вы хотите искупить эти грехи; что ж, этот путь благороден. Но помогать вам, решившему, что избраны по праву рождения… Хицу-сан, так ли чисто ваше сердце перед богами? Вы готовы встретиться с Драконом, но готовы ли увидеть себя настоящего и показать своим друзьям?

Казалось, еще немного – и маска демона снова исказит его прекрасное лицо. Совсем недавно он вызвал пятерых самураев на поединок за меньшее оскорбление. Но нет: Хицу молчал, как ребенок, которого пристыдили при всех и который не может ответить на унижение.

– Простите меня, если я чем-то вас обидел. – Каннуси поднялся и поклонился со всей почтительностью, голос его источал мед. – Храм дает вам еще три ночи. Если Аяшике не добьется успеха, значит, Гаркан и все боги не хотят возвращения Манехиро. Постичь эту мудрость не дано ни мне, ни вам, ни кому-либо еще.

Беседа была окончена. Больше никто не произнес ни слова.

Пока они бежали под дождем обратно к гостевому дому, нарядные одежды вымокли до нитки, а белила на лице Игураси превратились в разводы. Хицу первым зашел в дом и скрылся в тени.

– Вот и все, – произнесла Маття без особой досады. – Теперь мы вернемся в Одэ, к Нагаре.

В голове Игураси стоял бессмысленный гул – то сливались воедино стук дождя, гром и чьи-то хлюпающие шаги снаружи. Она замерла, не потрудившись стянуть промокшие одежды. Изнанка не хочет помогать Шогу в их деле, бойня разгорится снова, а им с Аяшике придется хвататься за новую жизнь.

Она не заметила, как и откуда возник Хицу. Его лицо было единственным бледным пятном в мраке – лицо, с которого уже смыло следы недавнего разочарования.

– Старый сморчок! Он мог бы легко уговорить своих богов, но считает себя выше этого и варится в прежних обидах! Посмотрим, как он будет следить за невидимыми камнями, когда Храм будет пожирать огонь! – Злой хохот – единственное, за чем Хицу сейчас мог спрятаться. Узел на затылке давно растрепался, Хицу сорвал с волос веревочку и принялся расщеплять ее на ветхие нитки. И лишь когда Игураси нерешительно двинулась с места, он обернулся к ней: – Я хотел, чтобы ты посмотрела на этих людей. Никто не желает видеть того, что грядет, даже служители Изнанки. Мы должны помочь Аяшике вспомнить. Ты должна.

– Да что я для него… – Игураси замялась, а Хицу снова вспыхнул, и ей пришлось торопливо добавить то, о чем она тревожилась все эти дни: – Я боюсь… Я сама не знаю… Ты говорил, что это знание может убить его.

– Он сильнее, чем кажется! Послушай!

Она не заметила, как ее руки оказались в его руках. Внутри Игураси бушевала буря: хотелось избавиться от этой близости, вырваться и убежать под ливень, но вместе с тем – сделать все, чтобы эти руки никогда не отпускали ее, чтобы Хицу продолжал говорить.

– Без воспоминаний он и так почти что мертв. Мы все поможем ему, я обещаю! Но мы должны перестать бежать от себя… Все мы, Игу! Если мы не спасем себя, никто не сделает это за нас!

* * *

Историю Игураси Аяшике слушал, собирая последние крупицы терпения, после чего хмыкнул:

– И что? Он не хочет помогать? На его месте я бы тоже таким проходимцам не помогал.

– Он пропустил мимо ушей все, что сказал Хицу! О бойне, о Драконе! – тараторила Игураси. – Хицу считает, что каннуси мог бы вернуть тебе память Манехиро с помощью своих богов, но просто не хочет!

– Ну и ёкай с ним. А когда начнется бойня, Нагара – или кто там? – спалит его Храм к ёкайей бабушке…

– Он дал нам всего три дня! Сказал убираться, если ты не вспомнишь! Пожалуйста, Аяшике!

Если ты что-то придумал, Хицу настаивает, чтобы ты…

– Хицу, Хицу, Хицу! – рявкнул Аяшике, перебивая ее визг. От новости про три ночи раздражение вылилось из него, как лава из вулкана. – Раз Хицу такой умный, может, и расскажет, как мне правильно пялиться на невидимые камни?

– Да как ты не понимаешь?!

Нет, так она с ним раньше не говорила! Могла обижаться, но смотреть на него как на дурака, как Шогу смотрят на Биру, – ни разу! Он вскочил и расправил плечи, чтобы напомнить, насколько она меньше, ничтожнее. Как же легко она забыла, что это он, а не Хицу, спасал ее из раза в раз!

– Не смей говорить со мной так, поняла? – процедил Аяшике. – Я и так делаю все для этих оборванцев. Будь моя воля – я бы прошел через те Врата и не оглянулся! Но ты сбежала, а я снова тебя вызволил. И теперь ты мне говоришь такое? И ради кого – ради милого Хицу! Рыба ты безмозглая, как легко тебя, оказывается, купить! Задница тануки!

Припечатав слова презрительным фырканьем, он ушел в сад камней, хотя закат едва начался. Еще час назад Аяшике клялся, что не пойдет ночью с Кохэко, но обещание смыло, как дождь смывает грязь. Когда тьма загустела, пришел лопоухий монашек и отвел в тайник. Едва Аяшике влил в глотку первую чашечку саке, как Игураси, Хицу и даже новость о трех последних ночах вылетели из головы.

Снова он тоскливо ожидал, когда Кохэко начнет ластиться к нему, и даже, наверное, хотел этого, но тот продолжал греть саке и вспоминать случаи из жизни Храма. Лишь спустя шесть чашек монах бросил:

– Говорят, вы скоро покинете нас?

– Так решил твой настоятель. Ему общество Шогу удовольствия не доставляет.

– Когда боги раздавали сердца, настоятель-сан сидел в медитации.

Аяшике уже понял, что почтительности к каннуси в Кохэко нет. По историям монашка выходило, что каннуси был нечист на руку: какой-то даймё из северной провинции Гирады щедро жертвовал Храму, а Храм в благодарность возносил молитвы за его род, хотя такое служение здесь не приветствовалось. Кохэко задумался о чем-то и замолчал. Раз уж осталось всего три дня, Аяшике решил утолить свое любопытство:

– Кохэко, а правда, что этот ваш камень убивает всех, кто к нему приближается?

– Хе-хе! Когда будем возвращаться, я тебе покажу, как убивает, – потрогаю во всех местах, до которых смогу дотянуться. Никого он не убивает.

– А зачем тогда вы придумали эту легенду?

– Потому что правда страшнее.

– Расскажи!

Даже в свете луны было видно, как покраснели уши монашка, куда-то пропала игривость, и он взглянул испытующе. Аяшике едва сдерживался, чтобы не поторопить. Ёкая с два он уйдет отсюда без разгадки!

– Если расскажешь кому-то, вас вышвырнут раньше, чем через три ночи, – решился Кохэко, и Аяшике уверил его, что будет молчать, как один из невидимых камей. – Ох, пожалею я об этом… В общем, это не то чтобы камень…

Кохэко начал рассказ, и вскоре глаза Аяшике полезли на лоб.

Лет пятьдесят назад в одной северной провинции даймё Або Рюноске влюбился в женщину по имени Цукуми и сделал ее наложницей. Цукуми была нечеловечески красива и умна и, само собой, за пару месяцев нажила множество завистников. Их злые языки стали убеждать Рюноске, что Цукуми – шпионка из вражеской провинции и желает смерти роду Або. Поначалу даймё лишь гневался на клевету. Но вскоре завистники сплели заговор: в замке стали умирать люди, а среди вещей Цукуми обнаружили окровавленные одежды. Цукуми терпела долго, но когда в ее покоях отыскали нож, принадлежавший убийце, решила под покровом ночи бежать. Советники Рюноске выставили это как доказательство ее вины. Страх победил любовь. Даймё бросился в погоню с отрядом самураев. И хотя прекрасная Цукуми решилась поговорить с тем, кого полюбила всей душой, он приказал схватить ее, избить до полусмерти и привезти обратно в замок. Как вдруг…

Цукуми обратилась белоснежной лисой о девяти хвостах, убила всех, кроме Рюноске, и снова попыталась воззвать к его сердцу. Но тот предал ее во второй раз: сделав вид, что тянется за поцелуем, он всадил нож в ее грудь. И хотя этого было недостаточно, чтобы убить кицунэ, чувств она лишилась. Впрочем, хвосты продолжали гнать убийц от ее тела. Самураям оставалось лишь время от времени пронзать Цукуми стрелами, чтобы она не пришла в сознание.

Так продолжалось три зимы. Рюноске совершил паломничество в этот Храм, чтобы спросить у Изнанки совета, и вернулся с монахом – самым могучим и наделенным особыми силами. Заключив Цукуми в камень, монах велел разнести весть, что этот камень убьет любого, кто к нему приблизится. Рюноске захотел убрать это напоминание о позоре со своей земли. Монах сказал, что лишь в Храме, под надзором служителей и самой Изнанки, кицунэ останется в заточении и не сможет отомстить, но за такую помощь следует щедро жертвовать. Конечно, Рюноске согласился. Так несчастная госпожа Цукуми томится в камне долгих сорок лет, и кто знает, сколько ей еще предстоит…

Голос Кохэко сорвался и затих. В Аяшике тем временем боролись изумление и гнев, но пришло и облегчение – разговоры с камнем не были вестниками безумия.

– Но зачем она дурачила Рюноске? – спросил он.

– Не дурачила. Цукуми правда его полюбила, готова была отказаться от своего могущества, от Изнанки, чтобы остаться со смертным. Она была одной из самых старших кицунэ. О, твою память она бы вернула за мгновение! Для нее такое – сущий пустяк! Она могла стереть мерзкого Рюноске в пыль, но любовь не позволила ей. Я точно это знаю, Аяшике. Я знаю свою госпожу…

Глаза Кохэко вспыхнули во тьме, как подсвеченный огнем янтарь. Нечеловеческая красота юноши, его презрение к Храму и даже заостренные уши вдруг перестали быть загадкой, и Аяшике задохнулся от восторга. Да, эти засушенные монахи наверняка уже забыли, что такое женская красота, и все же без волшебной силы «монашку» не удалось бы притворяться так долго.

– Так ты тоже…

– Не будем об очевидном. – В усмешке Кохэко блеснули острые белые зубки.

Дальше разговор не клеился. Они выпили еще пару чашек саке в молчании, пока Аяшике думал: как Кохэко пыталась вызволить из камня свою госпожу Цукуми, прикидываясь монахом, так и Игураси пыталась спасти его самого, увязавшись за Шогу. Стало тоскливо и гадко от слов, что он бросил ей днем. Хотя в груди все еще ворочалась змея ревности, вскидывавшая голову всякий раз, как визгливый голос Игу произносил имя Хицу, Аяшике вдруг захотел оказаться с ней рядом. Может быть, даже извиниться, если она обижена. А может, познакомить с Кохэко – разве найдется подруга лучше, чем с такой же судьбой?

Когда небо начало светлеть, они вернулись к саду камней.

– Обещал показать, как он убивает! – шепнула Кохэко, а Аяшике подметил, что, подобно Игураси, она продолжает говорить о себе как о мальчишке.

Трудно было не думать о лисах, когда Кохэко в своем оранжевом одеянии принялась прыгать по песку к камню.

– Что ты делаешь! – запоздало зашипел Аяшике, когда Кохэко оказалась рядом с камнем и обняла, насколько хватило рук. Но ничего не произошло. Прижимаясь к камню, Кохэко лукаво сощурилась.

– Хочешь пообниматься с самой красивой женщиной на свете? Подойди, не бойся! Смотри, я же в порядке!

– Ты дитя Изнанки. Соба говорил, что камень действительно убивает все живое…

– Потому что госпожу пленили под вулканом, который в те дни начал источать ядовитые пары. Но мерзавцу Рюноске это было на руку. Госпожа никогда не убивала невинных.

– Что же ты будешь делать? Торчать здесь с ней до конца времен?

– О, я не просто так торчу здесь уже сорок лет под разными именами. Года три назад я выяснил, что у проклятия, с помощью которого этот хрыч, – Кохэко кивнула в сторону монаха-мумии, – заточил госпожу в камень, были свои условия. Гаркан и все боги милостивы: каждый Дар должен иметь лазейку.

– Что же надо сделать?

Кохэко отступила от камня и в три прыжка пересекла сад, а под ее одеянием явственно мелькнул хвост, что замел следы.

– Не монах лишил госпожу свободы, а нелюбовь. Она превратилась в камень, как до того в камень превратилось сердце мужчины, что ее предал. Поэтому, чтобы снять проклятие, мужчина благородной крови должен поцеловать госпожу Цукуми.

Что-то заставило Аяшике отпрянуть, но Кохэко оказалась быстрее: острые коготки впились в его плечи.

– Потому-то этот камень притащили сюда, в Храм под защитой рода Рюноске. Монахи вряд ли помнят, что такое поцелуй, а вы – первые гости лет, наверное, за двадцать! Странно даже, что Хицу из рода Райко сюда пустили: наверное, побоялись отказать… Напомни-ка, Иношиши Манехиро тоже из древнего знатного рода, неправда ли?

– Нет! – вскричал Аяшике, вырываясь из хватки. – Я не буду этого делать! Если монахи заточили в камень кицунэ, что они сделают со мной?!

Кохэко открыла было рот, но ее слова утонули в утреннем звоне колокола. Взгляд метнулся за спину Аяшике, а сама кицунэ превратилась в рыжий вихрь и исчезла во мраке за алтарем. Аяшике обернулся и увидел, что ее спугнуло: тени зашевелились близ монашеских жилищ. Приближалось время рассветной службы.

Весь день он проспал, и во сне его преследовали монахи, виделась то ли Игураси, то ли Кохэко, рыдающая и умоляющая помочь, но он раз за разом отталкивал ее. Аяшике проснулся под вечер, когда пора было отправляться на медитацию. Мысль о том, чтобы помочь лисам, он гнал, удивляясь, что их беда его так сильно взволновала. Но стоило ему сесть перед камнем, как голос Цукуми коснулся сознания.

«Отстань от меня, – повторял он, как мантру. – Я не могу тебе помочь».

«Я дам тебе все, что попросишь».

Словно подтверждая его слова, возник монах – не Кохэко, кто-то другой, огромный, как Соба, и еще более угрожающий, с палицей на поясе, каких Аяшике раньше у служителей не видел. Монах застыл у алтаря и, кажется, собирался так простоять всю ночь.

«Они убьют меня и всех остальных. Я не тот, кого ты ждешь».

«Ты прав, – четко проговорила Цукуми. – Ты трус. Поцелуй труса ничего не стоит».

Кохэко той ночью так и не появилась.

У Аяшике осталась лишь одна, последняя ночь.

* * *

Игураси шла к поляне за Храмом, на которой занималась с Маттей и Хокой, когда чья-то рука схватила ее за шиворот и оттащила в кусты.

– Выслушай меня, Игу! Скажи, что я не рехнулся!

– Ты давно рехнулся. Все это знают.

Грубость, которую Игураси всю жизнь терпела, на сей раз не хотелось прощать. Теперь она знала, что достойна лучшего обращения. Никто из Шогу, даже вспыльчивый Ринго, даже гордая Маття, не ставили ее ниже себя. Только Аяшике, лишившийся власти, продолжал вести себя так, словно Игураси все еще была его вещью. После их ссоры Маття заметила: «Слугам хотя бы платят, вассалам вверяют свою жизнь. А твою жертву он даже не заметит».

Она ожидала, что Аяшике разъярится или начнет причитать, но ничего из этого не последовало.

– Просто выслушай!

Любопытство пересилило, а когда Игураси дослушала историю, от обид не осталось даже послевкусия. Теперь она понимала, почему Аяшике аж трясся от волнения: ей и самой хотелось визжать и прыгать.

– Ты хочешь ее освободить?

– Они выпотрошат меня в том же саду, если я это сделаю.

– А если ночью, пока все спят? Не поймали же вас с Кохэко – может, и тут обойдется?

– Может. А что, если нет? Я понятия не имею, как раскалываются камни, в которых заточена кицунэ. И если она успеет сбежать, то мы – точно нет…

– Нужно рассказать Хицу! – перебила Игураси. – Пусть подготовит Шогу, пусть они тебя защитят!

– А Хицу зачем в это лезть? Но я не могу выбросить этих лис из головы! Они как ты и я, понимаешь? А-а-а, ничего ты не понимаешь! – Игураси и правда выпучилась на него, как рыба, вытащенная из воды. – Но эта кицунэ… она обещала сделать все что угодно, если я ее освобожу. Понимаешь?

Игураси понимала. Но теперь и сама не знала, хочется ли ей участвовать в спасении лис. По правде сказать, она надеялась, что медитация так ничего Аяшике и не принесет – и потому не ранит. С другой стороны, сталкиваясь с Хицу, слушая Хицу, представляя себе его победу, Игураси всякий раз стыдила себя за трусость – и так разрывалась между ними двумя.

– Ну? – поторопил Аяшике. – Что мне делать, Игу?

Она бы не вспомнила, когда он в последний раз просил совета.

– А может, ёкай с ними? – забормотала Игураси. – Разве кицунэ умеют говорить правду? Сколько историй об их коварстве…

Ее лепет сошел на нет. Аяшике какое-то время смотрел на нее, задумавшись, а затем произнес твердо:

– Ступай к Хицу. Пусть узнает обо всем и даст ответ как можно скорее. И подскажет, как ее спасти.

Игураси принялась было спорить, но Аяшике был непреклонен. Зачем спрашивать совета, который тебе не нужен? Однако она все же извинилась перед Маттей, нашла Хицу и сообщила ему о пленнице. Тот, не особо раздумывая, согласился помочь:

– Да. Конечно да, ёкай побери! Мы освободим кицунэ! Позови Собу. Поразмыслим, а потом ты передаешь все Аяшике.

Позже, когда Игураси вернулась за подробностями, она услышала за перегородкой сдавленный шепот: то был Соба, старавшийся, чтобы его зычный голос звучал как можно тише.

– Ты заходишь слишком далеко! Хицу, это Изнанка – такое преступление не останется незамеченным! И ради чего? Ради того, что уже давно мертво…

– Ничего не мертво, – возразил Хицу, – и никто не мертв. Разве похож он на мертвого?

– Эта одержимость погубит тебя и все, во что ты веришь!

– Одержимость? О чем ты, Соба? Ты ли это? Мне нужно найти Шаэ Рю, остановить войну, дать вам то, ради чего вы со мной идете!

– Ты знаешь, о чем я…

– Игураси!

Она вздрогнула: неизвестно, как Хицу сумел понять, что она стоит за перегородкой, но все же понял. Соба шумно выдохнул и умолк. Игураси прошла к ним и выслушала.

* * *

Едва выйдя к саду, Аяшике понял, что все полетело к ёкаям.

Ни одинокий страж, ни Кохэко, которую он так за весь день и не увидел, сегодня его не сторожили. У сада камней собралась толпа монахов – человек пятьдесят, не меньше, – и все, застыв, смотрели на Аяшике. Каннуси стоял у алтаря, и его улыбка сочилась плохо скрываемым злорадством.

– Последняя ночь! – возвестил он так, чтобы все слышали. – Уверен, Аяшике-сан, ваши старания будут вознаграждены. А потому мы, ничтожные, посчитали, что не можем пропустить столь важный час, даже если придется провести с вами всю ночь.

Монахи расселись вокруг сада камней. Аяшике, сдерживая дрожь, опустился на циновку. Неужели их подслушали? Или среди Шогу завелась крыса, которая все разболтала каннуси – но кто? Маття, Фоэ? Или – при мысли об этом он похолодел – Игураси, которой его рвение не понравилось?..

Взгляд Аяшике вдруг упал на монаха-мумию, чьи губы, покрытые пылью, были растянуты в мечтательной улыбке. Вот кто…

– О, каннуси и служители Храма! Мы тоже не хотели бы пропустить такое чудо. Позволите ли вы присоединиться к вашему созерцанию?

Аяшике никогда бы не подумал, что будет рад услышать голос Хицу. Пусть его появление противоречило уговору – часть Шогу должна была затаиться в Храме, другая – ждать снаружи, – однако оно придало надежды. Аяшике обернулся и увидел, как Хицу, Ринго, Танэтомо, Маття, Биру и Игураси с Иноуэ рассаживаются неподалеку. Будь вместо Игу и Иноуэ Соба и Хока, можно было бы решить, что явились сильнейшие в отряде. Но неужели Хицу просто решил устроить бойню? Учитывая, чем закончилась стычка в онсэне, это было легко представить, но Аяшике содрогнулся. Если так, то какого ёкая Иноуэ с Игураси тут делают?

Монахи не стали спорить. Аяшике встретился взглядом с Хицу, но, если тот и пытался что-то сообщить, до Аяшике это не дошло. Ему ничего не оставалось, как уставиться в белый песок. В груди будто бы гремел барабан тайко.

Время шло. Над Храмом сгустилась тьма. Сердце успокоилось, уставшие глаза то и дело норовили закрыться. Зрители не произнесли ни слова. Лишь голос кицунэ пытался коснуться разума, но несмело, будто разговор могли подслушать.

И вдруг со стороны Храма раздался оглушительный грохот и звон. Увиденное заставило Аяшике усомниться в том, что он не спит. Из дверей главного зала выкатился прекрасный колокол – гордость служителей! – который призывал на молитвы, открывал и завершал дни. Катился он неспешно и словно нехотя, но затем мощный удар, отозвавшийся обиженным гулом, ускорил его движение. Колокол понесся к Вратам и лестнице. Подгонял его Соба.

Монахи издали стон негодования, вскочили и толпой ринулись к колоколу, забыв об Аяшике. У сада камней осталось лишь несколько служителей, но и те пребывали в растерянности. Даже Аяшике успел поймать себя на мысли: «Хицу безумен. Мы будем прокляты. Гаркан и все боги!» – но времени на размышления не было. Одним рывком, от которого хрустнуло в коленях, Аяшике оказался на ногах и бросился к камню.

– Стой! – окрик каннуси остановил, как заклинание.

– Беги, Аяшике! – воскликнул Хицу, но Аяшике уже нашел взглядом каннуси и понял, что с места теперь не сдвинуться.

Огромный монах, который сторожил сад в предыдущую ночь, держал за шкирку рыжую лисицу. Лапы, пасть и все три хвоста были связаны. В другой руке монаха блестел нож. Так вот куда пропала Кохэко!

– Если вы убьете ее, то навсегда оскверните землю Храма! – закричал Хицу так громко, что его голос заглушил гул катящегося колокола, топот и гомон.

– Он уже осквернен тобой и твоими головорезами! – ответил каннуси, и нож в руках монаха оказался еще ближе к горлу Кохэко. – О, мы знали, что вас нельзя сюда пускать! Особенно того, кто уже крал колокола в других Храмах! И того, чьи родичи…

– Вы не служители! – перебил Хицу, выступая вперед. – Вы заточили в камень существо Изнанки, потому что вам за это платит даймё – смертный, один из тех, кого вы так презираете!

Каннуси ничего не сказал, но его ответом были взметнувшиеся палицы монахов. Аяшике похолодел: все оружие Шогу осталось за пределами Храма, а служителей в саду собралось десятка два, – и еще столько же пыталось отвоевать колокол у Собы. Но у Хицу было оружие получше.

Игураси выступила вперед и выволокла за собой Иноуэ. А когда она стащила с него накидку, раздалось знакомое ворчание и бульканье – и Кикирики, как разозленная обезьяна, бросился на оцепеневших монахов. Вскоре Аяшике не мог рассмотреть ни Игураси, ни Кохэко – все скрылось за толкающимися телами. Кто-то с воплем пытался отодрать от себя Кикирики, одни монахи помогали, другие отскакивали прочь. Игураси хватило ума не ввязываться в драку, но выбраться из давки ей не удавалось, и она, как потерянная шавка, путалась под ногами. Кто-то пнул Игураси коленом в живот, и Аяшике задохнулся, словно пнули его. Противника мигом настиг Биру, но получил палицей по ребрам. Аяшике ринулся было в гущу драки…

«Аяшике!»

– Аяшике!

Голоса Хицу и Цукуми слились в один.

– Проклятье, Хицу! – взревел Аяшике. – Ты ее угробишь!

Возникшие словно из ниоткуда длинные руки обхватили Игураси. Ее взвалили на плечи, и лицо скрылось за золотыми кудрями, мокрыми от пота. Ревя, как медведь, Биру понесся сквозь толпу своих и чужих. Из-под его ног выскочила тень – лиса с выпученными от ужаса глазами, неизвестно кем и как освобожденная.

Аяшике в один прыжок оказался у камня. В голове разлился туман, но в здравом уме и не получилось бы сделать то, что требовалось. Обхватив камень, Аяшике крепко прижался к нему губами.

Несколько монахов пронзительно закричали. Кто-то оттянул Аяшике от камня за шиворот и швырнул на песок, посыпались удары… Но внезапно пала тишина – затих топот, прекратилась возня, умолк даже Кикирики. Все – и Шогу, и монахи – застыли, глядя, как камень покрывается трещинами, а из них бьют лучи холодного света. Высвобождаясь, свет становился все ярче, вскоре смотреть стало больно, но Аяшике терпел – в сиянии начал проявляться женский образ. Пленница была нагой, а за ее спиной взвивались девять хвостов.

Кохэко не врала: в мире не нашлось бы никого прекраснее ее госпожи. Но вдруг тонкие черты Цукуми скрыла маска злорадства. Затем раздался взрыв, и каменная крошка брызнула во все стороны. Аяшике заслонил лицо ладонями, но прежде кицунэ – он готов был поклясться – посмотрела ему в глаза.

– Что вы наделали?! – сокрушался каннуси. – Вы освободили великое зло!..

– Ах, как будет гневаться даймё! – Судя по хохоту, Цукуми отскочила к алтарю с древним монахом. – Что скажешь? Победил кицунэ, старый дурак?

И она вновь залилась певучим смехом. Но ей вторил кто-то еще, и Аяшике, не в силах сдержать любопытство, открыл наконец глаза. Мумия, что все это время лишь созерцала, распахнула рот – из него и вырывалось рывками сухое хихиканье. Каннуси застонал и рухнул перед ожившим покровителем Храма на колени. Остальные монахи последовали примеру, причитая кто мантру, кто слова раскаяния.

А Цукуми тем временем опустилась на четвереньки и обратилась белоснежной лисицей о девяти хвостах. К ней присоединилась Кохэко, казавшаяся рядом с госпожой тощим лисенком, и обе, едва касаясь лапами земли, унеслись прочь.

Долго еще в ушах Аяшике стоял скрипучий смех покровителя Храма, заключившего в камень существо Изнанки. И много позже Аяшике понял, что смеялся тот над самим собой.

На ночном привале никто не был словоохотлив.

Биру досталось больше остальных. Игураси прижимала мокрую тряпку к его синякам, а другой рукой успокаивающе гладила Кикирики, которому Дзие еще не успел нарисовать печать. Оказалось, что Танэтомо освободил Кохэко, но ему сломали руку, и теперь лучник едва сдерживал слезы, боясь, что больше не сможет стрелять. Соба был совершенно разбит и гадал, как Гаркан накажет его за издевательство над святыней.

Аяшике думал, что история повторяется раз за разом. Снова он всех подвел. Лисы убежали, не дав ему никакой награды, даже не поблагодарив, а память Манехиро так и не вернулась.

– Монахи не убили бы нас, – пытался подбодрить его Хицу, когда Шогу отошли от Храма достаточно далеко. – Мы ведь спокойно распрощались. Им велел покровитель – он понял, что затеял грязную игру, и через нас Гаркан наказал его за это.

Аяшике не мог сглотнуть ком в горле. Храм был их единственной надеждой, а стал местом, где они унизили Гаркана и всех богов, не получив ничего взамен.

Маття высказалась прямо:

– Ты видишь сам, Хицу, – удача не благоволит тебе.

Фоэ кивнул, соглашаясь, Хока сощурилась – она ухмылялась под повязкой. Получив поддержку, Маття продолжила:

– Пойдем в Одэ. Там ты нужен, не здесь. Все говорит об этом.

Хицу упрямо промолчал.

Перед сном Аяшике отошел в кусты. Нужду он справил быстро, но долго не решался вернуться к Шогу. Какая-то радость в Храме все же была: за все дни Аяшике ни разу не чувствовал под кожей муравьев, и ни разу Манехиро, заточенный в нем, как кицунэ в камне, не подал голоса. Теперь ногти снова скребли кожу до крови, а под рукой не было саке. По правде сказать, ничего, кроме риса, у Шогу не осталось: монахи, выпроваживая гостей, конечно, и не подумали дать в дорогу припасов.

«Это не мое тело…»

– А вот и ты, – пробормотал Аяшике, но вдруг ему ответил настоящий голос:

– А вот и я.

В густой тьме ночного леса мелькнули рыжие хвосты.

Аяшике бросился за ними не раздумывая. Кохэко уводила его все дальше от лагеря. Лес расступился. Аяшике выскочил на поляну, которую ковром покрывали невиданные цветы: длинные мягкие стебли оканчивались мерцающими соцветиями, с лепестков срывалась блестящая пыльца. Пораженный красотой, он замер, забыл о Кохэко, а когда вспомнил, ее здесь уже не было.

Вместо нее из-за деревьев выступила другая женщина. И Аяшике тут же позабыл о волшебных цветах.

Тело Цукуми больше не светилось, и ничто не мешало любоваться ее красотой. Даже одетая в ветхое кимоно, кицунэ была совершенна. Если бы его попросили описать ее, он бы не смог – да и не взялся бы чернить ее образ убогой речью.

Она приближалась к нему мелкими шажками, с улыбкой предвкушения. Никто на него так не смотрел: казалось, перед Цукуми стоит не усталый обрюзглый боров Аяшике, а сам бог красоты, встретиться с которым она мечтала не одну сотню лет. И, как это было с Кохэко, Аяшике ощутил тяжесть, набухающую в груди. Он догадывался, что за этим последует, и знал, что блаженства ему не испить.

– Я позвала вас, чтобы отблагодарить, – произнесла Цукуми, отводя взгляд, как перед высоким гостем.

– Я не смогу… – Мучение заставило Аяшике зажмуриться. Он почувствовал, как ее руки ложатся на плечи и пытаются опустить на землю. – …принять твою награду, госпожа.

– Аяшике-сан, я думаю, что смогу вам ее дать, – шептала Цукуми с робостью девственницы – так, что на ее игру купился бы и самый черствый сухарь. – Позвольте мне хотя бы попробовать…

– Такие забавы не для меня! Хватит! Ублажи кого-то другого! – Под кожей уже бесновались муравьи, а в горле кипела тошнота. Вот будет славно, если он заблюет самую прекрасную женщину на свете! Но Аяшике с удивлением отметил, что грубость вышла напускной – он не ощущал неприязни, как обычно при виде женщины, готовой ему отдаться. Вместо этого он боялся, что теперь, когда разум наконец покорился, подведет тело.

Цукуми сощурилась, пытаясь понять, в чем подвох:

– Что я слышу, – произнесла она уже другим тоном, уже без робости, но с силой, возбуждавшей еще сильнее. – Вздумал врать, что не хочешь меня?

Ее шелковые пальцы гладили его заросшие щеки, губы и шею, стаскивали с него одежду – Аяшике не мог ни отстраниться, ни возразить. Она права, пусть поверить в это было невозможно: он не хотел ее отталкивать. С каждым ее прикосновением муравьи успокаивались, отступала тошнота и тяжелел низ живота. Годы, проведенные во лжи о мужском всесилии и ненасытности, тайные походы к знахарям и безвкусные вечера с молчаливой дзёро, с которой он играл в го, промелькнули перед глазами, напомнив: дела любви не для него. Даже если и случилось какое-то чудо и Аяшике преодолел стыд и отвращение, сейчас тело предаст его, кицунэ высмеет и разнесет сплетню по всей Изнанке. А может, слух дойдет и до мира людей, до Шогу! Бессильный, жалкий, вялый стручок – так будут дразнить его Маття, Фоэ, даже буракади, даже Хицу!

– Расслабься, болван, – ворковала тем временем кицунэ и терлась щеками о его оплывшую волосатую грудь.

Цукуми – ослепительная, ароматная, мягкая и тугая, самая желанная… намеренно или по незнанию она оттягивает миг его унижения? А может, в награду за спасение кицунэ будет милостива и обойдется без насмешек? Ее голова спустилась ниже…

«Гаркан и все боги, ваши шутки отвратительны! – безмолвно выл обездвиженный Аяшике. – Вы послали мне самую прекрасную женщину на свете – мне, человеку, который способен поцеловать лишь холодный камень! Да вспороть себе брюхо, как мечтал проклятый Манехиро, легче, чем терпеть эту муку!»

– Гаркан и все боги!

Цукуми вскрикнула, а Аяшике не смог подавить стон ужаса, заметив ее потрясенный взгляд. Вот оно, мгновение величайшего позора – куда там позору перед сёгуном!..

– Какой ты огромный! – задохнулась она, сжимая то, о чем он уже давно оставил надежду.

Яркая, почти болезненная нега пронзила его от паха к самой макушке. Даже красота Цукуми померкла перед этим чудом, и все до единой мысли о прошлом, о стыде, о страхах вылетели из головы. Цукуми не соврала: ей удалось.

Та ночь стала самой прекрасной в жизни Аяшике.

Вернувшись в лагерь, Аяшике с изумлением понял, что луна даже не поднялась над лесом, хотя он думал, что на поляне провел не меньше суток. Цукуми позволила ему все, и можно было даже решить, что сама наслаждалась происходящим. Подчас казалось, что еще немного – и оба падут замертво. Но Аяшике вместе со стыдом и страхами забыл и об усталости, а Цукуми не останавливала, а лишь подгоняла.

– Ты слишком долго сидела в камне, – заметил он, задыхаясь.

– Ты тоже, – ответила она и ударила его по ягодице: – Еще!

Потом они долго лежали в объятиях друг друга, ни о чем не думая и ничего не говоря, пока Аяшике не понял, что обнимает пустоту. Без тени сожаления он оделся, чувствуя себя пустым и легким, и вернулся в лагерь, который оказался в каких-то ста шагах от поляны. Тогда-то Аяшике и осознал, что луна висит на прежнем месте, а его отсутствие никого не взволновало. Неужели ему привиделось? Это объяснило бы все. Но он чувствовал на себе запах кицунэ, кожа по-прежнему горела и приятно ныли мышцы.

– Ты в порядке? – спросил Биру, заметив, что Аяшике улыбается сам себе, как помешанный. Тот кивнул – тратить слова по-прежнему не хотелось.

– Смотри-ка, – сказал Соба, подойдя к Аяшике, и поднял что-то с земли. – Ты умудрился украсть из Храма это?

В руках Собы оказалась маленькая синяя бутылочка саке. Такая же, как у Кохэко в тайнике…

– Это мой подарок! – Аяшике выхватил бутылочку, прижал к сердцу и вдруг громко, счастливо расхохотался.

Шогу смотрели на него с тревогой, но Аяшике было все равно: крепко прижимая к себе свидетельство самой прекрасной ночи в жизни, он улегся и сразу же провалился в сон.

– Манехиро! – окликнули его.

Он поднял голову. Юки, улыбаясь, стояла у Врат в Изнанку и манила его за собой:

– Заснул ты, что ли?

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«А еще люди Богоспасаемого Острова невероятно распутны. Прелюбодеяние они почитают за искусство, наготу никогда не назовут срамом (слава Господу, что хотя бы в обществе они ее прикрывают!), о целомудрии и стыдливости слыхом не слыхивали. Считается, что долгое воздержание – первая причина болезней духа и тела, а неумелый любовник навлекает позор не только на себя, но и на своих учителей и предков. Люди, готовые рубить головы за неправильно поданный чай, могут открыто обсуждать то, что у нас остается в супружеских покоях… Я вынужден с горечью отметить, что в определенных обстоятельствах мужчины здесь могут спать с мужчинами, а женщины – с женщинами, и это не считается грехом; притом у мужчины кроме жены может быть несчетное количество наложниц, а женщине до брака разрешается опробовать на каком-нибудь юноше знания, полученные от матери или старших сестер.

Не суди меня, читатель, если тебе довелось ознакомиться с этими заметками. Здесь я всего лишь запечатлеваю свои наблюдения, стараясь оставаться честным и бесстрастным, и иногда мне приходится рассказывать о поистине чудовищных обычаях…»