Девчонка скинула гэта и бросилась со всех ног. Бежала она быстро, словно всю жизнь только и делала, что улепетывала от врагов по улицам Оцу. Стража она убила умело: из его горла торчала заточенная шпилька. Еще пять таких шпилек при ней, и она знает, как с ними обращаться. Настоящая куноити, а не очередная дура, каких гирадийцы обычно посылали шпионить в Укири.

Но и Игураси не улитка.

Вскоре куноити сама себя загнала в тупик. Игураси повалила ее, приложила головой о землю и заломила руки за спиной.

– Допрыгалась!

Сил на сопротивление у куноити не осталось. Кровь смешалась с белилами, лицо опухло, но Игураси сумела разглядеть, что девушке не больше лет, чем ей самой. А та увидела нечто более важное:

– Ты такая же, как я!

– Я не такой, как ты, – презрительно отозвалась Игураси. – Я не продаю свое тело мужчинам.

– Не продаешь? А как же тот, кто ко мне пришел? Разве ты не принадлежишь ему?

Тело под Игураси мелко задрожало: сквозь сдавленное хихиканье куноити выплевывала слова, что были острее, чем шпильки.

– Без него ты ничто, признай!

Игураси вдавила голову куноити в грязь, и хихиканье превратилось в бульканье.

Позже вечером Аяшике и Игураси праздновали успех в гроте. Ранее Аяшике уже успел повеселиться с мати-бугё, а сейчас продолжал напиваться. Игураси не пила и не ела, хотя с утра во рту не было ни рисинки.

– Ты сегодня какая-то скучная, – пожаловался Аяшике, когда на очередную его байку она не отозвалась ни смешком, ни улыбкой. – Сегодня, между прочим, ты превзошла себя! Недаром Тайро разрешил тебе оставить шпильки этой мерзавки! Теперь ты ничем не хуже самурая!

– Не хуже самурая. – Игураси наконец улыбнулась, но в этой улыбке была только горечь.

– Ну, стоит довольствоваться тем, что дают Гаркан и все боги, что тут поделать…

– А ты доволен тем, что дают боги?

Он был уже довольно пьян, поэтому не рассердился, а лишь удивленно икнул. С кем бы Игураси ни говорила – с Аяшике, Сладким И, Оми и другими слугами, – никого не тревожило никакое «дальше», или же их и правда устраивало, что каждый день похож на предыдущий, и так до самой смерти. Наверное, так и есть: они берегут однообразность как могут. Наверное, это Игураси сломана: в конце концов, за какие-то шестнадцать лет она сменила уже четыре жизни.

Должно быть, Игураси просто привыкла к тому, что мир время от времени переворачивается с ног на голову. Вот уже четыре года они с Аяшике вместе, а четыре, как известно, недоброе число. Они с Аяшике сливаются в одно существо. В отличие от нее Аяшике ненавидит перемены, и поэтому он – единственный, кто никогда ее не бросит и не даст уйти, ведь иначе его ждет ужас без конца.

Она смотрела на господина, гадая, сумеет ли он прочитать ее мысли, и если да, то что на них скажет. Человек, имеющий какую-никакую честь, погнал бы слугу палками за такие рассуждения, но не Аяшике. Игураси была уверена, что он все понял. Но сейчас ему было не до ответа: он беспокойно закатал рукава и принялся расчесывать предплечья.

– Начинается? – спросила Игураси с раздражением. Приступы, в которых он винит какого-то Демона, тоже будут с ней всю жизнь…

– Замолчи, – пробормотал Аяшике Демону. – Оставь меня в покое, тварь…

Но разве найдется кто-то еще, кто будет говорить с ней, сиротой, уродкой, оборванкой, на языке друзей? Кто не будет требовать, чтобы она платила телом за защиту, кров и еду? Кто позволит ей рассказывать все, что вздумается, кто сам будет нуждаться в ней? В браке не будет такой искренности. Ни одна семья в Оцу этим похвастаться не могла.

Игураси крепко обняла Аяшике за плечи, чтобы он перестал раскачиваться, и запела сутру.

От жертв Ямаубы остались не только кости, но и немало добра – одежда, оружие, доспехи, огромная куча монет, – которое Шогу разбирали, прикидывая, что может оказаться полезным. Аяшике подгонял Шогу, чтобы те поскорее разобрались с хламом, похоронили Омотаро и отправились дальше в путь. На его грубость не обижались – все-таки сегодня он был спасителем, – но и «советы» его близко к сердцу не принимали. В конце концов, от души обложив Шогу проклятиями, Аяшике встал и направился в сторону леса. Игураси подскочила, но Аяшике рявкнул:

– Сиди, я хочу побыть один!

– Пусть побудет один, ему надо.

Она не услышала, как Хицу оказался рядом.

– Ты не боишься, что он убежит? Или что его съест ёкай?

– Вряд ли он отойдет далеко. К тому же я послал Хоку за ним присмотреть.

И снова лицо Хицу было приветливо и прекрасно, а не обезображено яростью. Он заметил удивление:

– Я не демон, Игу-тян. Просто… я глубоко переживаю, когда мои друзья находятся в опасности. А когда они умирают… Я словно умираю вместе с ними, и гнев овладевает мной. Наверное, если бы я мог увидеть самого себя со стороны, я обмочил бы хакама.

– Это и правда жутко… Прости, Хицу! – Игураси хотела поскорее понести наказание – наверняка главарь пришел, чтобы отчитать ее за саму мысль о предательстве. Аяшике, во всяком случае, не сдержал бы гнева. Впрочем, его ругань была привычна. Но тот, кем Игураси любовалась издалека, чьего общества искала в пути, заставлял ее терзаться виной. Хицу замотал головой:

– Я рад, что ты убежала, а потом вернулась. То, что вы с Биру сделали, было глупо, но тогда не вернулся бы Аяшике. А без него мы бы сейчас путешествовали по кишкам Ямаубы…

– Без Аяшике вы бы здесь вообще не оказались, – попробовала пошутить Игураси, но Хицу помрачнел. Ее уколол стыд: уже второй Шогу был мертв – Хицу явно не до забав сейчас. Привычка слуги уговаривала упасть на колени и каяться, как перед хозяином; в присутствии Хицу Игураси чувствовала себя ничтожеством, особенно сейчас, после того, как проболталась о подготовке Укири к войне, едва не бросила Шогу и ничего не смогла сделать с ведьмой.

– Каждый из нас находится на своем месте, – проговорил Хицу. – Ямауба тоже была на своем. И Омотаро. Но сколько людей мне придется потерять, прежде чем выполню свою клятву?..

Хвойные кроны заглушали голоса, перешептываясь над головой.

– Райко, которого ты ненавидишь – и имеешь на то причины, – хотел мира, но не успел его принести. Всю историю Острова люди только и делали, что топили друг друга в крови. Райко мечтал, чтобы Гирада и Укири отложили мечи и луки, а люди обратились даже не к Гаркану и всем богам, а друг к другу.

– Я думал, Райко ненавидит Укири, – ответила Игураси. – В Оцу рассказывали, что гирадийцы вырезали даже укирийских детей и женщин! Что гирадийцы считают, будто у нас гнилая кровь и мы готовы ударить в спину… Хотя у меня, наверное, и правда гнилая…

– Прекрати. Так говорит война. Послушай, Игу… – Он шагнул ближе. Игураси на миг почудилось, что он попытается поймать ее руки, коснуться ее, привести в чувство. Но она не дала сделать этого, отпрянув. – Укири отомстила за унижение, но теперь хочет мести униженная Гирада. И так до конца времен! Поэтому я должен найти Шаэ Рю. Я верю, что он даст совет, явится перед людьми и поможет им понять, что эта земля отравлена кровью и больше ее не хочет. Он был другом Райко, знал его помыслы… Я ни в кого не верю больше, чем в Шаэ Рю!

Если Хицу врал, то актером он был искусным, лучше, чем любой из приятелей Фоэ из театра.

– Если у меня получится, то маленькие Шируку никогда не будут переживать то, что пережила ты.

– Семью Шируку убило землетрясение. А храм Хотару сжег твой дед…

– А ты убила Хидэ, но мы простили эту смерть. Ты, как и Райко, делала то, что считала нужным, спасая того, кого любишь. И вместе мы сможем все изменить…

– Да что я могу!

– Многое. Ты просто не понимаешь, как мы важны друг для друга и для Острова.

Игураси упрямо замотала головой. Как же ей хотелось заткнуть уши, сделать что угодно, чтобы Хицу замолчал и перестал донимать своими речами! Они были прекрасны, и ей хотелось в них верить, но какая-то часть ее, воспитанная Аяшике, твердила: красивыми словами завлекают в ловушку.

– Манехиро тоже не знал, как сильно связан с другими. Аяшике пока не готов это принять. Я не хочу, чтобы он запрятал память еще глубже… Прошу, не говори ему то, чем я с тобой поделюсь.

– Что?

– Знаешь, почему Райко погиб, так и не закончив свое дело? Потому что он был раздавлен. Сначала он потерял сына, Кадзуро. Затем в походе к Шаэ Рю погибла его невестка, Юки, а подозрение пало на Манехиро, который был для Райко вторым сыном. Сёгун лишился опоры, впал в черную тоску, сделал множество ошибок, пропустил удар от Укири и проиграл. А Остров снова охватило пламя войны.

– Значит, это Манехиро виноват во всем?

– Я не стал бы обвинять его одного, – сдержанно заметил Хицу. Видно было, что он охотнее ответил бы иначе, – в конце концов, речь шла о гибели всего его рода, – но старался оставаться справедливым. Игураси все еще путалась в именах и событиях, но уже могла представить себе вереницу неудач и круг ненависти, который никому не удалось разомкнуть.

Сколько у Хицу масок? Он был главарем лихой банды, веселым плутом, неистовым воином, внуком сёгуна и человеком, мечтавшим изменить порядок на Острове. Как все эти сущности уживаются в таком хрупком теле? Как его не разрывает на части от надежд и стремлений? Вряд ли Игураси, у которой нет ни мечты, ни великого наследия, ничего, кроме Аяшике, сможет это понять…

Аяшике явился неожиданно, словно почуял, что она думает о нем.

– Долго мы еще будем тут торчать?

– А ты захотел наконец вспомнить себя настоящего? – простодушно улыбнулся Хицу.

– Я хочу вспомнить себя без вас и ваших наставлений! До храма, ясное дело, я дойду, привидится мне то, что тебе нужно, а дальше идите куда хотите. Как договаривались.

Хицу кивнул. Аяшике это не впечатлило: он махнул рукой в сторону Игураси и упрекнул:

– Я голоден. Раз не помогаешь Шогу, могла бы озаботиться обедом.

– Пусть Ямауба тебе его приготовит! – вспылила Игураси. Брови Аяшике подпрыгнули. Как же противно было смотреть на его недовольную рожу! Рядом с ней стояли двое мужчин, обоим она была нужна, но один мечтал спасти мир, а другой – набить необъятное брюхо. Игураси закатала рукав, протянула покрытую свежими синяками руку к Аяшике, который эти синяки и оставил, и крикнула:

– Не могу готовить! Больно! Сам готовь!

* * *

Присмиревший Кикирики, которого простили, но связали надежнее, чем когда-либо, недолго вел их лесными тропами. Деревья расступились неожиданно, словно кто-то распахнул ворота из сосен, и явили путникам каменную лестницу, ведущую к воротам.

Никто, кроме каменных комаину, не встретил Шогу. Хотя ступени были чисты, на алтарях лежали свежие цветы и подношения, а фонари были обернуты свежей бумагой, казалось, что Храм давно покинут. Теперь Аяшике еще явственнее ощущал, что ступает по земле Изнанки. Его человеческим глазам было не рассмотреть, чем этот Храм отличается от укирийских, но нутром он чуял, что здесь нужно быть еще осторожнее, чем в лесу, кишащем ёкаями. Если Шогу чувствовали то же, что и он, то не подавали виду.

Пока Дзие запечатывал Кикирики, сгустились сумерки. Шогу отвесили Храму поклоны, сняли обувь, оставили мешки и коробы у стены (Аяшике пытался спорить, боясь за сохранность своего добра, но никто не стал его слушать) и прошли сквозь ворота. Потом, как полагается, они умыли руки и рты в маленьком зале приветствий и двинулись вдоль рядов каменных фонарей к залу для молящихся. Шли медленно, чтобы дать монахам время собраться и встретить гостей как подобает. И действительно: вскоре у входа в зал появилось десятка три служителей в оранжевых кэсах. Аяшике так внимательно всматривался в местных, гадая, увидит людей или ёкаев, что не сразу заметил, как в фонарях сами собой стали вспыхивать огоньки голубого пламени.

Шогу подошли к монахам и по очереди поклонились. Монахи воздали почести в ответ. Аяшике присмотрелся к ним и понял, что на каждом монахе Изнанка оставила свой след. Мужчины разного возраста и сложения были обриты, но лица их будто бы ваял безумец: у одного брови были так длинны, что спускались до самого подбородка, у другого и вовсе все лицо было покрыто не то бородавками, не то грибами… Слава Шогу, похоже, не дошла до этих мест: монахи смотрели на путников сонно, без любопытства.

– Что привело вас в Храм Ста Восьми Пробужденных? – спросил монах с «грибами» на лице, шагнув к гостям. Должно быть, это был каннуси, настоятель Храма.

– Почтенные служители! – заговорил не Хицу, а Соба. – Позвольте выразить вам благодарность за то, что впустили нас в стены Храма. Мы пришли за советом, какой могут дать только мудрейшие служители Гаркана и всех богов.

Каннуси кивнул, разрешая продолжить. Соба подхватил Аяшике под локоть и выволок под взгляды монахов.

– Его зовут Аяшике, – гудел Соба, как колокол. – Но внутри него спит другой человек – Иношиши Манехиро, Вепрь сёгуна Райко. Мы хотим, чтобы Аяшике разбудил его память, но сами сделать ничего не можем. Просим вас, достойнейшие, помочь нам!

– Раз боги решили отобрать у него разум, значит, была причина.

– Боги забрали у Манехиро разум и заставили сотворить ужасный грех. А после тэнгу отняли и его память.

– Тэнгу, – отозвался каннуси, и в его голосе прорезалось презрение, а несколько монахов стали шептаться. – Вернуть то, что похитили тэнгу, – сложнейшая задача. Но разве достойный человек будет якшаться с «небесными псами»?

– Манехиро заслужил то, что с ним случилось, – ответил Соба. Аяшике с трудом подавил раздраженный вздох. – А может быть, с ним случилось что-то столь ужасное, что потеря памяти – это великая милость, дарованная богами. Но без Манехиро мы не можем двинуться дальше.

– Что вы ищете?

– Мы хотим предотвратить новую бойню. – Хицу выступил вперед. – Манехиро знает то, что положит конец кровопролитию в Земле Гаркана.

Каннуси молчал. Аяшике показалось, что при слове «бойня» по лицам служителей пробежала тень, будто Хицу обронил ругательство. А знают ли вообще эти недолюди, что происходит за стенами Храма? Или их, как ёкаев, волнуют лишь дела Изнанки, которые жителям Гирады и Укири не постичь? Молчание длилось долго. Казалось, служители переговариваются друг с другом без слов, как делали это Аяшике с Игураси или Хицу с Собой.

Ответ, который дал каннуси, был похож на загадку.

Их провели мимо зала для молитв, мимо маленького дома настоятеля и скромных жилищ монахов, во двор, называемый «садом», хотя никаких растений здесь не было. Землю укрывал снежно-белый песок, в котором граблями прочертили ровные борозды. Аяшике доводилось видеть каменные сады прежде: в последние годы в Укири каждый уважающий себя хозяин старался соорудить у себя подобную диковину.

Но в тех садах хотя бы были камни. А здесь, посреди белого песка, возвышался единственный валун, который будто бы не принадлежал этому месту. В человеческий рост, а то и выше, черный, будто подпаленный, он отличался от светлых скал, которые Шогу видели на пути к Храму. На противоположной стороне сада находился небольшой крытый алтарь, а за алтарем – статуя человека, сидящего в медитации. Больше здесь не было ничего.

– Разум – это пруд. За мутью не рассмотреть ни карпов, резвящихся в воде, ни сокровищ, лежащих на дне… – В голосе каннуси зазвучали скрипучие наставнические нотки. – Лишь когда муть уляжется, а вода приобретет первозданную чистоту, из пруда можно извлечь то, что вам нужно.

– О, этот пруд уже давно напоминает болото, – хохотнул Соба.

Аяшике не выдержал и закатил глаза. Монахи тоже не оценили шутку: на Собу они смотрели неприветливо, хотя он тоже был монахом и казалось, что уж его-то примут радушно.

– Я не вижу никакого пруда, – буркнул Аяшике.

– Медитация – вот что вам поможет. Но в вашем случае мало будет простой медитации: нужна такая, какая выбьет из головы лишнюю мысль и научит терпению. Его у вас, видимо, не в избытке…

Медитация. Терпение. А чего он ожидал от монахов – что они просто прикоснутся к его башке, как Дзие к ране, и вернут воспоминания? По правде сказать, именно на это он и рассчитывал…

– Вам нужно будет внимательно следить за этими камнями. По ночам они движутся. Наутро вы подробно расскажете, какой камень куда направлялся.

– Этот, что ли? – Аяшике махнул в сторону черного камня.

– Нет! Этот вы не трогаете ни при каких обстоятельствах, если только не хотите прыгнуть в следующее воплощение, которое вряд ли вам понравится! И все вы! – Кажется, дело было серьезное: глазки каннуси вылезли из складок кожи, руки угрожающе скрестились. Остальные монахи закивали, как встревоженные куры. – Ваша задача – эти, невидимые камни на песке.

«Невидимые движущиеся камни…» Кажется, Игураси за спиной Аяшике прыснула.

– Хорошо, – процедил Аяшике. – И сколько мне за ними смотреть?

– Пока пруд не очистится, – ответил каннуси. Теперь Игураси точно хихикнула в кулак, и недобрые взгляды метнулись от Собы и Аяшике к ней. – Успокойте вашего мальчишку.

– Простите, каннуси-сан. Кажется, нам всем не помешает научиться терпению, – вступился Хицу.

– Основатель нашего Храма, Гоготами-но-Дзие, таким образом постигает смыслы, неподвластные людскому разуму. И даже смерть отступает перед этим Великим Познанием уже три десятилетия.

Служители поклонились в сторону алтаря. Аяшике сощурился – уже спустилась ночь, – рассмотрел то, что принял за статую, и похолодел.

Это была мумия – а может, человек столь иссушенный и древний, что от мумии его уже мало что отличало. На лице, похожем на сморщенный плод, красовалась блаженная улыбка.

«Дерьмо. Шлюха. Мразь. Ублюдок. Сын шлюхи. Дерьмо на палочке. Жидкое дерьмо, блевотина пьяницы, кишки, проклятые кишки с дерьмом сына шлюхи… Почему у нас так мало ругательств? Нужно попросить Биру, чтобы рассказал свои, слыхал, как он рычит себе под нос. Язык сломаю, но… Дерьмо! Заткнись! Сосредоточься!»

Медитация не ладилась.

Всех Шогу накормили, но когда остальные ушли спать в зале для гостей Храма, Аяшике выдали циновку, одеяло и ковш воды и отправили в сад камней. Каннуси заявил, что так ничто не будет отвлекать Аяшике от медитации.

В первую ночь он даже не пытался следить за камнями и сразу уснул, а проснулся лишь под утро, дрожа от холода. Во вторую ночь его хватило на час. И все это время в его «пруде», который медитация должна была очистить, плавали самые грязные ругательства, какие он знал, самые жестокие образы расправы с монахами, с каннуси, Хицу и всеми Шогу. Монахи строго-настрого запретили навещать Аяшике ночью, да и вызвалась одна лишь Игураси. Шогу наслаждались стоянкой: кто отсыпался, кто молился, кто состязался друг с другом за пределами Храма. А Игураси наблюдала за Аяшике и строила ему рожи, пока какой-то монах не заметил это и не хлестнул ее плеткой по заду.

К счастью, небеса сжалились над Аяшике. Ночи стояли теплые, сад освещала яркая луна, пусть и шла на убыль. После заката приходил низенький юный монах, проверял, горят ли свечи у алтаря с основателем, и садился поодаль – следить за Аяшике. Но тот едва ли преуспевал. Невидимые камни не желали двигаться, борозды на песке оставались нетронутыми, Гоготами-но-Дзие злорадно ухмылялся.

Зато большой камень, зримый и недвижимый, уже казался старым знакомцем. На пятую ночь Аяшике сосчитал все его трещины и пришел к выводу, что камень сюда действительно притащили, а до того били, царапали, жгли, пилили и пытались расколоть.

«Каково быть камнем?» – спрашивал Аяшике со скуки, и казалось, что камень отвечает: «Уж получше, чем тобой». И тогда Аяшике продолжал беседу, задавая вопросы и воображая ответы на них. Он придумал, что голос у камня резкий, а нрав хуже его собственного, и торчать здесь невыносимо им обоим. Камень с досадой рассказывал, что его тоже оставили присматривать за садом, и, разделяя гнев Аяшике, проклинал монахов и все школы учения Гаркана, какие только вспоминались. В конце концов Аяшике спросил: «Почему к тебе нельзя прикасаться?» Камень ответил: «А ты проверь».

Аяшике встал – ходить вокруг сада ему не запрещали – и уже готов был ступить на песок, как вдруг осознал ужас своего положения: вот теперь он точно сошел с ума. Говорит с камнем… Если раньше Манехиро просто спал, то теперь еще и укутан в одеяло безумия. Даже несмотря на то, что спасительного саке во рту Аяшике не было с самого «Пляшущего журавля», Манехиро молчал, видимо, пораженный злоключениями своего тюремщика. Но Аяшике уже не был уверен, что муравьи под кожей и вопли Манехиро ему нравятся меньше, чем слежка за невидимыми камнями.

«Трус», – вдруг раздался в голове голос камня, и Аяшике сам не понял, придумал это или правда услышал, как раньше слышал Манехиро. Поразила внезапная догадка: а ведь если пойти к камню, следы на песке можно выдать за следы тех, невидимых… Манехиро это не разбудит, да и ёкай с ним! Только бы закончилась эта пытка!

Он занес было ногу, как вдруг…

– Постой!

Голос был живым и звучал явно не в голове. Аяшике поставил ногу обратно, обернулся, ожидая увидеть Игураси, но встретился взглядом с монахом, что следил за ним по ночам. Этот был самым юным из служителей, наверное, не старше Игураси. И красивым – таких обычно не в храмах встретишь, а в увеселительных домах. Единственным изъяном юноши были огромные уши: казалось, они стояли торчком, как у игривого щенка, а волос, которые могли бы их прикрыть, монаху не полагалось.

– Ты же слышал, что сказал святейший, – шепотом продолжал монашек, – не смей трогать! Иначе невидимые камни разбегутся, небеса рухнут на землю, Изнанка сольется с миром людей, а твой пруд навсегда засохнет!

Аяшике выпучился на него – в словах прозвучала явная издевка, – убедился, что вокруг ни души, и спросил:

– А если всерьез, что случится?

– Думаешь, ты один такой хитрый: выдашь отпечатки своих пяток за следы камней – и готово? Хе-хе! Да настоятель отправит тебя кормить невидимых карпов, а потом – считать взмахи крыльев невидимых бабочек. Ты еще легко отделался, будь благодарен!

– Мне показалось… – Аяшике замешкался: странно было признаваться какому-то монаху в своем безумии. Но тот был первым, из чьих уст в этом Храме вылетело что-то осмысленное, и Аяшике продолжил: – …что камень говорит со мной.

Юноша заговорщицки подмигнул:

– Ничего удивительного – скоро и с песком разговаривать начнешь. А хочешь поговорить с человеком? У меня припасена бутылочка саке, да вот пить не с кем.

«Саке! Саке! Саке!» – казалось, сама душа Аяшике вопила это слово.

Он готов был броситься юноше в ноги, отдать свои сокровища, лишь бы приглашение оказалось правдой. Монах понял без слов и поманил за собой. Аяшике опомнился и растерянно прошептал:

– Но… разве они не узнают, что я ушел?

– Меня поставили следить за тобой. Всем остальным нет дела. И твои спят как убитые. Пойдем: в заброшенном саду есть тайник. А если узнают, вали все на меня! Кстати, меня зовут Кохэко.

– Да благословят тебя Гаркан и все боги, Кохэко, – простонал Аяшике.

* * *

Дни в Храме были похожи на забвение. Шогу от стоянки тоже были не в восторге. Хицу запретил им давить на Аяшике, который встречался с ними утром за скромным монашеским завтраком, после чего уходил отсыпаться. Впрочем, в последнее время Аяшике по какой-то неведомой причине направлялся сразу спать, отказываясь от завтрака, а вечером чуть не бежал к саду. Он уверял, что дело пошло, что еще чуть-чуть – и он узрит наконец невидимые камни. Шогу сердились: им было чем себя занять, но не терпелось отправиться в путь.

Наверное, думала Игураси, Аяшике смирился с тем, что судьбу не перехитрить, и честно вознамерился сделать то, что от него хотели. Вряд ли его убедили пламенные речи о Манехиро. Аяшике просто хотел обрести свободу и забыть Шогу как страшный сон. Но если вспомнить прошлое получится и Аяшике отпустят на все четыре стороны, отправится ли Игураси с ним? Захочет ли снова притворяться мальчишкой-слугой и вести скучную жизнь под крылом чиновника? Путь в Изнанку явил одиннадцать примеров другого служения – каждый Шогу был готов сражаться и погибнуть за Хицу и его мечту. И шли они за главарем не потому, что ждали награды, и не потому, что податься им было некуда.

От мучительных размышлений спасали Маття и Хока: они обучали Игураси метать кунаи. Маття была учтива и добра, расточала похвалы и намекала, что Игураси, при внимательности и трудолюбии, сможет легко сравниться с Хокой. Эта дружба открыла Игураси удивительную истину: оказывается, есть и другие женщины – те, которые не подчиняют свою жизнь мужчинам. Теперь Игураси грезила, что меч станет продолжением и ее руки, а если не меч, то игла для иредзуми. Что угодно, что она выберет сама для себя! Вот перед ней две женщины, идущие по пути, который наметили сами, и земля не провалилась под их ногами. Может, и у Игураси, которую все равно никто не возьмет в жены – не больно-то и надо! – получится стать такой?

Она отдыхала под кленом после утренних занятий, когда заметила Биру, топчущегося неподалеку с потрепанной буракадийской книгой в руках. С того дня у Ямаубы они редко говорили, да и вообще почти не встречались: пока Игураси занималась с девушками, Биру упражнялся с мужчинами, медитировал или читал.

– Садись, я не кусаюсь! – крикнула Игураси, поняв, что это топтание может длиться вечность.

– Я просто хотел почитать, если ты не против, – пробубнил Биру, но пристроился рядом на большом корне. Он долго притворялся, что увлечен чтением, но его глаза метались по буракадийским закорючкам будто чересчур быстро.

– Всегда хотел спросить: что это за книга, с которой ты везде носишься?

– Это «Божественная комедия». – Биру захлопнул книгу и указал на название, как будто Игураси могла его прочитать. Смутившись, он попытался положить книгу себе на колени, едва не выронил и раскраснелся, как в онсэне. – Я обменял ее на миску риса. Какой-то бедняк нашел, но не сумел никому продать и собирался пустить на растопку.

– И о чем она?

– Она о человеке, который попал в ад, – Биру заговорил медленнее, чем обычно, то ли смакуя, то ли смущаясь. – Но не потому, что умер, нет. Мудрец из древних времен решил показать ему посмертие. Ад буракади уходит в землю, как полая гора, и состоит из нескольких кругов. Все они выглядят по-разному, и люди по-разному расплачиваются там за свои злодеяния.

– Как у нас! – удивилась Игураси. – У нас тоже для каждого грешника отдельный ад, ты же знаешь? А что дальше? Когда они получают новое воплощение?

– Ну, они… Мы… его не получаем. Грешники ответят за свои грехи на Страшном суде, который случится через сотни веков, а после либо останутся в аду навсегда, либо отправятся в рай, где обитает Единый Бог и его святые.

– Чего-о-о-о? Это же ужасно! – Мысль о том, что человеку дается лишь одна-единственная жизнь, показалась Игураси страшнее любого ада.

– Разве? – искренне удивился Биру. – Ты бы хотела прожить много жизней?

– Конечно! Гаркан и все боги, будь они неладны, одарили нас милостью забывать о прошлых воплощениях. Я вот не помню, что со мной было прежде. И ада не помню, хотя наверняка бывал там не раз! Но представить, что жизни больше не будет, а будет только ад или рай… Разве не ужасно?

Биру промолчал, поэтому Игураси засомневалась в своих пылких словах. И правда, если милость богов – беспамятство – когда-нибудь ей откажет, и выяснится, что все ее жизни полны потерь и печалей, как эта, – не попросит ли она забвения и покоя? В конце концов, сам Гаркан, обретя мудрость, вышел из круга перерождений и вознесся в Нирвану – почти что рай. Она подумала о Манехиро: теперь, когда Хицу рассказал ей, что в действительности натворил Вепрь и о чем не догадывается Аяшике, стало ясно, почему самурай так упрямо отказывается просыпаться. Он перевоплотился, не умирая, хоть и сам не знал, как ему это удалось, забыл о том, что с ним происходило, и стал, кажется, счастлив. А теперь Шогу пытаются всеми силами вернуть несчастную душу, снова свести с ума… а она, Игураси, этому только потакает.

Ее передернуло, словно от холода, хотя стояло предгрозовое пекло. Как она раньше об этом не догадалась? Вот теперь Аяшике в опасности – когда принял наконец правила игры Хицу, а не когда сопротивлялся им!

Она собиралась подняться с места, но Биру произнес:

– Игу-тян, я так и не извинился перед тобой. Я сказал тебе ужасные слова перед Вратами. Ты все равно пошла за мной. И я даже не поблагодарил тебя.

Биру говорил сдавленно, делал ошибки и сбивался, и Игураси засомневалась, что верно его расслышала. А может, просто не могла поверить ушам: еще никто и никогда перед ней не извинялся. Иногда Аяшике бросал «спасибо» после сильных приступов и благодарил подарками и сладостями, но никогда не просил прощения, даже когда стоило бы. Она и не настаивала, но порой хотелось перечеркнуть все, что он для нее сделал, напакостить и исчезнуть. Впрочем, Игураси гнала обиду: как женщине, простолюдинке и слуге ей не полагалась и крупица гордыни. Все четыре жизни она служила: послушником Храма, дзёро мамы-сан, помощницей Аяшике и даже дочерью своим родителям.

Она не придумала ничего лучше, чем поклониться и быстро проговорить в ответ:

– Биру-кун, это я виноват… виновата, что не пошла за тобой сразу, как ты сказал. Это мы с Аяшике должны извиняться.

– Вы оба могли погибнуть там… да сядь же ты наконец! Я просто хотел сказать: прости. И спасибо.

Ветер крепчал. Все чаще его горячие порывы срывали с клена мелкие веточки и листья, и Биру с Игураси молча наблюдали, как те опадают на землю. Храм застыл в ожидании грозы, но эта тишина была такой вязкой, что хотелось поскорей ее нарушить.

– Биру, ты…

Она замолкла, почувствовав, как на лицо ложится тень. Биру тотчас выпрямился; не успев поднять головы, Игураси поняла, кто стоит перед ней.

– Простите, друзья, я не хотел вас перебивать.

«Этот Храм решил свести меня с ума. Еще одно извинение – и на сей раз от Хицу!»

– Игу-тян, мне нужна твоя помощь. Но можешь мне отказать, потому что ты – не слуга, а я хотел попросить именно о такой работенке. Я собираюсь поговорить с каннуси и ищу того, кто умеет наливать чай, – желательно женщину. Маття приглашена вместе со мной как гость, а Хока… хороша лишь в драке.

– Конечно! – воскликнула Игураси, вскакивая на ноги. – Это большая честь!

– Это не честь – прислуживать трем бездельникам, которые сами себе не могут подать чашку, – возразил Хицу с легким смешком. – Да и вы, кажется, были заняты разговором. Но если не сейчас, то не знаю, когда еще у этого старого пня будет настроение.

Игураси пошла следом, но не прытко, как мальчишка, а стараясь ступать мелко и легко, по-женски, хотя представляла, как глупо выглядит в пыльных обносках. Стоит вспомнить, чему учили в доме мамы-сан. В ту ночь, когда Мотё отрезала член уроду чинуше, она вложила в удар всю ненависть к миру мужчин. А теперь, переродившись, спешит за одним из них, оставив другого. И все ради того, чтобы спасти третьего…

Ей захотелось бросить Биру прощальный взгляд, но Хицу уже начал рассказывать о том, какое кимоно ей одолжит Маття, и Игураси утонула в его болтовне. А когда все же обернулась, Биру под деревом уже не было.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Так же, как и у нас, в храмах Земли Гаркана люди могут приобщиться к мудрости Всевышнего, попросить приюта и обратиться за советом к монахам. Правда, из-за того, что у этих еретиков множество богов, возникает путаница: непросто запомнить, каким стремлениям покровительствует тот или иной бог. Глупо молить об исцелении бога войны или ждать, что богиня любви одарит урожаем, поэтому паломники скитаются по всему Острову в поисках нужных храмов. Ходят слухи, что и местные монахи не всегда чисты помыслами, а кое-кто из настоятелей помогает только тем даймё, которые щедро жертвуют. Некоторые вещи неизменны даже на другом конце света…»