Если причиняешь зло, чтобы одолеть другое зло, можешь ли считать себя благодетелем?

Манехиро тряхнул головой, прогоняя мысли. Его дело – меч и лук, но никак не мудрые изречения. Когда приказ исходит от господина, которого ты не подозреваешь в бесчестии или глупости, стоит ли вообще тратить время на раздумья?

Туман расступался перед господином, обходящим тела и лужи крови. На его таби не останется и крошечного красного пятнышка: уродство и грязь сторонились Кадзуро. Манехиро все еще стоял с луком в руках, хотя было ясно: смерть уже насытилась утренней данью.

– Почти все – твои, – сказал Кадзуро, указывая на тела, из которых торчали стрелы с алым оперением. В его голосе прозвучало недовольство.

– Вы льстите мне. Я же видел, как вы сами схватились одновременно с четырьмя…

– И двоих из них ты пристрелил. Ты бережешь меня, как мамка!

– Простите, Кадзуро-сан…

– Хватит этого тона! Мы не в Одэ. Ты унижаешь меня.

Манехиро едва слышно фыркнул и принялся рассматривать трупы.

– Разбойники, – подытожил он, окинув взглядом лохмотья убитых и старые мечи, неизвестно где и когда подобранные или украденные. Рядом лежала женщина, сжимавшая грубо выструганное копье. Стрела вошла ей в глаз. – Очередные оборванцы, доведенные до отчаяния.

– Неужели тебе их жаль?

– Они крестьяне, потерявшие свои дома. Нужда толкает на преступление. Веселья тут не будет, Кадзуро. – «Раз уж ты позволил мне говорить по-дружески, терпи правду. Кто еще тебе ее скажет?» – Нам пора прекратить делать работу за стражу. Твой отец будет в ярости, если узнает.

– О, как ты дерзок! Вепрь злится! – улыбнулся Кадзуро. – Ты прав, Манехиро, ты всегда прав, будь ты проклят! С этим пора завязывать. Но ветра войны задуют вновь. И нам с тобой будет чем заняться.

Человек, с которым они вдвоем не запыхавшись убили банду из двадцати несчастных, с вызовом глядел вдаль, словно ожидал, что сейчас в долину стекутся полчища врагов и принесут развлечение.

Казалось, боги посмеялись, отказав Кадзуро в высоком росте и подарив изящные черты. Куда больше его духу подошло бы могучее тело Манехиро, его угрюмое лицо и густая грива. Но если это и была насмешка, то не над Кадзуро, а над его врагами, которые вступали в бой, предвкушая легкую победу, и встречали жуткую смерть. Кадзуро считал, что его катана слишком хороша для перерубания шеи. В додзё мастера Ивамото он обучился техникам изящного умерщвления и мог одним ударом срезать человеку лицо с черепа, при этом жертва проживала несколько ужасных мгновений, прежде чем отправиться в ад. Когда удар выходил неточным или враг умирал быстро, Кадзуро впадал в неистовство.

В прекрасном теле Кадзуро томилась безумная душа. Как хороший слуга, Манехиро обязан был любить даже ее чудовищные проявления. И он любил, и без раздумий отдал бы за господина собственную душу, но сложно было иногда отмахнуться от ума – непокорной клячи, которая припоминала злодеяния Кадзуро и ужасалась им. Всякий раз Манехиро решал, что его разум болен: другие самураи в забавах Кадзуро не видели ничего ужасного, восхищались, сами втайне пытались овладеть его техникой. Если бы Манехиро поделился опасениями, его бы высмеяли и приняли за безумца. Какой шум бы поднялся! А сам он вряд ли смог бы объясниться. В Кадзуро не было изъянов – это его слуга только из изъянов и состоял.

– Там! – шикнул вдруг Кадзуро. Манехиро мигом положил стрелу на тетиву и проследил за его указывающим пальцем.

В покосившемся доме металась тень. Кадзуро, наплевав на осторожность, побежал ближе, а затем и перепрыгнул через плетеную ограду. Манехиро последовал за ним и выругался себе под нос, когда увидел, что последний выживший целится из лука прямо в лицо Кадзуро.

Щелкнула тетива.

– Какого ёкая! – рассердился Кадзуро, обернувшись. – Как ты смеешь отнимать у меня радость! Для этого у меня есть отец и тысяча его советников!

Слова Кадзуро кололи, как иглы: теперь он снова отошлет Манехиро, наплевав на все вепре-драконьи обычаи, и снова будет делать вид, что их братства не существует. Но Манехиро – в первую очередь слуга, а уже потом друг.

– Ты безрассуден, – ответил Манехиро. – Если хочешь умереть по-дурацки, ищи другого Вепря для развлечений.

– Так и сделаю, как только вернемся в Одэ, – бросил тот и направился к дому. Манехиро пошел за ним, чувствуя, как во рту расползается горечь.

Бандит сидел на полу, сжимая древко стрелы, торчавшей из плеча. Это был не промах: отпуская тетиву, Манехиро намеренно послал стрелу ниже, надеясь… на что он надеялся? Что Гаркан за эту крупицу милосердия простит два десятка убийств? Изнуренное лицо крестьянина побледнело еще сильнее, когда он поднял взгляд на Кадзуро. Манехиро стоял за спиной господина – и был рад, что не видит знакомого кровожадного оскала.

– Поднимись и выйди во двор вместе со мной, – приказал Кадзуро, вытащил свой второй меч и бросил противнику.

Несчастный помотал головой, перекатился на четвереньки и свесил голову, подставляя шею. Нет, глупец, так ты только разозлишь… Тотчас раздраженный Кадзуро взревел, схватил крестьянина за локоть и поставил на ноги. Тот не издал ни звука, хотя стрела в плече наверняка доставляла боль, – он немой, понял Манехиро, и подошел ближе:

– Кадзуро, хватит…

– Молчать! А ты, кусок дерьма, бери этот меч и дерись! Умри как мужчина!

Крестьянин замотал головой и упал на колени. По грязным щекам покатились слезы, при виде которых глотку Манехиро сжало, словно это он стоял перед собственной смертью. Постыдная для самурая жалость, немыслимое отвращение к естественному ходу вещей давили невидимым грузом… Кадзуро был прав, когда грозился отдалить Вепря от себя, – Манехиро болен, он недостоин сопровождать господина, он чем-то прогневал богов, раз то, что надлежит делать самураю, – служить беспрекословно, – теперь кажется безумием.

– Кадзуро, – снова попытался он, – пожалуйста…

Клинок рассек воздух с тихим тонким свистом, и Манехиро отвернулся, чтобы не видеть, как падает на пол срезанное лицо. Он не смотрел, но знал, что Кадзуро наклонился, чтобы оценить свой взмах, знал, что Кадзуро доволен, знал, что противник еще жив. Когда Кадзуро подобрал второй меч и вышел из дома, чтобы бросить мертвецам последний взгляд, Манехиро прекратил страдания бандита ударом в сердце.

– Хорошее утро. – Кадзуро как ни в чем не бывало разминал плечи. Из-за туч вышло солнце: казалось, оно хочет наградить победителей теплыми лучами. Обернувшись к Манехиро, молодой Дракон улыбнулся и мягко, словно не слышал его возражений, сказал: – Я рад, что мы снова вместе. Я скучал по тебе. О сколько всего нас ждет!

Несомненно, их ждет великая судьба хотя бы по праву рождения. Но Манехиро не ждал свершений. Все, чего он хотел, – чтобы в душе настал мир: неважно, победит ли любовь к Кадзуро или отвращение. Пока что эти два чувства сплетались в тугой узел в груди, и как распутать его, Манехиро не знал.

– Это точно все? Ты уверен? – допытывался Соба.

– Ну, подвесь меня на дереве, если не веришь! Как я докажу?

– Хватит! – вмешался Хицу. Он единственный остался не разочарован сном, он и Игураси, которая еще не привыкла к тому, что внутри Аяшике сидит совсем другая, незнакомая душа. Наверное, и в историю о Манехиро не верила до этого утра, судя по тому, как пялилась на господина.

Хотя Аяшике с самого начала заявил, что в его «сне» не было ничего полезного – тот день произошел задолго до исчезновения Манехиро, – Хицу жадно ловил каждое слово: история стала его ниточкой к отцу. Но о том, что чувствовал Манехиро к Кадзуро, Аяшике предпочел умолчать. В Манехиро кипело столько противоречий, что Аяшике не был уверен, что правильно понял его мысли. В жизни мати-бугё из Оцу – простой, как рыбный суп, – подобные ощущения были редкостью.

– В общем, ничего полезного там не было, – неуклюже закончил Аяшике. – Ни Шаэ Рю, ни пути к нему. Но это же неплохо, да? Память возвращается! И даже без дрянного чая Собысенсея.

– Да, неплохо. Но так ты будешь вспоминать путь к Шаэ Рю примерно двести лет, – вздохнул монах и спросил, как раз десять до того: – Ты точно знаешь, что это тэнгу забрал у тебя память?

– Это мое самое первое воспоминание, – терпеливо ответил Аяшике. – Тэнгу, который сказал, что забрал память Манехиро, и намекнул, что я могу убить человека по имени Аяшике и притвориться им, чтобы жить в Оцу. Взамен, по словам тэнгу, я пообещал, что буду носить его стае саке, и так и делал. Но как мы заключили договор, я не помню.

– Тэнгу действительно умеют забирать память, – сказал Дзие, – но я никогда не слышал, чтобы кто-то сам просил об этом… Впрочем, учитывая, что Манехиро сделал…

– Вы не знаете, сделал ли он это! – рявкнул Аяшике: ему уже сильно надоело объяснять одно и то же.

– Может, попросим тэнгу вернуть память? – спросил Биру. – Уж Хицу-то он не откажет, наверное…

Шогу закатили глаза, как всегда, когда буракади что-то предлагал. Аяшике жалел его, ведь и сам не ведал, умеют ли ёкаи расторгать договоры, – в его работе таких знаний не требовалось. Откуда бледному-то знать?

– Биру, тэнгу – самые вероломные из всех ёкаев, – сказал Соба. – За то, что Аяшике больше не носит им саке, они бы растерзали его, не будь нас. Но попросить – значит в очередной раз испытать их терпение. Или вляпаться в договор, который будет ничем не лучше.

Аяшике, поежившись, огляделся. Все время, что они шли по лесу, его – и кое-кого из Шогу – не покидало ощущение, что из-за деревьев за отрядом следят чьи-то внимательные глаза, и в шелесте крон чудилось знакомое карканье. Меньше всего на свете он хотел бы снова оказаться нос к клюву с Карасу.

– Только Гаркан и все боги могут снимать заклятия тэнгу и ёкаев, – добавил Хицу. – Бывают, конечно, исключения, а может, и кто-то из могущественных ёкаев мог бы помочь, но как узнать?

– Я делаю все, что в моих силах! – объявил Аяшике и повернулся к Игураси: – Чего вылупилась? Сложи мою циновку, подай кимоно! Видишь, в каком бреду я живу все это время?

Шогу слонялись недалеко от большой дороги в ожидании, когда Манехиро смилостивится, но тот спал крепко. «Сон» о Кадзуро был единственным проблеском за пять дней, минувших с битвы с Гадюками.

Но кое-что новое все же пришло в их жизнь – Игураси, которая удивительно быстро стала частью банды. Хицу предложил ей миску сразу же после того, как они похоронили Хидэ. Игураси мялась, пока Аяшике не прикрикнул на нее и не заставил горячо отблагодарить Хицу за такую честь. Не всем пришлось по душе решение принять убийцу Хидэ. Но Хицу объяснил каждому, почему ее присутствие так важно, и Шогу принялись послушно отыгрывать добрых товарищей. А Игураси, рыба безмозглая, купилась.

Все эти дни Аяшике мечтал, чтобы Игураси оказалась рядом. Теперь она здесь, и это – самое большое его поражение. Стоит ему оступиться, как Хицу начнет угрожать Игураси. С другой стороны, вдвоем им будет легче улизнуть… Но куча трупов Гадюк и их главарь с собственной головой в руках невероятно впечатлили Аяшике – больше у него язык не повернется назвать Шогу «бумажными тиграми». Шутил он с ними достаточно. Вряд ли очередную выходку ему простят.

«Ох, Игу! Зачем пошла за мной! Зачем сделала то, чего я так хотел! Я совсем позабыл, какая ты глупая!»

Игураси долгие годы отыгрывала роль мальчишки-слуги. Теперь ей позволили быть собой. Что это значит, Игураси знала плохо и то замыкалась в себе, то визжала на весь лес, как дура, но по привычке продолжала служить: подносила Шогу еду и кидалась на помощь всем подряд. Аяшике это немыслимо раздражало: она его слуга! Это он – ее спаситель, он должен быть для нее первым всегда, во всем! Но Шогу до его чувств не было никакого дела.

– Игураси-тян, – позвала Маття. Игураси бросилась к ней, спотыкаясь на ходу. Аяшике с неудовольствием подумал, что за расположение прекрасной Матти Игураси бросит теперь кого угодно. Еще бы: женщина-воин, не привязанная к мужу, любовнику или господину! Игураси даже мечтать не смела, чтобы стать такой. – Расскажи, милая: что ты собиралась делать после Оцу?

– Вы имеете в виду, после моей смерти, Маття-сан? – фыркнул Аяшике.

– Я имею в виду, что ты не смог бы всю жизнь выдавать ее за четырнадцатилетнего мальчишку… кстати, сколько тебе на самом деле?

– Семнадцать, Маття-сан.

– Значит, Игураси уже женщина. Ты думал о ее будущем?

– Конечно, я думал! Я же ответственный человек!..

Но Игураси уже подскочила и принялась подворачивать хакама, не дав ему договорить. Биру покраснел и отвернулся при виде обнаженного девичьего бедра: от Аяшике не укрылось, как буракади пялится на нее при любом удобном случае.

– Вот! Это я сделал! – похвасталась Игураси, по привычке говоря о себе как о мальчишке. Шогу окружили ее, с недоумением рассматривая пятно, на которое она указывала.

– Сама? Зачем? – ахнул Биру.

– А что? В жены меня все равно никто не возьмет, а мне не больно-то и надо!

– Но ведь это клеймо для преступников!

– А у нас, в Укири, это искусство! Знаешь, какие толпы ходят к мастерам иредзуми? Не какое-то отребье, настоящие самураи! – тараторила Игураси, и слова лепились одно к другому, как переваренный рис. – Я собирался стать мастером иредзуми. Это моя первая, плохая, не смотрите, она кривая! Я сначала колол себя, потом Аяшике достал мне кусок свиной шкуры. А потом я сделал Сладкому И огромного тигра на спине! Скажи им, Аяшике, хороший же был тигр!

– Так кто это? Червь? – не унимался Биру.

Игураси задохнулась от возмущения:

– Это ты червь! А это – дракон!

Пусть теперь Шогу походят в гэта Аяшике, убеждая Игу, что иредзуми – не лучшая затея. Игураси и правда со временем наловчилась, хотя тигр на спине Сладкого И напоминал скорее жирного пса. Впрочем, вряд ли какой-нибудь мастер возьмется ее обучать. Пусть сама Игураси считает себя бесполым существом, она девчонка, точнее, как подметила Маття, уже женщина, которой не место среди головорезов, пришедших за иредзуми. И хотя Аяшике так и не придумал, что делать с выросшей слугой, он надеялся, что Игураси не придется его покинуть.

– Хорошо, Биру-кун, что ты предлагаешь? – визжала Игураси тем временем. – Может, найдешь мне супруга, а? Думаешь, ко мне выстроится очередь из достойных мужей?

– А ты, Аяшике, не собирался взять ее в жены? – мягко спросила Маття.

– Что за глупости! – взревел Аяшике, потеряв терпение. – Вы в своем уме? Больше обсудить нечего? Игу, чего встала, мой саке остыл! Сколько раз тебе говорить, чтобы ты присматривала за огнем, куриная ты башка?!

Шогу, посмеиваясь, разошлись по своим делам. Только Маття осталась смотреть, как Игураси угождает Аяшике.

– Игу-тян, у тебя славная мечта. Но кроме иредзуми и прислуживания мужчинам есть и другие пути: воина или шиноби. Далеко не во всех провинциях женщина должна подтирать слюни детям и своему благоверному. В роду Манасунэ многие женщины становились воительницами. И в роду Цуда тоже. Думаю, в твою руку клинок ляжет не хуже, чем игла для иредзуми.

– Маття-сан, – пролепетала Игураси, едва не выронив кувшин с саке. – О, если бы вы могли меня обучить! О, я буду учиться! В храме меня…

Игураси прикусила язык: она никогда никому не рассказывала о храме, и даже Аяшике толком не знал, чему ее там обучали. Она умолкла, надеясь, что никто не расслышал последних слов, но Шогу навострили уши.

– В храме… Я просто подумал… может, Аяшике помогли бы в храме?

Аяшике с размаху опустил ладонь на лицо, но никто не поймал Игураси на лжи. Шогу переглянулись, и даже Соба выскользнул из неги грибного чая. Монах пробасил:

– А ведь девчонка не промах! Отведем его в храм, к монахам!

– Я был в храмах сто раз, – скривился Аяшике, – когда пытался заткнуть Манехиро. Во всех храмах Укири. Ничего не помогло.

– В таких храмах ты точно не был. В тех, что находятся по ту сторону…

– Ты хочешь отвести его к монахам Изнанки? – спросил Хицу, и глаза его радостно заблестели. – О, Гаркан и все боги! Как мы и сами не додумались!

– Не так далеко Храм Ста Восьми Пробужденных, – подхватил Дзие. – Мы могли бы добраться до Изнанки за десять дней…

– Изнанка? Вы собираетесь вести меня в Изнанку? К демонам? – потрясенно переспросил Аяшике. Разговор о будущем Игураси так стремительно перетек в разговор о его собственном будущем, что закружилась голова. – Постойте!

Но Шогу уже склонились над картой. Игураси бросила ему виноватый взгляд и попыталась было ускользнуть, но Аяшике успел отвесить ей пинок под зад. Рано он порадовался, что они снова вместе. Может, это за Игураси, а не за Шогу тащится его смерть.

Через несколько дней они остановились в гостином дворе. Это был не просто приют, какие встречались на пути раньше. «Пляшущий журавль» предлагал и ночлег, и пару едален, и даже маленький онсэн, а в отдалении от дороги ждали и чайные домики для известных утех. Аяшике так ждал, что набьет брюхо чем-то кроме риса и понежится в кипятке, что даже не сразу встревожился при виде других гостей.

То был большой отряд самураев, направлявшихся к границам Земель Раздора на подмогу. Поначалу Аяшике вжимал голову в плечи: воины не напоминали жалких оборванцев из Минато с ржавыми клинками. У этих на кимоно был вышит мон Сураноо, а макушки чисто выбриты. Для них война никогда не заканчивалась. Теперь они шли убивать его укирийских сограждан. Но заметив, что и самураи, как и жители Минато, при виде Шогу кланяются и не задают вопросов, Аяшике расслабился. Он больше не укириец. Его это больше не касается.

– Смотри! – заверещала Игураси, указывая на старика, сидящего у десятка плетеных клеток.

Тот мигом понял, что рыбка клюнула:

– Почтенные господа, позвольте мне, недостойному, оказать вам услугу! Освободите зверя – это благое деяние порадует Семерых Богов Удачи! Черепаха сделает ваш кошелек тяжелым. Заяц – кое-что другое на радость вам и вашей супруге. – Старик подмигнул, почему-то решив, что подмигнуть стоит именно Аяшике. – А есть еще эта редчайшая бородатая жаба! Она приносит бессмертную любовь! Иди сюда, мальчик, выбирай!

«Купи, купи, купи!» – беззвучно канючила Игураси, выпучившись на Аяшике: за годы, проведенные в постоянной лжи, она выучилась говорить без слов, особенно когда что-то выпрашивала. Но Аяшике, вздернув подбородок, чтобы казаться еще выше, презрительно прошипел:

– Самое большее, что я могу дать этому обманщику, – это легкую смерть за то, что крадет мое драгоценное время!

Как приятно было позволить себе этот властный тон впервые за много дней! Но Игураси прислушивалась к этому тону пять лет, и он ее ни капли не впечатлял. Она просунула меж бамбуковых прутьев палец и теперь щекотала жабе нос.

– Игу! Прекрати немедленно!

– Ее надо отпустить!

– Отпустить? Кто ее, по-твоему, туда засунул?!

– Возьмите. – Хицу просочился между Аяшике и стариком и протянул монеты.

– Вы балуете моего слугу, Хицу-сан, – проскрипел Аяшике, глядя, как Игураси развязывает веревки на клетке.

– Я не балую Игураси. Я просто люблю освобождать разных существ из клеток, – многозначительно ответил Хицу.

– Иди, иди, – шептала Игураси, подталкивая жабу, которая не выглядела осчастливленной. Еще долго они наблюдали, как Игураси направляет ее к лесу, пытается увлечь за собой при помощи рисовой лепешки, а жаба медлит, надувает горловой мешок и щурится, словно и сама не прочь разделить с Шогу ужин и онсэн. Когда дело было сделано и Семеро Богов Удачи возликовали, урчание животов Шогу уже заглушало благодарности старика.

В едальне Аяшике набивал брюхо как в последний раз; казалось, что даже в Оцу ему не доводилось пробовать такого нежного мяса, свежайших сасими, креветок, хрустящих на зубах и тающих на языке… Половина Шогу уже покончила с ужином и разбрелась. Маття угощала Игураси саке, шепча что-то на ухо с усмешкой, и та пьяненько хихикала, глядя то на Хицу, то на Биру. Видимо, Шогу решили полностью овладеть умом Игураси, разобщить с господином и не дать им сговориться на побег. Аяшике хотел было раздраженно вздохнуть, но вместо этого громко рыгнул.

– Ты едва дышишь, друг мой! Какой тебе онсэн! – рассмеялся Соба, единственный, кто мог посоревноваться с ним размерами брюха.

– Ценю вашу заботу, Соба-сан, уж вам-то не знать тонкостей желудочной работы, – пропыхтел Аяшике, подвигая к себе сладкие рисовые шарики. – Но сорок с чем-то лет я как-то справлялся. И в онсэн пойду!

– Мы с тобой, – заявил Хицу. Нет, они не дадут ему ни мига уединения.

В воде уже расположились пятеро самураев, но Аяшике их едва заметил: его вниманием владела Маття. Не пялиться на нее было сложно, а она не особо-то избегала чужих взглядов, будто не знала, каким прекрасным телом наделили ее боги. Аяшике хотелось пялиться, хотелось коснуться, много чего еще хотелось – но в голове раздавалось знакомое ворчание: «Ну и чего ты там не видел? Хочешь валяться в ногах у бабы, вымаливая миг заурядного удовольствия?» Все десять лет Аяшике исправно ходил к одной-единственной дзёро. Его не смущало, что по меркам дзёро добрая Окити уже стара, – она охотно играла с ним в карты и в го, мастерски разминала ноги и… держала язык за зубами. Никто в Оцу так и не узнал, что Аяшике никогда не касался ни ее, ни других дзёро и что при виде женского тела испытывал страдание – просыпались муравьи под кожей. Впрочем, чужие истории он слушал с удовольствием, а истории о собственных победах выдумывал со вкусом, пусть так лишь убеждался, что дела тела – не для него. Вскоре он свыкся с жизнью, в которой постель служила лишь для сна. Этот стыд явно был очередным подарком Демона. Теперь Аяшике знал точно: Манехиро наказывал его за что-то. И если вспомнить, за что, может, желание вернется, но пока единственной подругой оставалась рука.

– Игу! – рявкнул Аяшике. – Где ты там застряла? Саке, квашеные сливы, где?

Игураси побежала исполнять приказ. По пути она поскользнулась, оцарапала коленку, разнылась, похихикала, а потом едва не уронила миску со сливами прямо в воду.

– Ты посмотри, наклюкалась! – Аяшике попытался отвесить Игураси подзатыльник, но та увернулась. – Позорище! Не отходи от меня, пока не протрезвеешь!

– Ты слишком груб с ней, – сказал Хицу. Аяшике оставил замечание без ответа. Это его Игураси. Это ему она обязана жизнью.

Боль в коленях и пятках, стертых от бесконечной ходьбы, начала растворяться. Онсэн вернул Аяшике в Оцу, где были Сладкий И и Оми, готовые выполнять любую его прихоть, где была работа, за которую его уважали, где не было Шогу, Манехиро и всей этой ёкайщины. Как хороша была та жизнь!

Последним в воду спустился вестник беды, ту жизнь забравший, – Биру. Он стал красным как рак еще до того, как вода лизнула его ступни. Наверняка Хицу заставил его искупаться против воли: мало того что буракади не любят воду, так еще и делить купальни с женщиной для него, должно быть, вопиющая дикость. Аяшике собирался было подколоть Биру, как вдруг пришла мысль, которая ранее привела бы в ужас: а ведь они похожи. Оба выше и крепче остальных, презираемые остальными, волосатые, как звери, и – льстил он себе – с выдающимся мужским достоинством. Оба оставили за спиной прежнюю жизнь, вряд ли по своей воле.

– Биру, как ты попал на Остров?

– Я был юнгой на торговом судне. Мне было девять. «Горбатая акула» стала первым кораблем Буракади-О, бросившим якорь в Гираде.

– Значит, давно? Еще при Райко?

– Да. Тринадцать лет назад. Капитан, Честмир Стракатый, был принят сёгуном и рассказывал ему о нашем королевстве.

– Райко всегда с уважением принимал гостей из далеких земель, – добавил Хицу. – Он любил объединять людей, несмотря на все их различия.

– А этот Чесу… Честумиру… Тьфу, ёкай с ним. Что с ним стало?

– Райко его бросил! – влез вдруг один из самураев. – Самых преданных союзников он первыми кидал в пекло!

Самураи уже давно прислушивались к разговору, а то, что в купальнях оказался буракади, рассердило их, как самого Аяшике в первую встречу с Биру. Хицу примирительно сказал:

– Если наши беседы вам мешают, мы замолчим. Мы лишь желаем вам хорошего отдыха…

– Пожелания от людей, считающих буракади равными себе, не принимаются, – отрезал самый старший из самураев.

«Ну начинается…»

– Такие, как ты, – он ткнул пальцем в сторону Биру, – дурили голову Райко, шептали ему в ухо бредни. Он растерял все, что мы собирали, пока якшался с буракади и предателями вроде Цуда!

Маття, сидевшая слева от Аяшике, дернулась.

– Да! – подхватил другой самурай, полностью лысый. – Пока Сураноо, Икэда и Кирсэн из Младшей Гирады теряли по сотне людей в день, Райко дал себя околдовать!

Все эти имена ничего не сказали Аяшике, но важно было другое: оказывается, и Земли Раздора не были довольны возвышением Гирады.

– Но Райко покорил Укири, – напомнил Хицу.

– А потом сдох, и Укири разбила Гираду! А мы с тех пор живем в аду, но охраняем вас, гирадийских ничтожеств, пока ваши даймё занимаются поэзией. А теперь мальчишка будет мне втолковывать о «добродетелях» Райко… Тьфу!

Аяшике показалось, что лысый плюнул в воду. Мало что в этом мире Аяшике считал святым, но в этом коротком списке онсэн занимал почетное место. В груди вскипела бессильная ярость.

– Пусть, – прошептал Хицу, будто прочитал мысли Аяшике. – Нам не нужно кровопролитие.

– Укири… и повернулся же у тебя язык упомянуть этих свиней! – дразнили самураи. Неясно было, пьяны ли они, но вели себя так, будто знали, что Шогу не сунутся в драку. Самураи наперебой выкрикивали оскорбления, и Аяшике, обычно равнодушный к нахалам, снова ощутил желание стать Вепрем и заставить их ответить за слова. – В вас нет ни капли почтения к земле, на которой вы стоите, и к ее героям! Никто из вас не видел Бойни, иначе не позволил бы себе говорить с нами так! Может, вы не гирадийцы вовсе, а укирийцы?

Кулаки Хицу сжались под водой, но он смолчал.

– Скоро Гаркан и все боги воздадут по заслугам! Сураноо не будет сидеть, как трус Цуда. Он сотрет Укири, как давно нужно было сделать. Укирийцы не люди, никогда ими не были…

– Ха-ха-ха! – звонкий пьяный смех заглушил шипение самурая, и все пятеро подняли головы. От удивления они приоткрыли рты, слушая, как Игураси кричит: – Посмотрим, как Сураноо заскулит, когда увидит воинство Укири! Ах, вы не знали? Тчина, Кхо-Нин, Королевство Тумана и Буракади-О уже давно на стороне Укири!

Сидящие в онсэне выглядели так, словно каждого огрели тяжелым мешком по голове. Затем Маття выпрыгнула из воды, схватила Игураси за руки и поволокла вон. Та вмиг протрезвела, поняв, что натворила.

– Почтенные господа. – Хицу поднялся на ноги: один против пятерых воинов, хрупкий, но прямой, как стрела. – Вы оскорбили моих друзей. Вы оскорбили память Белого Дракона. Вы оскорбили Гираду. Посему я вызываю вас на поединок. Всех пятерых.

Ошарашенный хозяин двора приказал слугам расчистить площадь и расставить побольше фонарей. Пестрый народ набился с улицы. Судя по шепоткам, никто не был уверен, что представление состоится: уж слишком безумным казался этот вызов. Все ожидали поглядеть, как главарь Шогу опомнится и примется молить славных самураев о прощении.

Шогу, не присутствовавшие при перепалке, ожидали того же:

– Что на него нашло? – раз за разом повторял Фоэ, но не получал ответа. После ужина он отдыхал с дзёро. А теперь мало того что его прервали, да еще и по такому поводу!

– Значит, так надо, – дрожащим голосом ответил Танэтомо. – Хицу никогда бы не…

– В том-то и дело: это не похоже на Хицу! – негодовал Фоэ. – Хицу, которого я знаю, – хитрый лис, а не тупоголовый баран! Он всегда избегал ненужных стычек! Тем более сейчас!

– Они оскорбили Райко. Каждый миг в таком позоре жжет меня, как пламя.

Толпа расступилась перед Хицу. Его длинные волосы все еще были мокрыми, одежда липла к влажной коже – он потребовал, чтобы сражение состоялось как можно скорее, а раззадоренные соперники поддержали его. Хицу был строг и сосредоточен: ни привычной улыбки, ни мальчишеского звона в голосе. И эта строгость заставила каждого из Шогу прикусить язык на полуслове: ясно было, что Хицу не отступится от своего решения, каким бы безумным оно ни казалось.

Соперники Хицу собрались на другом конце площади. Двое из них, вооруженные нагинатами, даже не потрудились одеться, хвастаясь лентами боевых шрамов на вздутых мышцах. Пар источника больше не скрывал суровых лиц и презрительных усмешек – самураи ожидали легкую победу, и сложно было их в этом упрекнуть.

– Что мы делаем? – прошептал Аяшике, обращаясь к Дзие. – Вы же спасете его, верно?

Но целитель покачал головой и произнес громко, чтобы все слышали:

– Всем стоять на месте. Не позорьте Хицу. Он справится сам.

Зрители, расслышавшие его речь, принялись передавать ее остальным. Когда слова дошли до самураев, те глумливо заулыбались, а двое самых молодых рассмеялись Хицу в лицо.

– Стой смирно, – раздался едва слышный шепот Собы в ухе Аяшике. – Хицу убьет их. Так, чтобы ни у кого не возникло подозрений.

– Но зачем?..

– Если этого не сделать, окажется, что твоя девчонка начала новую Бойню.

– Я Мисио Мукаи, прошедший обе Бойни Сестер, участвовавший в битвах при Сегихаре, у Синего Замка, у Храма Горящих Сердец…

Лысый самурай, самый старший из них, начал перечислять свои подвиги и добродетели, как того требовал обычай, и его примеру последовали остальные. До Аяшике не сразу дошло: пятеро самураев были искусными воинами, повидавшими множество битв. Самый старый из них застал еще Первую Бойню, трое участвовали во Второй, а самый младший похвалялся тем, что приходится дальним родственником самому Сураноо и в одиночку одолел отряд из семи укирийцев. Все они были учениками знаменитых додзё. Все они были отъявленными головорезами…

– Я Хицу из Шогу, – просто сказал Хицу, когда пришла его очередь. Самураи презрительно хмыкнули, а толпа разразилась смешками. «Этот дурак просто хочет сдохнуть». «У него и заслуг-то никаких нет!» «А разговоров-то было!»

– Мы не звери. Хицу все еще может передумать, – великодушно сказал Мукаи под улюлюканье зрителей.

Сияющая катана Райко с мягким звоном покинула потрепанные ножны и ярко заблестела в руках Хицу. Пока все взгляды были прикованы к ней, Хицу обернулся к Шогу, но посмотрел только на белую как снег Игураси.

Он дождался, когда она поднимет на него взгляд, улыбнулся и сказал:

– Все будет хорошо, Игу-тян.

Сражение началось.

Самураи немедленно окружили Хицу. Самый молодой самурай терпел недолго – ринулся на Хицу с занесенной катаной. Он не успел даже взмахнуть ею. Хицу так быстро нанес удар, что Аяшике лишь увидел, как остановленное на бегу тело качнулось, выпустило катану, а его верхняя часть, отсеченная от нижней, сползла на землю. Хицу казался расслабленным, словно разрубил побег бамбука.

Над площадью повисла тишина: не один Аяшике пропустил миг, когда нападавшего рассекли надвое. Самураи переводили взгляды с трупа на Хицу: они тоже раньше не видели, чтобы человек двигался так быстро. А затем все четверо двинулись на Хицу.

Хицу был молнией, за которой не поспевал человеческий взор: вот он прямо перед носом Мукаи, а теперь за спиной самурая по имени Миура, и тот орет, заваливаясь на колени: сияющая катана перерубила ему сухожилия под голенями. А Хицу уже уворачивался от обеих нагинат, двигаясь так, словно ногам не нужна была опора, а в гибком теле не было костей. Подобно божеству, он успевал следить за всеми четырьмя противниками. В следующий миг к Хицу подступил несчастный Миура, который упрямо продолжал драться с перерубленными сухожилиями. Хицу схватил его за руку, державшую меч, и отсек ее. Пальцы не успели выпустить катану, и Хицу швырнул ее в самурая с нагинатой – тот не успел уклониться, и катана вспорола ему лоб.

– Давай, Хицу! – закричал Биру.

И тут Хицу запнулся и выгнулся дугой: Мукаи схватил его за длинные волосы и рванул на себя. Каким-то чудом Хицу сумел, не жалея волос, увернуться от колющего удара и слепо ударить Мукаи по руке. Тот отпустил. Отпрыгнув, Хицу едва не напоролся на нагинату, клинок успел скользнуть по его ноге. Хицу теснили сразу трое. Миура, потерявший правую руку, подобрал чужую катану и слепо рубил левой, будто не замечая крови, бьющей из обрубка. Если все воины Сураноо такие звери, подумал Аяшике, то дело плохо…

– Бейте ублюдка! – подначивал кто-то в толпе. – Наколите его, как муху!

– Это ты муха! – взревел Биру и принялся расталкивать зрителей, чтобы добраться до задиры и не смотреть на поле битвы. Аяшике понимал, почему буракади так страшится бросить взгляд на своего господина: теперь, когда бой на несколько мгновений замер, стало ясно, что Хицу ранен и едва держится на ногах. Бледное лицо юноши странно исказилось: рот разъехался, став безобразной пастью, шептавшей проклятия, а глаза заволокло тьмой…

Аяшике собирался было повернуться к Собе и спросить, видит ли монах то же, что и он, но бой продолжился. Самурай с нагинатой сделал выпад, Хицу отпрыгнул, и клинок вонзился прямо в лицо замешкавшемуся Миуре. Затем Хицу ударил нагинатчика ногой в грудь, заставив выпустить оружие, и метнулся к третьему самураю. Его нагината была опущена, и Хицу умудрился пробежать прямо по рукояти и перемахнуть через противника. Тот рухнул с рассеченным горлом и вряд ли успел понять, что произошло.

Первый нагинатчик, лишившись оружия, с которого не смог стряхнуть труп товарища, поднял оброненную катану с земли, успел отразить выпад Хицу, ударил, задел. Но юноша, резко пригнувшись, сначала обрубил ему ноги от колена, а потом, подскочив, снес голову. Та полетела в толпу, и в ушах зазвенело от визгов.

На площади остались лишь Хицу и Мукаи. Катаны в их руках дрожали, но противники не спешили сходиться вновь. Хицу дышал тяжело: кровью была залита не только катана, но весь он. От правого плеча до левого бедра кимоно было рассечено: рана была не пустяковая. Но гневное, демоническое выражение так и не исчезло.

Мукаи опустил меч и выкрикнул:

– Достаточно! Ты показал, что хорош! Я готов принести извинения!..

– В задницу извинения! – прорычал Хицу.

– Хицу, хватит! – закричал Фоэ. – Ты искупил позор!

Но Хицу не ответил, упрямо глядя на Мукаи. Тот вздохнул и пошел в наступление.

Толпа снова возликовала, глядя, как Мукаи теснит противника. Игураси вцепилась в рукав Аяшике и громко кричала. Не сразу Аяшике понял, что это не плач: она орала какую-то из своих храмовых сутр – громко, насколько хватало связок и легких, и люди вокруг затыкали уши. Когда Мукаи, запыхавшись, опустил клинок, Хицу поднял голову и рассмотрел Игураси в толпе – он узнал голос, кричавший сутру. Его лицо снова преобразилось – страшная «маска» сошла, глаза посветлели, исчезла кровожадная ухмылка. Аяшике засомневался было в собственном рассудке, но Соба не сдержал изумленного вскрика: монах вертел головой, глядя то на Игураси, то на Хицу, будто понял что-то, над чем уже долго размышлял…

Собрав последние силы, Хицу отражал удары врага. Когда самурай отскочил, Хицу подбросил сияющую катану и схватился двумя пальцами за навершие рукояти. Теперь длины оружия хватило, чтобы достать противника, а силы пальцев – чтобы нанести резкий и точный удар сверху вниз, вскрывая череп от макушки к подбородку, между глаз, которые все еще смотрели в ужасе…

Аяшике нечасто видел в Оцу славных самураев и мастеров меча, но откуда-то знал точно: так умел драться только один человек на свете. Кадзуро, чувствовавший клинок как продолжение руки. Кадзуро, брезговавший отсечением голов. Как, должно быть, Кадзуро гордился бы этой битвой, если бы ему довелось ее видеть!

Тело Мукаи упало на землю в полной тишине. Зрители не смели издать и вздоха: кто знает, что еще придет в голову этому демону и не решит ли он взрезать черепа всем оскорблявшим его?

– Почтенные сыны Младшей Гирады, – прохрипел Хицу, – сегодня я забрал жизни ваших соратников… Я не хотел, но так велела честь. Если кто-то из вас чувствует себя оскорбленным, я готов сойтись и с вами.

– Замолчи, болван! – крикнул Соба.

Монах и Дзие бросились к главе Шогу, подхватили под руки и оттащили с залитой кровью площади. Слабость Хицу вернула зрителям пыл. Другие самураи выступили на поле битвы, окрасив гэта красным, и Аяшике услышал, как выскальзывают из ножен катаны. Противники – множество их – медленно приближались к Шогу.

Аяшике прижал к себе Игураси, пятясь, Шогу обнажили оружие. Сосчитать врагов не получилось бы. Но чтобы уничтожить Шогу, их было более чем достаточно.

– Вы убили славных воинов, защитников Младшей Гирады! Вы служите Укири! Вы хотите нашей смерти!

– Это был честный поединок, и Хицу выиграл! – рявкнул Танэтомо.

– Он демон, а не человек!

– Это конец, – прошептал Фоэ, отступая.

Дзие, взваливший на плечи Хицу, вдруг потерял равновесие: Хицу слез с его спины, выступил обратно к толпе и замахнулся сияющей сквозь кровь катаной.

– Я убью любого, кто сделает еще шаг! – Аяшике не видел его лица, не знал, снова ли Хицу обратился демоном, но на сей раз никто не осмелился оспорить его победу. – Убью! Убью! Убью! – срывая голос, орал Хицу, подкрепляя слова взмахами клинка.

Они собрали пожитки и оставили «Пляшущий журавль». Старуха-смерть решила, что подношения, сделанного Хицу, ей достаточно.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Иредзуми – это искусство нанесения изображений на кожу. Мастера иредзуми вбивают краску ударами стянутых в пучок игл. Примерно так у нас клеймят преступников, в Гираде считают так же, но в Укири иредзуми считается высокой честью, и далеко не всем разрешается их носить. Иредзуми обычно огромные – некоторые самураи покрывают ими все тело, кроме лица, шеи и кистей рук, работа может занимать годы.

Какие еще нужны доказательства, что эти люди безумны, раз делают такое со своими телами, дарованными богом?..»