Бедный, бедный Аяшике!

Исхудавший, избитый, униженный этими тварями! Как они теперь его накажут? Снова повесят на дереве или придумают чего похуже?

А вот ее песенка спета. Рыбоглазый и главарь сейчас надругаются над ней, а потом убьют. И поделом! Она подвела Аяшике. Впервые в жизни. Да, нанимать одну банду, чтобы уничтожить другую, ей довелось впервые, но главное, что затея провалилась.

Игураси могла и не отправляться в этот лес, а сделать то, что сделали бы на ее месте Сладкий И и Оми: исчезнуть с сокровищами Аяшике и жить долгую беззаботную жизнь. Вот только жизнь без Аяшике ей была не нужна.

– Сними веревки, – сказал главарь, когда рыбоглазый положил ее в траву.

Буракади принялся развязывать путы, стараясь не касаться ее кожи и не смотреть в лицо. Сладкий И как-то рассказывал, что в дикарской Буракади-О женщина это что-то вроде демона. Женщины-буракади чаще мужчин становятся одержимы, совокупляются с тварями тамошней Изнанки и не могут впустить в сердце луч божественной благодати. И потому мужчины держат покорных женщин дома, заставляя прислуживать и бесконечно рожать детей, а непокорных сжигают на кострах. Наверное, этот буракади и ее охотно сожжет, когда разрешат, – вон как трясется!

Сладкий И много чего рассказывал. Чаще всего правды в этих рассказах было не больше, чем золотых монет в рукаве у эта. Но Игураси слушала. При мысли о Сладком И она ощутила, как кольнуло в груди, подпрыгнула и вцепилась зубами в руку, которая Сладкого И убила. Игураси сжимала челюсти все сильнее, пока визжащий верзила пытался стряхнуть ее с себя. Он не решался ударить, хотя одного взмаха его лапищи хватило бы, чтобы отправить Игураси за новым воплощением. Хицу обхватил ее сзади, сжал изо всех сил, и ей пришлось выпустить руку буракади.

– Тебе нравится быть связанной? – усмехнулся Хицу. – Хочешь по-плохому?

– А с вами можно как-то иначе? – огрызнулась Игураси.

– Можно. Я собирался поговорить по-человечески. Зачем было кусать Биру? Что он тебе сделал?

– Что он мне сделал?!

Игураси рассмеялась по-обезьяньи: смех, который был так резок и противен, что распугал бы и ёкаев, она считала своим оружием. Шогу прикрыли уши, но не стали ее затыкать. Они терпеливо дождались, пока Игураси охрипнет.

– Возвращайся в лагерь, Биру, – сказал Хицу. – Я поговорю с ней сам.

– Но что, если она…

– Ты уже ослушался сегодня. Иди.

Буракади со вздохом подчинился. Был ли на поляне кто-то еще? Игураси боялась отвести взгляд от Хицу – мало ли что выкинет этот сумасшедший? – и осмотреться не могла. Хицу сидел перед ней как ни в чем не бывало, словно его позвали послушать увлекательную историю. Оружия при нем не было: он даже не допускал мысли, что Игураси может сбежать, как один раз уже сделала!

Но он был прав. В его руках был Аяшике, который и будет отвечать за ее своеволие. А если убежать… то что делать дальше?

Под взглядом янтарных глаз было неуютно. Игураси уже не раз изучали так, раздевая глазами. Но взгляд Хицу снимал с нее не только одежду: казалось, он, подобно острейшему ножу, срезает кожу, потрошит, как рыбу, и вот-вот доберется до сердца.

– Вы убьете меня? – спросила Игураси. Любое дитя неразумное знает: тот, кто начинает сражение, первым же и отправляется за новым воплощением.

– Аяшике задавал тот же вопрос, и он до сих пор жив. Кто ты такая?

– Слуга Сутэ но Аяшике, Оцу но Игураси.

– Почему ты не бросила его? Зачем наняла Гадюк и почему даже сейчас думаешь, как его спасти?

– Как странно, Хицу-сан! Разве слуга самурая не должен отдать за господина жизнь? Разве ваши люди не сделали бы то же самое ради вас?

– Мы не самураи. А они не мои люди. Они друзья и помощники. Нас объединяет одна мечта…

Аяшике, кстати, тоже идет за этой мечтой. Я предложил ему выбор: остаться ни с чем или отправиться со мной и найти сокровище, какое ему не даст ни один даймё. И он согласился.

– Висеть на дереве он тоже согласился? Может, сам попросился? Решил разогнать ки?

Любой другой на его месте уже давно влепил бы ей затрещину – в лучшем случае. Игураси этого и добивалась. К затрещинам ей не привыкать, а разозленный человек легко вывалит то, что у него на душе, – так учил Аяшике. Но Хицу лишь усмехнулся.

– Расскажи, кем приходишься Аяшике, а я расскажу тебе, кто такой я и почему Аяшике присоединился ко мне.

– Зачем вам знать, кто я такой… такая?

– Потому что ты важна Аяшике. Потому что ты руками наемников убила моего друга. Потому что мне любопытно.

– И потому что вы убьете меня, если я не расскажу?

Хицу не ответил, но его улыбка стала шире. Он не врал. Ему и правда было любопытно, этому юному предводителю банды, прославившейся своей жестокостью. Человеку, в чьих руках была сейчас жизнь Аяшике, что бы он там ни пел о выборе.

У самой Игураси тоже никакого выбора не было. Отчего-то она знала, что провести Хицу, рассказывая чушь, которую ему пытался скормить Аяшике, у нее не выйдет. Наконец она решилась поведать историю, которую обещала унести с собой в посмертие.

Родители Шируку разводили червей-шелкопрядов. Отцовское жалованье, материнская бережливость и мудрость деда обеспечивали пятерым детям безбедную и беззаботную жизнь. Соседи толковали, что сам Дзидзо – бог детей и удачи – покровительствует этой семье. Из остатков шелка мать шила шапочки, которыми украшала статуи доброго бога, а тот продолжал гнать от дома беды и порчи, наведенные злыми языками. За первые пять лет жизни Шируку не довелось испытать ни боли, ни печали.

«Бабочка летит за цветами, не заботясь, что вор их уносит», – говаривал дед, глядя на беззаботное дитя. Годы спустя девочка, которую когда-то звали Шируку, носила эти слова в сердце, как охранную мантру.

Но милость богов оказалась не наградой, а долгом. Память стерла многое, но не тот день, когда Шируку и дед, вернувшись из храма Дзидзо, нашли вместо родной деревни развалины. На несколько дней они оба лишились дара речи. Оправившись, дед рассказал, что землетрясения происходят тогда, когда боги устраивают поединок и под их ногами разверзается земля. Шируку тогда решила, что никакой бог никогда не получит от нее ни дара, ни молитвы.

– Моя мать всю жизнь провела, молясь за нас, но боги плевать хотели на ее просьбы. Говорят, если близкие люди погибают одновременно, то в следующей жизни воплощаются вместе. А боги не просто смахнули мою семью, как смахивают пыль тряпкой, но разделили нас навсегда! Разве это справедливо?

– Я понимаю тебя, – сказал Хицу. – Со мной и моими близкими боги обошлись так же.

Игураси запнулась. Даже Аяшике она рассказывала историю отрывками, в течение пяти лет. Хицу, такой же враг, как то землетрясение, слушал с куда большим вниманием и… сочувствием? Игураси собралась и продолжила рассказ.

Дед и внучка отправились вглубь Укири. Тогда, двенадцать лет назад, Бойня Сестер еще бушевала, даймё Райко откусывал от Укири кусок за куском. Казалось, даже разгневанные боги не сравнятся в жестокости с гирадийскими воинами, восставшими укирийцами и разбойниками. Все они боролись друг с другом, но в сути своей были одинаковы и охотнее всего истязали крестьян. Унижение оттого, что он вынужден просить милостыню, подкосило старика. Свои последние силы он бросил на то, чтобы привести Шируку в храм в восточной Укири.

– Как глупо! Я не хотел, – скривилась Игураси. Она с остервенением растирала щеки, чтобы Хицу не видел набежавших слез. – Тот храм был битком набит детьми, которых родители пытались спасти от смертоубийства. Для деда места не было. Он обещал, что вернется за мной. И больше я его не видел… В храме мне дали новое имя. Хотару, «светлячок»: я, как и другие мелкие, должен был следить, чтобы все три тысячи свечей всегда горели в молельне, а потом…

Игураси прикусила язык. Рассказывать о себе оказалось так увлекательно, что она забыла все, чему учил Аяшике. «Правда – сомнительный товар. Награду за нее получишь едва ли, скорее, отдашь вместе с ней все до последней нитки». Но обязательно ли Хицу знать, что тех детей не просто так спасали от голода и войны?

– Это был самый обычный храм, полный сирот. Мне давали простую работу, а что со мной собирались сделать потом, я не спрашивал.

Пока она бубнила, перед глазами мелькали образы из прошлого, подобно гравюрам в книге, – настоящие, а не подделки, которые она подсовывала Хицу. Вот настоятель Икке окатывает послушников, стоящих голыми на снегу, ледяной водой. Вот проходится хлыстом по спинам тех, кто не может натянуть лук, и маленькой Хотару достается чаще остальных. Вот они возносят пискливыми голосами Сутру Рева Хоэмару – демону-защитнику Гаркана и покровителю Храма. Даже Аяшике она не рассказывала о храме и о том, чему ее там учили. Аяшике хватало того, что Игураси умеет усыплять его Демона. По правде сказать, она и сама не знала, что именно поет: настоятели не всегда утруждались объяснять послушникам, чему их учат.

В изнуряющем служении проходят два года, но это счастливое время. Хотару окружена такими же, как она сама, бесполыми заморышами в оранжевых кэсах, которые могут с одинаковой легкостью прочитать молитву за здравие и перерезать горло взрослому мужчине. Каждый год они с трепетом ждут самураев и молятся Ревуну, чтобы их забрали в войско Укири. Она тоже молится Ревуну, потому что он не бог, а демон.

– А потом пришел Райко. Гнусный Райко, чтоб ему переродиться в червяка! Он дошел со своими псами-самураями до префектуры Гойтин, где был наш храм. И сровнял с землей все деревни, все до единой! И храм тоже. Укири не успела нам помочь. Будь они тоже прокляты! Ненавижу их всех! Ненавижу Райко, ненавижу Укири, ненавижу богов, ненавижу!..

Игураси сама не заметила, как принялась молотить кулаками воздух, будто все, кому она посылала проклятия, стояли прямо перед ней. Но чужая рука остановила ее глупую борьбу. Волна ужаса прошила тело Игураси, как всегда, когда кто-то ее трогал. Но не только прикосновение испугало: она вспомнила, что Шогу – гирадийцы, и за эти слова Хицу точно ее убьет. В Укири за проклятия в адрес Райко и Гирады тебя бы только похвалили и приняли за своего, но не здесь.

– Мне очень жаль, – прошептал Хицу. Его пальцы начали успокаивающе гладить Игураси. Она отдернула руку, как ошпаренная.

– Ты убьешь меня?

– Я уже сказал, что нет. Но…

Теперь Хицу выглядел растерянным.

– Храм… То, что с ним сделали… ты уверена, что это был Райко?

– Уверен ли я? Ха-ха-ха! Я расскажу, но Хицу-сан должен знать, что это займет три дня, не меньше! Как они вошли в город, сожгли его и убили всех, даже тех, кто молил о пощаде! Как настоятелей обезглавили прямо под статуей Гаркана и забрали головы с собой, чтобы показывать другим непокорным. Как воины ловили малышей в храме, связывали по пятеро, а потом…

– Нет. – Хицу помотал головой, словно его одолела внезапная боль. Играет или правда не знал? – Потом… Что было дальше?

– Я сумел убежать. Потом я скитался и побирался, пока меня не поймали и не продали в бордель в Оцу. Мне было восемь лет, а в двенадцать я должен был стать хорошей дзёро. О, чему меня только не обучали! Научили красить лицо, выщипывать брови, носить цветастые тряпки, играть на инструментах, варить чай и петь. А потом – самое занятное. Поглаживания, поцелуи, позы… Те, кто учился недостаточно хорошо, получал наказание плетьми. У меня остались шрамы, хотите, покажу? Спустя два года нам выдали продолговатые глиняные…

– Не надо, – перебил Хицу. – Мне доводилось слышать такие истории. Мне очень жаль, что тебе пришлось это пережить.

Жаль ему, как же.

– Как Аяшике вытащил тебя оттуда? И почему?

– Он меня выкупил и сделал своей тайной наложницей! – завизжала Игураси и всплеснула руками. – Неужели непонятно? Я! Сплю! С Аяшике! Он обещал жениться на мне, и я больше не буду прятаться. Потому-то я его и спас!

Она не догадывалась, что уже известно Шогу об Аяшике и его недуге. Стоит ли рассказывать о том, чем они на самом деле занимались по ночам? А если и рассказать, поверят ли? Сладкий И, единственный, кто знал, что Игураси никакой не мальчик, не поверил, когда однажды она пыталась ему объяснить. Так и сгинул, не узнав правды. А тот, по чьему приказу он был убит, сидел и слушал ее ложь.

– Расскажи, – твердо, но без жесткости попросил Хицу. – Я не собираюсь убивать никого из вас. Даю тебе слово.

И она рассказала.

В двенадцать лет ей дали новое имя – Мотё, бабочка, – и было решено, что она готова к работе. Мотё не была красивой, несмотря на все потуги. Она осталась тощей, дерганой и лишенной девичьей мягкости – всю эту дурь из нее выбили в храме, где между девочками и мальчиками не делали никаких различий. В отличие от остальных дзёро, Мотё даже не старалась: она не питала надежд, что какой-нибудь господин полюбит ее и сделает наложницей. Первый день работы она ждала, чтобы выразить презрение этому миру и уйти, смеясь над ним.

Ее выбрали быстро: пришел чиновник, падкий на мальчиков, коих в борделе тогда не водилось. Мама-сан выдохнула с облегчением: значит, и для такого паршивого товара, как Мотё, нашелся покупатель. Разукрашенная и разодетая Мотё встретилась с чиновником в чайном домике, сыграла для него на сямисэне, позволила себя раздеть и пронаблюдала, как он поддается вожделению при виде торчащих ребер и острых коленок. Пока он целовал эти коленки, Мотё нащупала нож, припрятанный под футоном. «Клинок» чинуши уже целился в нее. Она покорно обхватила его рукой, сжала, как учили, заставила чинушу блаженно закрыть глаза и взмахнула ножом снизу вверх. И завалилась на спину с жалким кусочком мяса в руке, хохоча при виде струек крови, бьющих из него.

– Ты отрезала ему член?! – расхохотался Хицу на весь лес, и Игураси поняла, что и сама смеется, как в тот день.

– Я отрезал его мерзкий стручок и бросил ему в рожу! – Игураси еще раз показала, как именно это сделала. – Ха-ха… А потом Аяшике меня выкупил.

«Бабочка летит за цветами, не боясь, что вор их уносит…»

Ее побили так сильно, что она не помнила, как ее выволокли из чайного домика, как тащили до темниц мати-бугё, поколачивая на ходу, и сколько времени она провела в темнице. Наверное, прошло несколько дней, в которых не было ничего, кроме боли и голода, пока в ее камеру не пришел он – гонец удачи, посланный самим Ревуном Хоэмару. Он был выше всех мужчин, что она видела, статный и строгий. Мотё в бреду он показался самым прекрасным человеком на свете. Вот какой облик решила принять ее смерть.

Аяшике не проронил ни слова – лишь поморщился от вони, исходившей от Мотё. Он кивнул слугам, те окатили ее водой их лохани, поставили на ноги, куда-то потащили и по дороге сунули в рот рисовую лепешку. Шли долго; запахло солью – должно быть, ее привели к морю. Вот как ее казнят – утопят, как котенка. Но когда повязку с ее глаз сняли, Мотё обнаружила, что сидит в гроте, а напротив нее – Аяшике, один, без слуг.

В голове билась мысль о том, что этот мужчина сейчас набросится, сделает то, что собирался сделать чинуша, лишившийся стручка, а потом убьет. Мотё могла бы нашарить рукой камень, ударить… но она уже слишком устала бороться.

«Делай, что скажу, вонючка». Аяшике протянул ей вещи, простые, да еще и на мальчика. Даже когда она оказалась перед ним голой, не попытался завладеть ею. Напротив: его взгляд блуждал по гроту. Аяшике мучился нетерпением и скукой. Переодевшись, Мотё обнаружила, что теперь он держит нож.

«Собери волосы и повернись». И снова она не нашла сил возразить ему, а только подставила шею. Голова вдруг стала легкой, по шее пробежал холодок. Оглянувшись, она увидела в руке Аяшике свои волосы.

«Повернись и закрой глаза». Теперь-то уж точно. Но пальцы Аяшике оттянули ей веки, а после у глаз пронесся холод лезвия. Когда Аяшике разрешил ей прикоснуться к лицу, Мотё обнаружила, что ее длинные ресницы обрезаны.

«Брови нарисуешь себе сама. – Аяшике положил поверх одежды кусочек угля. – Как нарисуешь – убирайся отсюда».

«Но куда я пойду?» – спросила Мотё, и это были ее первые слова, произнесенные в присутствии Аяшике. Осознав свою грубость, Мотё упала ему в ноги, едва не разбив лоб о каменный пол. Еще никогда в жизни она не кланялась по собственному желанию. Но Аяшике до ее поклонов и извинений не было дела. Он замотал ее старые лохмотья и волосы в кусок ткани и направился к выходу из грота.

«Мне все равно, куда ты пойдешь. Но если снова попадешься в Оцу, ни я, ни кто-либо другой не будет тебя спасать…»

Мотё не послушалась и осталась на берегу. Пару дней она питалась крабами, отсыпалась в гроте и ждала, ждала, сама не зная чего, пока однажды Аяшике не пришел снова. Увидев ее, он застыл, и Мотё поняла, что пришел он не к ней. Грот был его тайным местом, и делить его Аяшике не собирался.

«Пошла вон! – разозлился он. – Убирайся!»

– И? – поторопил Хицу, когда Игураси запнулась.

– Я уговорил его взять меня в слуги, вот и все…

– Ты хранишь историю, которая спасет не только Аяшике, но всех нас. Если ты ее утаишь или наврешь мне, ничего не изменится. Но все твои усилия окажутся бесполезны…

– Поклянитесь, Хицу-сан! – произнесла Игураси, глядя прямо в янтарные глаза. Трудно было придумать более непочтительное и опасное деяние, чем смотреть кому-либо в глаза, тем более похитителю. Но Игураси устала гадать и бояться. Вся ее жизнь была попыткой обхитрить судьбу. Жизнь Аяшике – тоже. И обе эти жизни принадлежат сейчас Хицу. – Поклянитесь перед Гарканом и всеми богами, что не причините вреда Аяшике!

– Я клянусь тебе, Игураси-тян, – отозвался Хицу, складывая у груди руки. – Я не собираюсь причинять Аяшике вред. Никогда не хотел.

…Мотё не стала испытывать терпение Аяшике и юркнула в лес, но продолжала следить за гротом. Начался дождь, она промокла насквозь, но не уходила: сквозь шум воды ей слышались безумные крики. Аяшике выполз из грота к ночи, шатаясь и неся в руках по бутыли, но выглядел он уставшим и больным, а не пьяным.

Мотё осталась ждать, и вскоре Аяшике снова пришел к гроту, но на сей раз дождя не было, и нечему было перебить крики: «Это мое, мое тело! Моя жизнь! Заткнись, мерзкая ты тварь, оставь меня в покое!» Заглянув в грот, Мотё увидела, как Аяшике катается по полу, царапая руки до крови и выкрикивая все те же слова. Не успев ни о чем подумать, Мотё бросилась к нему и принялась громко читать первую сутру, которую смогла вспомнить. Аяшике обезумел от гнева. Проклятия, извергавшиеся из его рта, теперь предназначались ей. Еще немного, и он отшвырнул бы ее к стене с такой силой, что тем бы дело и кончилось. Но внезапно Аяшике застыл, поняв: Демон его больше не терзает. И впервые в жизни Мотё прошептала благодарность Гаркану, всем богам, Ревуну Хоэмару и настоятелям, казненным в храме. Вот тогда-то она и поняла, чему ее успели обучить: ее мантры успокаивали больную душу – или Демона, который эту душу истязал. До встречи с Аяшике – и, по правде сказать, после нее тоже – не было возможности это проверить.

Еще месяц Мотё жила в гроте, а Сладкий И и Оми носили ей еду, чтобы в городе забыли о девчонке, отрезавшей уважаемому человеку предмет гордости и источник наслаждения. Аяшике тем временем растрепал, что ту девчонку он убил и скормил свиньям, а перед этим – хорошенько наказал. А затем у него появился третий слуга – заморыш, от которого не ускользала ни одна сплетня, который был быстр, как заяц, и верен, как пес.

Аяшике назвал ее Игураси, «цикада», объяснив, что голос у нее такой же скрипучий и громкий. Шелкопряд, светлячок, бабочка, цикада… Двенадцатилетнаяя девочка прожила четыре жизни, ни разу не умерев.

– Вот так, Хицу-сан, – закончила Игураси.

Хицу слушал историю не дыша. Его взгляд блуждал, словно он видел наяву все, что описывала Игураси. А затем, рассмеявшись, как ребенок, он снова заговорил, и Игураси покрепче сжала камень, который нащупала под собой еще в самом начале беседы. Говори, говори…

– О смелая Шируку, Хотару, Мотё и Игураси! Ты даже представить себе не можешь, как помогла своему господину, ради которого была готова отдать жизнь, как истинный самурай.

– Это точно. Я самурай, – ответила Игураси, размахнулась и ударила Хицу камнем по лбу.

Она подскочила, перепрыгнула через Хицу и побежала, как не бегала никогда в жизни… пока стрела, просвистевшая прямо над ухом, не заставила ее застыть. Вторая стрела пронзила воздух у второго уха, давая понять: один шаг – и Игураси мертва. Ну конечно: на поляне все это время беседовали два лжеца. Из-за деревьев выступили двое Шогу с натянутыми луками, а еще один подскочил к Хицу и приложил к его лбу ладонь, светящуюся синим пламенем.

– Сядь, мы не договорили, – сказал Хицу, поднимаясь на ноги. Его лоб был бел, без следа грязи или ссадины. Он делал вид, что не зол, но Игураси задрожала от страха. – Теперь я расскажу тебе свою историю, как обещал. И объясню, зачем мне Аяшике. И что мы получим – я, он, ты и весь Богоспасаемый Остров, – если объединим усилия. Но сначала я должен кое в чем тебе признаться, как ты призналась мне. Я – внук сёгуна Райко.

* * *

Отчитав над телами Гадюк сутры, Соба принялся распевать над телом Хидэ. Шогу по очереди подходили к погибшему, чтобы сказать последние слова.

– Надеюсь, ты обретешь в следующей жизни то, за чем шел к Шаэ Рю, – прошептал Биру. Добродушное лицо Хидэсато так и не превратилось в маску смерти. Перерезанное горло повязали платком, чтобы скрыть рану, и казалось, он мирно спит после дозора.

– А Шаэ Рю раздает дары? – спросил Аяшике.

Биру, болван! Едва не проболтался о дарах Дракона! Но заметив, что Аяшике по-прежнему бледен и мелко трясется, буракади остыл. У них одна тревога: у Биру – за Хицу, у Аяшике – за девчонку.

– Ну, как у любого божества, ты можешь попросить удачи, – выкрутился Биру. – У Хидэ пять сестер, все их мужья погибли в Бойне. Хидэ отдавал им все, что у него было.

– Эх, Хидэ! Послушай ты меня, сними с дерева – и, может, твои сестры и племянники не лишились бы кормильца.

«Из-за тебя все это и происходит!» – подумал Биру, но вслух сказал:

– Хицу не оставит их в нужде. Фоэ уже сообщил Нагаре, чтобы тот обеспечил семью Хидэ. У каждого Шогу и его семьи всегда будет миска белого риса.

Биру и Аяшике отошли от Хидэ и оба погрузились в мрачное молчание. Чаща оставалась тиха и недвижима. Пусть Хока, Танэтомо и Дзие следили за Хицу, Биру не мог отмахнуться от тревоги: он не доверял девчонке, какой бы слабой она ни казалась. Аяшике судорожно чесал руки, и Биру на мгновение стало его жаль: какие ужасы он представляет сейчас?

Наконец их немые мольбы были услышаны. Веселый Хицу припрыгивал на ходу, а помрачневшая Игураси вжимала голову в плечи. Но увидев Аяшике, она оглушительно завизжала и бросилась в его раскинутые руки.

В Земле Гаркана не принято было проявлять чувства. Объятия даже между родственниками в присутствии других людей были немыслимы. Но Аяшике сжимал девчонку так, будто хотел раздавить ее о брюхо, и на то, что думают Шогу, ему было решительно плевать. Ни на любовников, ни на господина и слугу они не были похожи – скорее, так обнимались бы отец и дочь… возможно ли это?

Очень скоро нежность превратилась в склоку. Аяшике оттолкнул Игураси так, что та завалилась в траву, и заорал:

– Что ты наделала, рыба безмозглая? Как ты могла отдать мою катану и мои деньги этим проходимцам?!

– Я почти спасла тебя! Тьфу! Напрасно! – она говорила со своим господином на языке друзей. – И это твоя благодарность, старая ты свинья?

– Ах ты!.. Игу! Тупая вонючка!

– А ты жалкий, неблагодарный жирдяй!

Биру отошел к Собе и Хицу. Игураси оторвалась от перепалки, чтобы показать им язык.

– Что ты решил с ней делать, Хицу? – Вопрос вышел резким: щеки Биру горели, и он хотел как можно скорее отвлечься. Но Хицу до его смущения не было дела: он наблюдал за пленниками с улыбкой, как наблюдают за игрой любимых собак.

– Мы возьмем ее с собой, – ответил он. – Смерть Хидэ не напрасна. Игураси – ключ к Манехиро. И если раньше я опасался, что Вепрь спит слишком крепко, то теперь знаю, как его разбудить.

– Она знает о Манехиро? – спросил Соба.

– Нет. Я рассказал, и она с трудом мне поверила. А может, не поверила вовсе. На службе у Аяшике Игураси помогала заткнуть голос Демона – прорывавшегося Манехиро.

– Так, значит, без нее он вспомнит быстрее? Зачем она нам? – растерялся Биру.

– Аяшике не похож на Манехиро. Точнее, он полная его противоположность. Но через Игураси, сам того не понимая, Аяшике давал Манехиро проявить себя. Он спас девчонку, проявил к ней милость. Он обращался с ней достойно, оберегал, и нет – не спал с Игураси.

– Игураси, – повторил Соба и вдруг расплылся в улыбке и щелкнул себя по лбу. – О, я стар и слеп! Не заметил гору в пустоши!

– Какую гору?! – вскричал Биру.

– Я запрещаю тебе идти с нами! – кричал Аяшике, а Игураси издевалась:

– Я зяплесяю бебе итти с нями!

– У Манехиро была семья, – сказал Хицу. – Жена забрала свою жизнь после его исчезновения, не вынеся позора. Сын, мой будущий Вепрь, умер задолго до падения сёгуната, от мора, когда нам было по шесть лет. Дочь была не похожа на других девчонок, мечтала стать самураем, говорила, что будет моим Вепрем, раз брата больше нет… Она была казнена вместе с моими братьями, когда Синий Замок пал. Ее звали Мотё. А сына Манехиро звали…

– Игураси, – потрясенно прошептал Биру.

Аяшике все еще громко ругал Игураси, а та, устав спорить, смотрела на него влажными глазами, полными обожания. С этим человеком Биру путешествовал несколько дней, изо всех сил отмахиваясь от мысленных образов, в которых Аяшике насиловал девочку, убивал и скармливал тело свиньям. Но эта девочка теперь сидела здесь и едва сдерживалась, чтобы снова не броситься на шею своему «убийце».

Вепрь выплыл из волн…

– А кроме того, она принесла мне это, – Хицу вынул катану из ножен и залюбовался клинком, сиявшим ярче весеннего солнца. – Я верну ее Манехиро, когда придет время, но сейчас это единственное, что у меня есть от деда… Если не это знак, что мой путь верен, то что?

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Невозможно представить самурая без меча. Кровожадная сталь – это не просто слуга смерти, но и ближайший друг любого воина. Каждый меч должен иметь собственное имя. Каждый владелец – знать подробнейшую историю меча и почитать кузнеца, выковавшего клинок. Об оружии самураи заботятся не меньше, чем о собственных детях. Их „путь меча“ – техника фехтования – напоминает танец, в котором есть символика и непреложные законы…»