Этот отрывок вспоминался ему чаще остальных с тех пор, как Аяшике присоединился к Шогу. Книга, которую Биру перечитывал вот уже тринадцать лет, словно описывала его собственную жизнь. Лжецы попадают в предпоследний, восьмой круг ада, но Аяшике пришлось бы пройти все круги: он был вместилищем бесчисленных грехов и пороков. Уже за то, что он делал в Оцу, его стоило бросить в адское пламя на многие века.

Биру никогда ранее не позволял себе сомневаться в мудрости Хицу. Но теперь в стене, окружавшей разум от подозрений, появилась брешь. Биру преследовало видение: вот Аяшике убивает одиннадцатилетнюю девочку, бросает ее тело свиньям и идет в онсэн, чтобы гордо рассказывать о совершенном всем, кто захочет слушать. Казалось, остальным Шогу до этого не было дела: они ждали, что обрюзглый подонок превратится в сияющего Манехиро, и все грехи Аяшике будут смыты этим преображением.

Биру корил себя за неблагодарность. Если Хицу преуспеет, Остров забудет о войнах и кровопролитии. Кроме того, Хицу говорил, что Дракон всегда одаривал спутников Райко, исполнял любое желание храбрецов. Хицу не хотел, чтобы Аяшике тоже об этом узнал: желаниям этой развратной свиньи лучше не сбываться. Каждый Шогу, конечно, нес к Шаэ Рю заветную мечту. Что может быть лучше подобного дара? Казалось, только Биру шел за Хицу не ради награды – Хицу уже был его наградой. Следуя за ним, веря ему, Биру чувствовал, что в жизни появляется хоть крупица смысла.

Веря… Биру оглядел товарищей, лежавших вокруг и сжимавших оружие у груди. С Аяшике Шогу стало тринадцать, а тринадцать, как известно, проклятое число… Очнись, дурак! Как ты можешь помочь Гираде, если все еще веришь в законы Бракадии?

– Биру, – прошептал, несмотря на запрет, Танэтомо, – разве не пора выступать?

Биру вдруг осознал, что почти провалился в сон, хотя должен был ждать знака. Голос Танэтомо звучал слабо, словно тот из последних сил боролся с дремотой. Биру прислушался к тихому сопению и, похолодев, понял, что все до единого Шогу спят.

Омотаро, который должен был следить за лагерем, сполз на землю и храпел. Из-под его ног змеилась в свете луны тонкая струйка дыма.

– Шогу! – вскрикнул Биру и неловко поднялся на ноги: – Вставайте!

Он принялся расталкивать товарищей. Когда добрался до Омотаро, оказалось, что дым испускали тлеющие травы, связанные в плотный шарик. Стоило Биру наклониться к нему, как веки снова налились тяжестью.

– Биру! – слабо выкрикнул Хицу: он лежал ближе всех к Омотаро и пучку трав и едва сумел вырваться из глубокого сна. – Аяшике!..

Они собирались обмануть врага, подсунув приманку, но тот оказался хитрее.

Биру бросился прочь – будто пытался трусливо сбежать, – но лишь затем, чтобы не попасть в окружение. Ночь заговорила криками и приказами. Дьявол! Это Шогу должны были сейчас напасть на врагов, которые пришли бы за Аяшике! Тупой, бесполезный буракади, как ты мог не заметить, что засыпаешь?

Трое ронинов в масках, плотно прикрывавших лица от дурмана, и какой-то коротышка в соломенном плаще уже отвязали Аяшике от дерева. Тот ахал и стонал, не в силах устоять на онемевших ногах. Коротышка обернулся, увидел Биру и сорвался на визг. Один из ронинов грубо толкнул Аяшике к коротышке, а двое других преградили путь Биру.

– Нет! – послышался слабый голос Аяшике. – Не убивайте буракади, прошу!

Биру замер. Почудилось? Или он все еще одурманен? Ронины обнажили клинки.

– Курва! – взревел Биру на бракадийском, как боевой клич.

Он набросился на противников, как зверь: все тонкости пути меча, которым учили в Гираде, вылетели из головы. Одному ронину Биру разбил лицо коленом, другого, схватив за шею, обрушил на землю. Это было несложно: нападавшие были ниже и тщедушнее. Затем Биру со всей силы толкнул первого на второго и погрузил клинок в тела до самой цубы. Спине стало горячо и мокро: третий ронин успел его задеть. Боли не было, но ярость вскипела с новой силой. Биру подхватил меч одного из убитых, развернулся и перерубил третьему шею. Последнее, что успел увидеть Биру перед тем, как глаза залила горячая кровь убитого, – еще двоих подбегающих ронинов и коротышку, который улепетывал вместе с Аяшике.

– Нет!

Биру наконец сумел проморгаться и понял, что рядом с ним Хицу бьется сразу с двумя, а еще трое стоят неподалеку, готовясь напасть.

– Беги за Аяшике, Биру! – прокричал Хицу. Не будь Хицу одурманен, эти двое уже были бы мертвы. Но сейчас он ослаб, и его уже задели: на кимоно под грудью и на плече расползались темные пятна… Заметив, что Хицу теснят, Биру набросился на врагов. Вскоре противники рухнули с рассеченными животами, внутренности хлынули под ноги Шогу.

– Беги, Биру! Я приказываю тебе!

Новая троица врагов приблизилась к Хицу. У одного из них катана сияла будто бы сама по себе. Нет, это были не простые бандиты…

– Пошел! – зарычал Хицу.

Биру заставил себя подчиниться, но тут же застыл, разглядев одного из убитых. Хидэ, которого оставили следить за Аяшике, добрый, терпеливый Хидэ! Кровь, вылившаяся из разрезанной глотки, еще не успела остыть и сочилась паром.

Узнав мертвеца, замер и Хицу. Его лицо перекосила злость.

«Неужели это начнется… снова?»

Биру всегда уговаривал себя: ему чудится, чудится, он глупый буракади, он выдумывает… но снова на глазах Хицу пал кто-то из Шогу, и снова происходит это. Отпрянувшие в ужасе ронины видели то же, что и Биру. Дрожь прошила тело Хицу от пяток до головы. Черты прекрасного лица заострились, безумная улыбка растянула рот, а в глазах заплясал огонь: они засветились, как у зверя в темноте. То, что миг назад было Хицу, набросилось на врагов, как до того Биру: по-звериному, лишь с одной целью – уничтожить.

Клинок Хицу разрезал первой жертве лицо надвое, а второй отсек ноги. Все это произошло в мгновение ока.

– Беги за Аяшике! – прорычал незнакомый голос глоткой Хицу, но тут последний ронин с сияющим клинком вышел к внуку Белого Дракона.

– Мне много рассказывали о тебе, Хицу. – Он почтительно поклонился. – Истории были правдивы: ты великий воин. Я рад, что мне выпала честь убить тебя…

– Жри говно, – ответил Хицу и ударил первым.

Поединок был безумен. Биру не успевал следить за выпадами клинков, противники двигались так быстро, что рябило в глазах. Но вскоре Биру в ужасе осознал, что Хицу проигрывает: ему все чаще приходится отступать. С лица сошла маска демона, потухли огни в глазах – как некстати! Биру бросился к нему, ахнул, упал на колени: он забыл, что и сам ранен и истекает кровью. Вдруг над головой просвистела стрела и вонзилась в ствол за спиной главаря ронинов.

– Не вмешивайтесь! – зло прокричал Хицу. – Это моя битва!

Шогу уже расправились со своими противниками и приблизились. Двое бросились в чащу за Аяшике – исполнять приказ, предназначенный Биру, но остальные лишь послушно замерли и не спешили помогать Хицу.

– Почему вы стоите? Его же сейчас убьют!

– Почему ты так переживаешь за главаря этих уродов? – хохотнул Соба, не двинувшись с места.

Главарь нанес удар… И сияющая катана вдруг замерла на полпути, словно врезалась в невидимую преграду прямо перед Хицу. Поддавшись ужасу, главарь зарычал, навалился на рукоять, но клинок продолжал упрямо висеть в воздухе, отказываясь приближаться к Хицу. Тот разразился радостным смехом, но смеялся не над врагом, а так, будто встретил старого друга. С легкостью вырвав катану из руки противника, Хицу наискось ударил ею… Главарь упал с рассеченной грудью. Все было кончено.

Уже теряя сознание, Биру видел, как Хока тащит на себе неподвижного коротышку, Соба подталкивает Аяшике, зеленого от ужаса, а Хицу гладит сияющий клинок окровавленной трясущейся рукой.

«Я в аду?»

Тело болело так, будто тысяча чертей варила его в адском котле, не забывая тыкать вилами. В голове стоял гул, сквозь который едва пробивались чужие голоса.

Биру попытался сесть, но чья-то рука придавила к земле:

– Твой бог милостив к тебе, – донесся спокойный голос Дзие. – Еще немного, и я ничего не смог бы сделать. Отдыхай.

– Хицу?..

– Жив. Все живы, кроме Хидэ. И Аяшике тоже с нами.

Дзие тяжело дышал, а на лбу выступила испарина: его дар требовал много сил, особенно после стольких раненых. Биру облегченно выдохнул, увидев Хицу, уже отмытого от крови и живого. Аяшике тоже сидел рядом, молчал, чесал локти, озирался, словом, выглядел так, словно увидел самого дьявола. Остальные Шогу выглядели здоровыми. Все, кроме бедняги Хидэ…

Рядом с деревом, на котором подвесили Аяшике, лежала какая-то огромная груда тряпья. Когда Хицу подошел к ней, Биру наконец рассмотрел: то были трупы ронинов.

– Сколько их было? – спросил Биру.

– Тринадцать, как и нас, – неохотно отозвался Ринго, который чистил клинок от крови. Проклятое число даже здесь приносит несчастья. И все же Биру удивился: тем же составом они легко одолевали банды по тридцать-сорок человек без потерь, притом что Фоэ, Иноуэ и Дзие не сражались.

– Это банда Сумеречных Гадюк, – веско сказал Соба. – Была. Очень дорогие и искусные наемники, которые не так давно убили в Журавлином Гнезде сына даймё, а с ним – всю его охрану из пятидесяти уважаемых самураев.

– Это Аяшике их призвал?

Соба указал на соломенного коротышку, связанного по рукам и ногам и оглушенного. Биру хотел рассмотреть его, но отвернулся, услышав резкий голос Хицу:

– Расскажи мне, кто вас послал и зачем, и я дарую тебе хорошую смерть.

Оказывается, не все Гадюки были мертвы: на краю поляны стоял главарь, а сторожили его Маття и Хока с катанами наголо. В его худом, и правда похожем на змеиную морду лице не было страха.

– А это вы мне расскажите, – сказал он с неподдельным любопытством, хотя боль от раны, которую никто, конечно, на нем не исцелил, кривила его губы. – Что это за коротышка такой, который платит, как дзито, и разбрасывается катанами, которые дарил сам Райко своим ближайшим вассалам?

– Это он тебе дал? – спросил Хицу, обнажив катану. Она по-прежнему сияла сама по себе, словно внутри ее цубы запечатали маленькое солнце. Гадюка кивнул:

– Таких катан в мире всего пять. Их ковал мастер Ивару из звездной руды, а кто-то из богов помогал закалять клинки… Однажды мне довелось видеть эти катаны, но я никогда бы не подумал, что одна из них попадет мне в руки.

– Ненадолго, – заметил Хицу.

– Гаркан и все боги, я этого не хотел. Не хотел с вами связываться. Но, сам понимаешь… Как устоять перед таким мечом? Будь он проклят! Я чувствовал, что не просто так вы подвесили борова, но этот меч… Он говорил со мной. Заставил сделать это и обманул… Пусть так же он обманет и тебя!

– Увы, я не говорю на языке мечей, – насмешливо ответил Хицу.

– Расскажи мне, откуда у коротышки эта катана!

– Мы сами видим его впервые. Скорее всего, эта катана раньше принадлежала этому. – Хицу указал на Аяшике, который испуганно вытаращил глаза и показал пухлые нежные ладони:

– Я мечом махать вообще не умею!

– Вот так и живем, – весело сообщил Гадюке Хицу, – ничего не знаем, ничего не помним, а потом внезапно встречаем какого-то коротышку с катаной сенсея Ивару и самыми отъявленными головорезами.

– Тогда найдешь меня в следующей жизни и расскажешь, – ответил Гадюка. – И о том, кто этот боров, за которого заплатили такую огромную цену и мы, и вы.

Хицу снова взялся за рукоять. Но Гадюка завертел головой:

– Нет. Не быть тебе моим кайсяку. Я совершу атамакири.

Шогу охнули. Хицу приказал снять с Гадюки путы и дать ему меч.

– Хицу-сан, – подал голос Танэтомо, – простите меня, простите! Но разумно ли давать ему меч? Что, если это уловка? Гадюки уже один раз нас надули!

– Тогда ты застрелишь его, как собаку, – ответил Соба, и Танэтомо, красный от стыда и, кажется, готовый совершить самоубийство вместе с Гадюкой, вынул стрелу.

– Что такое атамакири? – спросил Биру у Собы. Судя по сдвинутым бровям, монаху щедрость Хицу тоже не понравилась.

– Это отсечение головы без кайсяку, помощника. Самому себе.

Гадюка размял освобожденные руки и ноги и взмахнул катаной, рассчитывая, как будет направлять клинок в собственную шею.

– Милость Гаркана бесконечна, не нам судить об уроках, которые он дает душам в посмертии перед тем, как они перерождаются, – продолжал Соба. – Всех грехов атамакири не искупит, но человек уйдет чуть более чистым. И близким не нужно будет его оплакивать, чтобы он дошел до своего судилища. Не думаю, что у этого остался хоть кто-то, кто бы прочел над ним сутры девятого, сорокового и семьдесят седьмого дня, это его единственная достойная смерть.

Биру почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, отвернулся, чтобы не позориться перед товарищами, и встретился взглядом с Аяшике. Судя по зеленоватому цвету лица, тот тоже сдерживал рвотные позывы.

– Я Йошикава Эйдзи, ничтожный перед Гарканом и всеми богами, – сдавленно шипел Гадюка. – Я не уберег своих людей, и потому завершаю эту жизнь поверженным, но благодарю за достойного врага.

Раздался глухой удар. Биру против воли обернулся и ахнул: обезглавленное тело, выронив катану, медленно наклонилось и ощупало землю перед собой. Из обрубка шеи толчками вырывались струи крови, пальцы смыкались с трудом, но Гадюке удалось поднять голову за волосы и прижать к груди. Глаза уставились прямо на Биру – все еще живые.

«Я точно в аду», – решил Биру и зажмурился до боли.

– Чем больше шагов он сделает, неся голову, тем легче будет его ноша в посмертии, – говорил Соба. – И быть может, его следующее воплощение будет не так ужасно…

Снова раздался глухой удар, а за ним – изумленный крик Танэтомо:

– Четыре шага! Он прошел без головы четыре шага!

Четыре – тоже проклятое число, но уже для жителей Острова. Что за чертовщина…

– Пусть твоя ноша будет легка, – произнес Хицу, и Шогу вторили ему.

– Больные ублюдки, – пробормотал Аяшике.

Уж сколько лет Биру провел в этом аду, но так и не смог привыкнуть, что самое страшное святотатство, самый тяжелый грех – лишение себя жизни, дарованной Богом, – здесь от грехов, напротив, очищает. В голове бился толчками гул, как кровь из рассеченного горла Гадюки.

– Я прочитаю им Сутру Покойного Отхода, – сказал Соба. – И отдельно для Хидэ.

– Да. Нужно будет вернуться на дорогу и оставить послание для собирателей трупов. Пусть сожгут павших. А пока…

– НЕТ!

Аяшике бросился к коротышке, преградил дорогу Хицу и протянул руки в мольбе:

– Не трогай его! Я сделаю все что хочешь! Я отведу тебя к Шаэ Рю, я вспомню! И забирай мои сокровища, и катану забирай, только не…

– Катана и так моя. Отойди, Аяшике, хватит с тебя!

Аяшике не сдавался: бился лбом о землю у ног Хицу, хрипел все новые клятвы и мольбы. Хицу потерял терпение и схватил его за плечо, но тут раздался тонкий противный смех, заставивший всех застыть.

Детский смех? Женский? Иноуэ так не смеялся, Хока и Маття тоже. Хихиканье, похожее на обезьяньи визги, исходило из-за спины Аяшике: коротышка пришел в себя. Внезапная догадка вспыхнула в уме. Биру вспомнил человечка, улепетывавшего от Хоки быстрее зайца, и стенания Аяшике в тайнике: «Игураси! Только не Игураси!» Маленький слуга Аяшике для постельных утех не крал сокровищ: он нанял головорезов и шел вызволять господина!

Хицу оттолкнул Аяшике ногой, сорвал со слуги соломенный плащ и вырвал изо рта кляп. Игураси умолк, распрямился и нагло уставился на Хицу. Голова казалась слишком большой для хрупкого тела. Глаза у слуги тоже были огромные, губы пухлые, как у ребенка, а нелепо густые, словно подведенные углем, брови смотрелись над маленьким носом странно, будто с чужого лица. Аяшике, старый ты извращенец… Никогда еще Биру не доводилось видеть таких хорошеньких мальчиков.

Мальчиков?..

– Кто это?

– Никто! – визжал Аяшике. Биру еще не видел его в таком ужасе. – Мой самый дрянной слуга, не чета тем, кого вы убили! Тайро послал его с Гадюками, чтобы…

– Все не так! Я…

– НИКТО!

«Что за слуга такой, – подумал Биру, – что позволяет себе перебивать господина?» Озвучить догадку Биру не решался: он, в отличие от Игураси, – хороший, терпеливый слуга, даже если Хицу его слугой не считает. Да и что изменит догадка?.. Но, глядя на Аяшике, который изворачивался, как угорь в рыбной лавке под ножом, Биру думал: вот чего не хватало все это время Хицу. Аяшике, будто бы не любивший ничего, кроме купален и саке, оказывается, переживал за кого-то, кроме себя.

– У нас с Тайро давно было оговорено, что если меня похитят, то он отправит за мной Гадюк, – тараторил Аяшике. Биру устало отметил, что распознавать в словах пленника ложь стало так же легко, как пленнику – плести небылицы. – Игураси затем-то и забрал мое добро – во-первых, защитил от вас, кровопийц, а после обратился к дзито за помощью. Это все Тайро! Думайте! Сам Игу своей рыбьей башкой дошел бы до такого? Ха-ха! Он ни ёкая ни в чем не понимает, дурачок с рождения! МОЛЧИ, ГРЯЗЬ! – сорвался Аяшике на визг, не давая встрять Игураси.

– Это катана Манехиро, подаренная ему Райко?

– Да, да, была у меня с самого начала, – не стал юлить Аяшике. – Забирай эту железку, мне не нужна!

Нетерпение Хицу сменилось привычным веселым любопытством.

– Если он «грязь», почему ты так боишься за его жизнь? – спросил Танэтомо. Поняв, что снова позволил себе умничать, он покраснел и рухнул на колени, а Соба, как всегда, подхватил его за ворот и поставил на ноги.

– Томо прав, – сказал Хицу. – Какое тебе дело до дрянного слуги?

Аяшике изобразил растерянность, словно Хицу спросил, почему небо голубое.

– При всем уважении, Хицу-сан, вам мало трупов на сегодня? Этот-то точно сам себе голову не отрежет. Зачем брать на себя грех? Ему, к тому же, всего лишь четырнадцать лет! Разве Шогу убивают детей? А, Дзие-сан?

Дзие вздрогнул. Биру в очередной раз подивился проницательности Аяшике: никто не упоминал о прошлом Дзие, не рассказывал о его связи с мертвыми детьми и их богом – но, ткнув наугад, Аяшике попал в больное место.

– Я поговорю с пленником сам, – решил Хицу. – Биру, возьми мальчишку и иди за мной. Остальные – оставайтесь здесь. Особенно ты, Томо.

Биру подошел к Игураси и взвалил на плечо легкое тело.

– Хицу-сан, умоляю, не убивайте Игураси, он тут ни при чем! – выкрикнул Аяшике, но Хицу не обернулся. – Умоляю!..

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«На Богоспасаемом Острове верят, что у каждого человека множество жизней. Сколько – не известно никому, кроме Гаркана и всех богов. Греховные и праведные дела определяют судьбу человека и путь души после смерти – это называется „кармой“. Если человек прожил честно, был милостив, добр, верно служил господину и почитал предков и богов, его душа переродится в хорошей семье и следующая жизнь будет легка. Если человек был зол, непочтителен, труслив и лжив, он переродится в червя, муху или бешеного енота, и так будет перерождаться в телах мелких тварей, пока не заслужит человеческое воплощение. Кроме просветленных монахов, никто не ведает о своих прошлых жизнях, но некоторые люди утверждают, что помнят места, в которых раньше никогда не бывали, или с рождения обладают знаниями, которые им никто не передавал. И лишь немногим, посвятившим жизнь служению Гаркану и всем богам, открывается истинная природа вещей, и тогда еще при жизни они уходят в Нирвану и больше не перерождаются.

Несомненно, последователи Гаркана безумны. Даже наши еретики до подобного не додумались бы… Но если представить, что человек и вправду живет не единожды, становится ясно, почему в этом проклятом краю люди не боятся смерти, а иногда и сами ищут ее…»