В последнее время прилетов по дому было все больше и каждый из них мог стать последним. Окна с южной стороны дома давно выбило, оттуда непрерывно дуло, вытягивая с трудом накопленное тепло, но застекленная дверь на балкон еще держалась, как стойкий оловянный солдатик из сказки Андерсена.

Сидя в квартире во время обстрелов, я, конечно, убеждала себя, что в прихожке мы в безопасности, но мой рассудок знал: «Нет абсолютно никакой безопасности!» Куски железа пробивали все, что было вокруг. Они легко прошивали двери и стены. Большой осколок проходил все это как масло. Обычно после того, как все заканчивалось, я поднималась со своей лежанки в прихожей, обходила квартиру и обязательно находила несколько осколков разной величины. Чем дольше я жила в этой квартире, тем больше собиралась коллекция этих кусочков железа.

Когда я была школьницей, а было это еще в СССР, нам много рассказывали про Великую Отечественную войну. Мне тогда это все представлялось героическим и торжественным. В реальности все оказалось страшным и серым. Кругом было грязно, холодно и тоскливо. Собака нервно жалась ко мне и повизгивала, а я шептала ей в ухо: «Все будет хорошо! Все будет хорошо!»

Девятнадцатого февраля от очередного прилета, который разорвался где-то совсем рядом, больно ударив по ушам, вылетела последняя дверь. Когда обстрел закончился, я зашла в спальню и увидела огромную дыру в соседнюю квартиру, куда и был прилет. Заглянув туда, я увидела некогда красивую квартиру с бежевой мебелью и обоями в тон к ней, скомканную и переломанную рукой ребенка-великана.

— Мама? — услышала я сзади голос сына Юры.

— Я тут, — вышли мы с крутившейся под ногами Реной из спальни.

— Опять все вынесло? — заглянул он в спальню через мое плечо. — Ого!

— Прилетело…

— Мам, давай уже перебираться. Это уже не шутки! Да и раньше не шутки были, — с надеждой посмотрел он на меня.

— Хорошо, — бессильно согласилась я, — с Ренкой-то что делать будем?

— Так мы уже не в нашем подвале. Баптисты уехали, мы теперь там.

— Там лучше, — немного приободрилась я.

Я собрала личные вещи и спустилась за сыном. Нам с Реной выделили небольшую, но достаточно просторную комнатку. Там сын устроил мне лежанку, а полки, предназначенные под продукты, можно было использовать, чтобы разложить свой нехитрый скарб.

Место было новым для меня. Здесь было меньше шума от далеких и близких обстрелов, эта относительная тишина была непривычной. Я лежала в темноте, еле подсвеченной масляной свечой, сделанной из бинта и масла, и вспоминала прошлое. Мои мысли блуждали там, в памяти всплывали картины из детства, юности, жизни с мужем, рождения сыновей, голодных девяностых и начала двухтысячных уже при Украине…

После Майдана в четырнадцатом и событий, которые стали происходить дальше, мы не раз в кругу семьи обсуждали возможность уехать в Россию: в Воронеж или Крым, куда уехал наш старший сын, но муж был категорически против и не хотел покидать Артемовск.

— Если ехать, то нужно тут все продавать… И ехать всем нашим цирком-шапито. С собаками и кошками, — рассуждала я вслух.

— Ну куда мы поедем? А дом? А огород? Там все новое. Это же не в поход сходить! — пугал меня и себя муж.

Дальше рассуждений дело обычно не заходило, а потом, когда ситуация стала усугубляться, муж заболел и уже было не до переезда. Мы просто не хотели его трогать, чтобы не сделать ему хуже. Когда муж умер, время уже прошло, все мы уже как-то привыкли и адаптировались под ситуацию. Ехать одной мне было незачем, а сын и его жена Оля тоже привыкли. Влад учился, а они оба работали.

На улице что-то сильно гупнуло, Рена стала скулить. Я погладила ее, успокоила, закрыла глаза и стала вспоминать дальше.

После переезда в многоэтажку, где жили Влад, Юра и Оля, я со своей собакой поселилась в ней на втором этаже в одной из пустых квартир. Но прожила я там недолго. Хозяйка квартиры из Канады дозвонилась Оле и попросила меня уйти оттуда из-за собаки.

— Странные люди, — пожал плечами сын, — у нас тут дома взрывают, а они о ковре беспокоятся.

— Хозяин — барин! — кивнула я и в тот же вечер переехала в дом напротив, где жила моя сестра с сыном Димой.

Квартира была уютной, я была даже рада, что мы перебрались сюда, пока не начало летать. В подвал этого дома, куда постепенно перебазировался Юра с семьей, я заселиться не смогла из-за панического страха собаки и крутой лестницы, которая вела туда. Днем мы находились или в доме, или во дворе, общались с сестрой и нашими, а на ночь стелили себе матрас в коридоре и, обнявшись с Реной, засыпали.

Свет исчез где-то в начале октября, но мобильная связь еще иногда прорывалась. Последний раз я поговорила с внучкой три минуты, и интернет пропал окончательно. Чтобы хоть как-то компенсировать невозможность общения со старшим сыном, его женой и внуками, я стала писать им в мессенджере сообщения, которые невозможно было отправить. Это был мой личный дневник, такой же, как я вела, когда училась в школе, записывая в него свои мысли.

Когда приехали баптисты из Западной Украины с гуманитарной помощью, у нас появился интернет с девяти утра до четырех вечера, а после они отключали его, и начиналось богослужение с песнями, восхваляющими Бога, и молитвами. Люди они были добрые и не лезли к нам с расспросами. Когда военные попросили их уехать, мы опять вернулись к старому способу приготовления еды на мангале. В подъезде, помимо нас обитало еще несколько человек. Мы распределили обязанности и жили своей небольшой общиной выживальщиков. Наши мужчины заготавливали дрова и добывали еду, а мы, женщины, занимались бытовыми вопросами. Жили как неандертальцы в пещерах.

От этих воспоминаний мне стало грустно. Я включила телефон и стала перечитывать свои смски, которые так и не отправила, чтобы не пугать сына с женой и внуков.

«23 ноября… сегодня у нас выпал снег. Предыдущим трем неотправленным посланиям уже две недели, как минимум. Пока для нас ничего не изменилось… Достойно встречаем зиму… То ли еще будет.

Печка гореть не хочет. Юрку жалко: уже ни рук, ни спины не чувствует. И нервы уже даже не на пределе — за пределом. Но деваться с подводной лодки некуда.

24, четверг. День начался нескучно. Со всех сторон летит, свистит, гремит, бахает. Ночью было чуть потише. Приготовила завтрак, поели и снова за печку.

25, пятница. Второй день Армагеддона. А говорят, это не наступление — еще только загрызаются. Дай Бог выжить в этом аду.

Половина восьмого, а у меня печка никак не перегорит. Гадюка разгорелась, когда не надо. А за окошком симфонии Баха в сопровождении светомузыки и свист мин. Как-то хочется уже в постельку и голову под одеяло спрятать. Грустно.

26, у людей суббота… А у нас все по-прежнему. Мне привезли пенсию, сходила в магазин первый раз за месяц. Стремно. Яиц нету, говорят, приходите во вторник. Не знаю, не знаю. Как карта ляжет.

27 ноября. У нас с утра начинается вечер, потом день-вечер, потом вечер-вечер, а потом темная ночь. И так долго она тянется. Ничего нового. Хотя нет. Мне купили колготки. Целое приключение. Олю Юркин знакомый возил на Юбилейку — там рынок импровизированный. Но особенно впечатлила цена — 450 грн. Полтыщи!

1 декабря. С зимой нас… Вечер был с колыбельной — самолетик пропел. Слава Богу, не рядом. Утро с будильником, аж уши закладывает. Господи, дай нам это выдержать.

2 декабря, до Нового года осталось 29 дней. Надежды на то, что мы его встретим по-людски, мало. Чуда не случилось. Хотя мечтаем.

6 декабря. Бог решил нас заморозить. Утром в квартире 6 градусов. Печка горит не очень — дровишки сырые. Не знаю, насколько у нас здоровья хватит… В общем, или закалимся или в сосульки превратимся. Гремит вокруг, дом содрогается и вибрирует.

8 декабря. Сегодня у меня впервые за последнее время не замерзли ноги. Но если бы кто видел мою обувь… турецкая пенка 44 размера: ноге в ней более чем свободно и поэтому тепло. Вокруг грохочет, не переставая. Пару раз прилетело где-то совсем рядом. До Нового года три недели, и, скорее всего, встречать мы его будем в том же составе… печально.

12, понедельник. Печка не хочет работать совсем. Второй день живем с открытым балконом. Спасибо, на улице хотя бы не минус. Но не жарко. Вот теперь наступает настоящая жопа. Я не знаю, куда деваться. Еще и газ в баллоне кончается. Жизнь прекрасна и удивительна. Скоро свихнусь от всех сюрпризов. Да, печка наконец-то заработала. Поддымливает, но горит. Надолго ли ее хватит?

16 декабря. Мне снятся плохие сны. Покойники каждую ночь: и родные, и не родные. Об одном Бога прошу: если уж пришло мое время, чтобы сразу — обузой никому не быть! Но не будем о грустном. День у нас выдался «веселый». Да у нас других не бывает. Задолбались все. Юрка еле ноги поволок в подвал. А я думала посидеть, хоть почитать с фонариком, фигушки… Начался тарарам. Чуть ли не ползком добралась до печки задвижку закрыть. Пошла спать, мечтая о спокойной ночи.

17, суббота. Чета я сегодня раскисла, как и погода. За окном дождь, а у меня сопли. Настроение под стать погоде. То надеешься, то в такую пропасть безнадеги улетаешь…

18 декабря. Я бомж. У меня не осталось НИЧЕГО. Ни дома, ни того, что в доме, ни денег. Одежда только та, что на мне. Единственное, что у меня есть, это мои дети и внуки, мои родные и близкие. И единственное, чего я хочу, чтобы все они были живы, здоровы, жили в мире и покое. Господи, неужели я так много прошу?»

Это была последняя запись, которую я сделала до того, как перебралась вниз. Рена спала рядом и периодически тревожно поглядывала на меня, как бы проверяя, на месте ли я. «Бедная собака, — подумала с нежностью я, — тебе-то это за что? Мы-то, можно сказать, по своему выбору страдаем, а ты с нами. Деваться-то тебе совсем некуда». Хотелось спать, но в то же время не хотелось опять видеть покойников, которые все чаще стали являться мне во снах.