Почти до середины декабря мы глухо стояли в обороне и ждали ответных действий противника. 12 декабря пришел приказ выделить от каждой группы по четыре человека в помощь пацанам, которые должны были штурмовать школу. Нас набирали в группы эвакуации помогать выносить трехсотых. Из группы Сапалера вызвались: я, Куманек и еще двое ребят — Серега Свислыч и Гурам Ворох. Свислыч и Гурам были самарскими, пришедшими вместе с Фаберже и Тельником, с которыми я познакомился на ПВД.

— Ваша задача, — инструктировал нас Иван, — оттянуться на пятиэтажку к Обиде и перейти под его командование. Теперь он ваш командир. С Богом, пацаны.

— А БК сколько брать? — поинтересовался Куманек.

— Так, чтобы вам хватило, но, чтобы вы были налегке.

— Я тогда возьму двойной магазин! — сразу заявил я.

— Так не выгодно, — скептически посмотрел на меня Сапалер, — отстреляешься и сразу два магазина выкинешь.

— Вань, мне так привычно. На всякий случай.

Иван скептически пожал плечами и поджал губы, как бы говоря мне: «Ну, как знаешь…»

Я взял с собой четыре магазина в броню — по два с каждой стороны, и одну «эфку» для себя, на всякий случай. В шесть вечера, как только стемнело, мы выдвинулись с трехэтажки на ДК.

Бегал я всегда очень быстро, из-за чего постоянно ругался с Кубатом, который сопровождал нас до пятиэтажки и был недоволен тем, что я обгонял всю группу.

— Будешь в конце бежать, потому что бежишь как угорелый и нарушаешь порядок! — предупредил меня Кубат.

— Я просто жизнь свою ценю и не хочу по порожняку разгуливать, — тут же парировал я, — пока вы там телитесь, я уже в безопасное место запрыгнул.

Я выждал несколько секунд, стартанул за всеми и, пока мы бежали, все равно обогнал большую часть группы. Поскольку я был глуховат, то боялся не услышать вовремя отзыв и погибнуть от своей пули, поэтому еще за двадцать метров до фишки я обычно начинал кричать пароль: «Краснодар, Краснодар, Краснодар!», чем сильно веселил фишкарей, которые уже знали, что бегу я.

Недолго задержавшись на ДК, мы быстро добежали до Обиды и стали ждать окончания штурма, пока хохлов выкуривали из второй половины школы.

— Короче, пацаны, — стал нам давать напутствия Обида, — выдвигаетесь на школу и начинаете вытаскивать раненых. Носилок нет, но есть плед.

Мы попытались растянуть его, и сразу стало понятно, что для переноски раненых он неудобен от слова совсем.

— Если в нем потащим, то трехсотый будет по камням спиной елозить, да и нам неудобно, — сразу предположил Куманек.

— Давай туда с ним добежим, а там решим, как лучше? — предложил я.

Все согласились с моим планом, и мы быстро, чтобы не попасть под огонь АГС, добежали через частник до первой точки — четырехэтажки Стахана. Быстро передохнув и попив воды, выдвинулись дальше к школе. Вход в школу был через дыру на углу, который находился со стороны Иванграда.

— Привет, пацаны! — сразу встретил нас уставший боец в перепачканной амуниции. — Вода и сиги есть?

— Есть немного, — мы достали все, что у нас было и, раздавая пацанам, стали спрашивать о трехсотых. — Где они?

— Тяжелых двое. Один с перебитыми ногами и всей хуйней на втором этаже, но хохлы там лестницу обвалили… Нужно его как-то спустить вниз. А второй — в другой части школы. Вам туда, — показали они на окно, к которому была прикреплена сетка-рабица как лестница. — Только осторожнее — там одноглазый работает.

Забравшись в окно, мы попали в большое помещение, выглядевшее как столовая или актовый зал, где на полу лежал раненый. Быстро сняв с него броню, мы осмотрели, как он перевязан, и стало понятно, что забинтовали его неправильно. От попадания РПГ у него были перебиты обе ноги ниже колен. Туда ему и наложили жгуты, и нам пришлось снимать их, чтобы затянуть выше колен, тем самым лучше перетянув артерии.

— Сколько ты весишь? — спросил я трехсотого, который постанывал при каждой моей манипуляции и смотрел на нас жалобными глазами.

— Семьдесят.

— Хорошо, — я посмотрел на пацанов и предложил план, — Куманек, давай мы с тобой его вдвоем понесем, а Гурам наши автоматы потащит. А ты, — я посмотрел на Свислыча, — прикрывать нас будешь. Если вдруг нас с Куманьком убьет или ранит, вы его подхватите.

— Легко, — согласился Свислыч.

— Париж? Парижан? — услышал я свой позывной из дальнего конца школы.

— Кто спрашивает? — откликнулся я.

— Вася Орчип! Здорово, братан!

— Здорово Васек! — обрадовался я неожиданной встрече. — Как наши? Все в порядке? — пользуясь моментом, поинтересовался я.

— Целы! Но сильно устали! Привет тебе от Лехи Рамси и Маринада!

— И вам всем привет, пацаны!

Пацаны были из моей зоны, и я их не видел с тех пор, как нас раскидали по разным позициям. С той стороны школы, откуда кричал Орчип, было очень шумно. Постоянно велся огонь и прилетали ВОГи. Мы стали осторожно расчищать пространство у окна, чтобы спустить трехсотого вниз на руках.

— О! Привет, Парижан! — вышел на меня мой приятель по зоне Мещовск. — Жив?

— Как видишь. Сам как?

— Да пиздец тут! Нас тут один кон подзажали. Воды нет, а я смотрю, в соседней комнате бутылка в углу валяется. А чтобы ее достать, нужно два метра открытки проскочить, которая простреливается. Терпел, терпел и дернул. Запрыгнул туда, в угол забился, а она, прикинь, замерзла! Сука, пришлось лед этот грызть, бля, — заржал он.

— Братуха, держись! — обнял я его.

Мы встретились взглядами и кивнули друг другу. И в этом его мимолетном взгляде были и воспоминания о нашей зоне, и дружба, и надежда, что мы пройдем через этот ад и будем живы. Он улыбнулся мне и побежал назад на свои позиции, а я вернулся к нашей работе.

Рядом у одного из бойцов заработала рация, и я услышал, как Гонг утешает того раненого, который лежал на втором этаже, пока другая группа эвакуации придумывала, как его оттуда вытащить.

— Терпи, терпи, мой родной! Ты же замечательный человек! — отеческим голосом, как своему сыну или племяннику, говорил Гонг. — Глянь, как ты быстро всего добился! Не прошло и нескольких месяцев, а ты уже стал командиром! Мы тебя вытащим! — голос Гонга стал жестче. — Вытащите его! Не дайте ему там вытечь. Он мне дорог как друг и мой боевой товарищ!

— Сделаем! — заверил его старший группы. — Мы и не таких вытаскивали.

Мы с Куманьком выбрались на улицу и стали принимать нашего трехсотого внизу. Пацаны осторожно спустили его и стали действовать так, как нас учил Чада, медик из нашей учебки: «Один берет его ноги на плечи, а второй кладет его голову на плечо и руками упирается в спину».

— Больно, пацаны… — застонал он.

— Братан, нужно терпеть. Понимаю, что больно и обезбола нет никакого, но ты давай, крепись. Выхода нет.

До пятиэтажки было метров шестьсот по пересеченной местности, под пулями снайперов и минами. Это был наш первый тяжелый трехсотый, и мы еще не имели никакого опыта эвакуации. Пацаны шли впереди, слушали небо и расчищали нам дорогу, а мы с Куманьком тащили его на себе, стараясь как можно быстрее донести до четырехэтажки. После, протащив его через весь частник, не выходя на дорогу, которая простреливалась, мы уткнулись в разбитую машину, которую невозможно было обойти, и перетащили его через крышу. Он стонал, но старался помогать нам, чуть-чуть отталкиваясь раненными ногами.

— Париж… Бля, я устал, — выдохнул Куманек, — давай по очереди на спине? По сто метров?

— Давай! — согласился я и взвалил раненого на плечи.

Остаток пути мы, постоянно меняясь, проделали на последнем издыхании. Уткнувшись в дом, я понял, что проще затащить бойца по лестнице, которая была завалена мусором, чем обходить весь дом. Встав на четвереньки, я попросил Куманька взвалить его мне на спину и последние десять метров прополз на коленках по битому кирпичу и стеклам, неся его на своей спине и не давая коснуться ногами земли. Камни под тяжестью тела трехсотого впивались мне в коленки острыми краями и причиняли сильную боль.

— Краснодар! — заорал поверх меня Куманек фишке, которая сидела у входа.

— Луганск!

— Пацаны, помогите. Примите трехсотого! — почти прохрипел я.

Навстречу мне выбежал человек и стал затаскивать его в подвал. Я встал на одно колено и оперся рукой о железную болванку.

— Осторожно! Тут снаряд неразорвавшийся от танка у нас, — предупредил меня фишкарь.

— Этого еще не хватало — в конце пути взорваться к чертовой матери.

Держась за стенку и пошатываясь, я встал на обе ноги и стал их осматривать. Следом за мной заполз Куманек и, вытирая пот, прошептал:

— Первого вынесли. Давай отдохнем пять минут и побежим назад.

Мы зашли в подвал, и я доложил медику, который осматривал трехсотого, что делал с ним.

— Парижан, — тихим голосом окликнул меня раненый, — прости, что обманул вас. Боялся, что вы меня не потащите, если узнаете, что во мне девяносто килограмм веса. Спасибо вам…

— Братан! — накатила на меня волна гордости за нас и за проделанную работу. — Это моя работа. «Вагнер» — сила! Да и не один я там был. Мы же вместе тебя тянули.

С шести вечера до часу ночи мы вытаскивали раненых из школы и приносили их к Обиде в пятиэтажку, отдыхая между ходками по пятнадцать минут. К нашему счастью, в эту ночь мы не попали ни под один обстрел и нас не закидали ВОГами с птичек. Мы проложили себе наиболее короткий и безопасный маршрут и последнего трехсотого вытягивали уже на автомате. Из каждой ходки, помимо раненых, я постоянно притаскивал магазины, которые находил по дороге. Не было такой ходки, когда бы я не притащил что-то брошенное. Мне было сложно пройти мимо полезных и рабочих вещей, которые валялись без дела, а магазины были нужны всегда.

Дальше необходимо было вытаскивать раненых к ангарам Ван Дамма. Я стоял и смотрел на тяжелораненого бойца, которому разорвало живот. Его не выносили, потому что транспортировать его можно было только на носилках, и все ждали, когда их принесут. Он, несмотря на все обезболы, которые ему вкололи, не мог спокойно лежать и крючился от боли. Множественные осколочные ранения превратили его в сплошную рану, но больше всего досталось животу. Я стоял, и мне было страшно смотреть на его белые кишки, которые были видны в разрывах плоти, расползавшейся в разные стороны, но я как завороженный смотрел на него, не понимая, чем могу облегчить его страдания.

Миша Фрюмер привел Зубастого Тараса и передал его мне, оторвав меня от этой ужасной картины.

— Парижан, ты я вижу свободен? Отведи Зубастого, у него ноги под осколки попали, — он посмотрел на него и продолжил: — Он в принципе может передвигаться. Мы ему вон вместо костыля какой-то сломанный автомат дали.

Я еще раз посмотрел на тяжелого, и мне стало невыносимо больно. Он лежал в свете луны, мертвенно бледный от потери крови, и просил пить. Эта жуткая сцена и бессилие помочь своему боевому товарищу вызывали во мне бурю противоречивых чувств, которые было трудно вывезти.

— Хорошо, — тихо ответил я. — Зубастый, облокачивайся на меня и пошли, — кивнул я ему головой, — только если прилетит рядом, сразу падай на землю. А если зазеваешься, то я тебя сам толкну, ты уж не обижайся. Я сейчас за твою безопасность головой отвечаю.

— Хорошо…

Мы выдвинулись с ним в сторону ангаров и медленно потащились, пока вокруг свистело и рвалось. Всякий раз, когда мне казалось, что сейчас рядом прилетит, я толкал его на землю и прикрывал своим телом. Когда мы прошли уже большую часть пути, Зубастый стал идти еще медленнее.

— Можно я автомат этот выкину? Он тяжелый.

— С тебя его потребуют, хотя с трехсотого все списывается. Но все равно, автомат выкинешь, а кто-то его не досчитается, и у старшины будут проблемы.

В этот момент я услышал характерный свист и увидел, как мина попала в дом, разнося его метрах в пятидесяти от нас. Я инстинктивно толкнул Зубастого и опять накрыл его собой. Сверху посыпалась вторичка, барабаня мелкими кусочками камней по нашим каскам и броникам. Полежав полминуты, мы снова поднялись и поползли дальше.

— А где автомат? — заметил я, что он больше не тащит его.

— Наверное, там остался. Да хуй с ним, назад будешь идти — подберешь, — жалостливо посмотрел на меня Зубастый. — Устал я очень.

— Терпи, родной, чуть-чуть осталось!

Я дотянул его до ангара, где у меня его приняли пацаны, и присел немного передохнуть. Мне дали горячую кружку кофе и прикурили сигарету.

— Привет! — подошел ко мне уверенный и здоровый боец. — Ты раненого притащил?

— Да… Состояние средне стабильное. Живой, но ноги раздроблены. Там скоро еще одного тяжелого принесут. Вы тут приготовьтесь, он практически не жилец.

— Как позывной твой, чтобы я не забыл?

— Парижан.

— А я — Ван Дамм, — хлопнул он меня по плечу. — Я смотрю, ты совсем устал. Посиди немного, а после нужно энергию к Обиде закинуть и кое-что из БК. Захватишь?

— Захвачу, конечно. Сейчас, пять минут дух переведу. С пяти утра раненых таскаем.

— Ты, я смотрю, братуха, просто зверь! Парижан. Запомню тебя.

Я взял сумку с энергией, думая, что это энергетики, две трубы, патроны и выдвинулся в обратную сторону. На полпути навстречу мне вышел Куманек с командой, которая тянула тяжелого.

— Братан, ты куда проебался? Почему меня бросил? — с ходу наехал он на меня.

— Я раненого повел, пока там булки все мяли. Я тебя не бросал.

— Больше так не делай, — он скорчил недовольную мину, — я же переживаю.

Мы улыбнулись друг другу и пошли в разные стороны — они потащили свой груз на ангары, а я понес БК Обиде. Отдохнуть удалось недолго. Как только вернулись пацаны с Куманьком, Обида дал нам задание быстро выдвинуться в школу и принести туда носилки, которые где-то раздобыли и передали нам в пользование. Когда мы проторенной тропой, уже не заходя к Стахану, бежали к школе, я увидел возле приметного подвала наших двухсотых из группы эвакуации, которых убило ночью. «Блять! Так это же то место, где я поскользнулся и в темноте влез рукой во что-то липкое», — припомнил я неприятный эпизод из ночных похождений.

— Нужно их вытащить, — на бегу крикнул я Куманьку.

— Ты же знаешь, что их вытащат обязательно, но в первую очередь нужно таскать раненых. Пацанам уже некуда спешить. Их тут АГСом накрыло.

— Я их даже не знаю.

— Пополняхи. Только вчера приехали, — безэмоционально заметил Куманек. — Жаль, конечно, но тут так… Как продвинемся дальше, их вынесут. Не тормози, — толкнул он меня, и мы побежали дальше.

После окончания штурма школы нас отправили обратно в нашу группу к Сапалеру. Я бежал и мечтал, как я сейчас прибегу, и мне дадут выспаться на законных основаниях, после всех этих ужасов эвакуации. Резко завернув за угол ДК, я не заметил торчащий снизу кусок плиты и со всего маху ударился об него обеими ногами чуть ниже колен. Потеряв равновесие, я упал вниз лицом и еле успел выставить перед собой руки.

«Аааааа!» — от дикой непереносимой боли мысленно заорал я и стал кусать свою руку, прокусив тактическую перчатку и два своих пальца. Я пополз вперед на одних руках и простонал пароль: «Краснодар! Краснодар! Краснодар!»

— Парижан, где ты? — из темноты окликнул меня Вилладж.

— Тут, — выполз я к нему и, положив ему на колени голову, почти заскулил, — больно, сука…

— Ты триста? — запереживал он.

— Колени поломал, наверное.

Пацаны затащили меня в наш блиндаж и, стащив с меня штаны, стали рассматривать мои сбитые и израненные колени.

— Что с ними? — удивился Вилладж.

— Да это он трехсотого на коленках тянул метров двадцать, — преувеличил Гурам.

— Парижан — зверь! Настоящий вагнеровец! — улыбнулся Свислыч.

— Да ладно вам… — засмущался я, но мне было очень приятно, что я прошел еще одно испытание с честью и не дал заднюю.