На следующий день началась атака школы. Пацаны ушли на штурм, а я остался старшим на четырехэтажке, которую тут же назвали моим именем — «точка Стахана».

Нужно было обустраивать быт. Я снарядил двух бойцов из моего лагеря на поиски всего необходимого в близлежащих домах частного сектора.

— Мужики, тащите сюда все нужное: еду, одеяла и все, что найдете полезного.

— Понятно. Все, что найдем, все притащим.

Я дал им рацию, и они ушли в свободный поиск. Прошел час, и они пропали со связи. Что с ними случилось и куда они делись было неясно, а посылать людей на их поиски у меня не было возможности. Я доложил Абреку, что у меня пропали два бойца, и имеющимися силами стал благоустраивать подвал. Днем несколько наших групп под руководством Тельника зашли в школу и заняли там позиции. Это была серьезная победа, мы радовались, что нам удалось захватить эти два крепких здания.

— Стахан, — вышел на меня ночью Тельник, — вижу в ночник, как к тебе ползут хохлы!

— Принял!

Я поднял всех по БГ, мы в течение двух часов выкидывали в окна гранаты, чтобы отбить ночной накат хохлов.

— Мужики! Не стреляйте! — донеслось из темноты.

— Мы свои! Мы заблудились!

— Это же эти… которых ты за провизией послал, — зашептал Мясо.

— Руки вверх поднятыми держите и заходите! — заорал я в темноту, из которой показалось два пошатывающихся силуэта.

— Мы идем.

— Так вы, сука, пьяные? — охренел я, почувствовав от них запах перегара. — Рация где?

— Вот… она села, — протянул мне один из них потухшую рацию.

— Пизда вам, пацаны… — покачал головой Мясо и посмотрел на меня.

В процессе допроса выяснилось, что они нашли в подвале вино, которое решили «чисто попробовать», но как только оно попало в ослабленные организмы этих дебилов, они выжрали по литру и потерялись. Ползая между домами, они были замечены Тельником и попали под наши гранаты. Чудом не погибнув, они решили сдаться.

— Абрек, что мне с ними делать? — вышел я на связь.

— Не знаю… Пусть Гонг решает, — весело ответил Абрек. — Я одного понять не могу. Как вы выкинули по ним четыре ящика гранат и даже не затрехсотили?

— Да хрен знает? Везучие, видимо.

Гонг решил их судьбу — они были отправлены в группу к Эпику, чтобы первыми идти в бой и кровью искупить свой поступок. Гонг был добрым человеком и дал им шанс на искупление своей вины.

Четырехэтажка стала важным укрепом, где я оборудовал подвал и приспособил его под полноценный ПВД. Договорившись с Гонгом, я сделал двух дедков из моей зоны поварами и организовал там столовую с горячим питанием. Там же дислоцировалась группа подноса и выноса трехсотых, которая подчинялась Обиде. Тут же я формировал новые группы, которые уходили на школу для пополнения, взамен выбывших бойцов в боях за двухэтажки.

Следующей ночью мне не спалось, и я присел у печки, возле которой дремал Бекеш. Говорить было не о чем, но молчание тяготило. Я смотрел на него, и вид обычного мужика с Донбасса, который в силу обстоятельств, как и я, стал ополченцем, в очередной раз навел меня на воспоминания о далеком две тысячи четырнадцатом, и мне захотелось поделиться своими размышлениями с тем, кто мог меня понять, являясь участником тех событий.

— Ты же давно воюешь? — чтобы начать разговор, задал я пространный вопрос.

— С четырнадцатого, как и ты, наверное… — сонно ответил он и поежился.

— Я вот, иногда думаю, а могло быть иначе? Со всеми нами?

— Хотелось бы, чтобы было все по-другому, но ты же и сам прекрасно знаешь, как оно все завертелось еще тогда, в начале двухтысячных, — немного оживился он, — а может, и раньше. С «перестройки» Горбачевской все началось.

— И я о том же… Ты знаешь, Бекеш… когда я себя спрашиваю: «С чего началось?», я всегда думаю, что шиза эта не в четырнадцатом стартанула. В четырнадцатом — просто бахнуло. А началось в нулевых, когда первый Майдан страну пополам разрезал. Помнишь?

— Как тут забудешь… Тогда же уже все ясно стало: если в Киеве орет толпа — закон — больше не закон. Мы на Донбассе за Яныка голосовали не потому, что он святой. Потому что свой. Понимал наш язык, наш быт. И выиграл он тогда честно — по людям видно было. А что сделал? Сдулся, — в сердцах плюнул Бекеш на пол. — Как говно повел себя. Перевыборы эти сделали, и он сдулся. А мог бы сразу власть проявить и на место нациков поставить.

— Во-во. И батя тогда мой сказал: «Сынок, если президент не может порядок навести — это не президент, а тряпка!» Он, выходит, всем показал: можно власть криком брать. И понеслось.

— А потом уже второй Майдан… Там вообще по-другому все было. Западенцы первыми поднялись, ты вспомни. В ноябре еще, задолго до стрельбы. Они ж первыми сказали: «Мы Киеву подчиняться не будем». Кто после этого сепаратист? Мы? — зло посмотрел на меня Бекеш. — Нет! Первые сепаратизм объявили они, суки!

— Да какие мы сепаратисты… Мы страну свою защищали, — завелся я. — Ту, нашу. Где мы родились. Где шахты, заводы, где люди говорят по-русски и не боятся. А они в 2014-ом туда уже организованно приехали. Не само все начиналось. Автобусы, ультрас, радикалы. На первый Майдан оружие привезли! — продолжал я доказывать ему то, что он знал и сам. — Ты же помнишь, нам еще ребята из Киева рассказывали? Сначала в Западной Украине здания захватывали. Потом уже в столице. И никто их не тронул.

— Да. Приезжали «оранжевые» всякие, провокации устраивали. Помнишь Донецк, Горловку перед выборами? Они ж специально флаги свои ставили, чтобы нас спровоцировать и обвинить после.

— Да я их сам гонял вместе с батей. У нас тогда свободовцы пытались крышевать рынки, «донаты» собирать. Им объяснили, что тут Донецк, а не их колхоз. Мы свой город держали, как могли. Не за политику, а за порядок. Чтобы всякий мусор не хозяйничал, — с гордостью вспомнил я, как мы защищались.

— А потом уже все посыпалось. Когда в Киеве пальба пошла, когда тех несчастных на Институтской постреляли… Снайпера грузинские. И первое, что сделали новые власти — обвинили наших. Аваков, Луценко — эти сразу бумажки слепили и Армена «Горловского» в Интерпол подали. Мол, сепары виноваты. Да какие мы сепары, мать их?.. Мы же тогда за закон стояли!

— Вот и я говорю, мы за конституцию стояли. За ту самую, которую они же сами сожгли. А Янукович что? Сел в вертолет и испарился. Оставил нас и пацанов из «Беркута» в мясорубке. Мы за него стояли, а он… Сбежал, сука! Хуже Гитлера поступил!

— Вот это самое больное. Не Майдан даже. А то, что свой же предал. «Осечка случилась не в нас — осечка случилась в том, кому верили», — грустно процедил Бекеш.

— А потом уже деваться было некуда. Мы тогда Славянск, Луганск, Донецк держали. Кто, если не мы? Менты наши тогда старались без крови. Но когда на нас полезли — мы встали. Потому что это наш дом, наша земля. Мы в ней выросли. А не те гастролеры с факелами.

— Люди сейчас думают, что мы воевать хотели, — зло ухмыльнулся он. — Да не хотели мы войны. Мы хотели ту Украину, нормальную. Где и русские, и украинцы жили без истерики. Где шахтер — это человек, а не «ватник». Но ее похоронили еще до четырнадцатого.

— Майдан — это не революция. Это технология. И Запад там работал, и радикалы, и фанаты. А мы просто стояли за свои дома. За свои дворы. За своих стариков. Не за Кремль, не за Киев, а за то, что у нас было. А они назвали нас «сепарами».

— Правильно Гонг говорит: «Теперь им за всю эту кашу придется ответить! И тут, и дальше! Каждому, кто тогда с кастрюлями на башке на Майдане скакал», — устало закончил Бекеш. — За все ответить.

— А мы им это сделать поможем.

Мы выдохлись, и разговор потух сам собой, как догоревший костер. Но после него осталось приятное послевкусие собственной правоты и еще большего понимания, что я нахожусь в правильном месте и делаю полезное дело.