Школа находилась метрах в ста от четырехэтажки, где мы накапливали силы. Она тоже была в низине, которая сползала вниз к пересохшей реке Бахмутке и Иванграду. От нее нас отделяли сто метров открытки, заваленной мусором и изрытой воронками от мин и снарядов. Если смотреть на школу с высоты полета коптера, выглядела она как большая буква «П», обращенная к нам одной из своих длинных сторон. Короткой стороной она была обращена к возвышенности, на которой располагалась двухэтажка, занятая противником.

Мы с Петровичем, командиром одной из групп, осторожно рассматривали ее через дырку в стене, планируя предстоящий штурм. Петрович был мужиком лет сорока пяти, чем-то смахивающим на Гонга. Он был так же крепок и духовит, что позволяло ему в бою не уступать молодым, а во многом даже давать нам фору. Им двигала какая-то своя идея, о которой он не распространялся, но когда он шел в штурм, для него все это было не просто войной, а чем-то личным. Петрович, как и я, пришел в компанию «кашником», но пока воевал, его срок закончился, и он автоматически стал вольным и теперь служил как сотрудник компании.

— Как думаешь, Тельник, сколько поколений детей учили в этой школе всему светлому и доброму? — спросил меня он.

— Да ей лет больше, чем мне, точно!

— Согласен. Школа старорежимная, эсесесеровская. Я вот застал еще времена, когда в школе НВП преподавали.

— Что это?

— Начальная военная подготовка! Обязательный предмет. А раз в год и девочек и мальчиков вывозили на природу играть в военно-спортивную игру «Зарница»! Понимаешь, какой уровень в стране был! — с ностальгией по временам своей юности произнес Петрович. — Я хорошо учился. И военрук у нас был отличный — Демин Виктор Иванович. Он еще историю преподавал. Родился, кстати, 9 Мая 1945 года, — пустился Петрович в воспоминания.

— А я так себе учился. Хулиганом был до восьмого класса. А после понял, что нужно подтянуться.

— А чего хулиганил?

— Так меня возили из города в город. Из школы в школу. Приедешь, только освоишься, и опять переезд. Как-то нужно было в новых школах о себе заявлять. По-хорошему — это трудный путь, а агрессия — это проще. Но мне никогда людям причинять боль не нравилось, — разоткровенничался я с Петровичем, считая его хорошим и безопасным человеком.

— Люди, видишь, разные бывают… А раз добром с ними не вышло договориться, пришлось воевать.

— Это да… Но все равно убивать мне тяжело. Вот, на четырехэтажке застрелил я хохла, а после документы его смотрел и думал: «Кто он? Есть у него семья? Дети? Как они теперь без него?»

— Ты это брось! — строго сказал Петрович. — С ума сойдешь.

— Придется школу взрывать, — улыбнувшись, влез в наш разговор Балаклава. — Если бы моя классная узнала, не одобрила бы точно.

Балаклава был высокий и мощный. Он был снайпером и богом РПГ. Освоив гранатомет, он чаще стрелял из него, чем из автомата. Он стрелял навскидку, как ковбои из пистолета в американских фильмах. Казалось, не было такой позы и такой позиции, с которой бы Балаклава не мог попасть в окно или любую другую щель. РПГ был продолжением его цепких и умелых рук, он им жонглировал, как самурай своим мечом. Порой, я специально смотрел на его искусство, втайне равнялся на него, всякий раз удивляясь его меткости.

— Как пойдем? — уже серьезнее спросил Петрович.

— У нас три группы: твоя, моя и Иванчика, — перешел и я на серьезную волну. — Абрек предложил заскочить за счет скорости и обманного маневра. Вы будете первыми заходить справа, от частника. Отвлечете на себя внимание, а мы следом за вами ломанемся напрямую. Кто заскочит — закрепляется, а остальные подтягиваются следом.

— В общем, план простой как таблица умножения… — промурчал Петрович.

— Абрек и все остальные поддержат нас огнем со своих позиций. Твоя задача, — повернулся я к Балаклаве, — идти в первой группе и подавлять все возможные точки сопротивления. Бери помощника, пусть он тебе заряжает, а ты стреляй.

— Сделаем, — с любовью погладил он РПГ.

Время перед штурмом всегда было особенным. Каждый снимал напряжение, которое вызывали адреналин и тревога, по-своему. Пацаны снаряжались, ржали и общались, осматривали оружие и амуницию, набивали магазины и тарились гранатами. Из-за интенсивных тренировок при подготовке, наша форма, выданная еще в Ростове, сильно износилась, и многим из нас пришлось переодеться в форму противника. Я видел, что на каждом втором были трофейные каски, разгрузки и броники, снятые в предыдущих штурмах с двухсотых и пленных украинцев. Каски и украинская обувь особенно ценились из-за своей легкости и удобства в бою.

Я завидовал людям, которые могли спать или делать вид, что спят, непосредственно перед штурмом. Мне никогда не удавалось уснуть из-за роя мыслей в голове и личной ответственности за всех пацанов и за сам штурм. Меня никто не готовил быть командиром. И хотя еще с зоны ко мне тянулись, я так и не привык к тому, что мне приходилось думать не только за себя. Со мной были мои пацаны, которых я давно знал. Интуитивно они доверяли мне еще со времен учебки, и я не мог подвести их. Каждое их ранение или смерть я воспринимал остро, как свою ошибку и свой просчет. Смерть Инструча что-то изменила внутри меня. Я еще не понимал до конца, что же изменилось, но всякий раз, когда мне было тревожно, в памяти всплывало его тело, нелепо висевшее на стене… Мне очень хотелось, чтобы каждый из них остался жив, но нам обязательно нужно было забрать эту школу, которая, хоть и стояла в низине, была ключевой точкой обороны ВСУ. По радиоперехватам мы знали, что школу защищают не простые солдаты, а отборные наемники, и я, как и каждый из нас, понимал, что просто так они ее не отдадут.

Как только стало светать, после интенсивного обстрела из всех видов оружия, которое было у нас в наличии, поступила команда выдвигаться. В первой группе Петровича пошли Балаклава и еще несколько бойцов из брянских, позывных которых я не помнил. Они быстро выскочили и стали заходить со стороны разрушенных домов частного сектора, расположенных справа.

Я стоял внизу лестницы, ведущей наверх из подвала, в котором мы взяли в плен двух молодых украинских пацанов, и морально готовился к выходу: «Обычный штурм, — настраивал я себя. — Я уже это делал. Тут всего-то метров сто проскочить. Тем более, мы вторые. Там уже наша группа будет. Прикроет нас. А если… Никаких если не будет. А будет, и хрен с ним. Главное, чтобы быстро. А вдруг… Похер! Препоручим все воле Бога! Аминь!» Вдруг я увидел, что пальцы сжимают ремень автомата так, что на них побелели костяшки. Расслабив руку, я оглядел пацанов. «Нужно их поддержать как-то», — подумал я и улыбнулся им. Жанат улыбнулся мне в ответ. За ним стояли сосредоточенный и молчаливый мужичок из Сибири Великс и Мямля. Кто-то в группе крестился, кто-то курил, кто-то просто смотрел в землю, словно там был ответ.

— Готовимся! — подал я команду, Жанат собрался и глубоко вдохнул в легкие воздух. — Погнали! — рука привычно сжала рукоятку автомата, я сделал шаг вперед и побежал. Следом за мной побежали пацаны. Сердце еще колотилось в груди, но энергия уже уходила не в страх за свою жизнь, а в бег и желание выжить.

Петляя между обломками кирпича, шифера и бетона, я увидел, как из пролома в стене показалась еще одна группа, о существовании которой я даже не подозревал. Они помахали рукой группе Петровича. «Вот Абрек! Хоть бы предупредил», — думал я, продолжая бежать к школе. На моих глазах группа Петровича быстро добежала до махавшего рукой и заскочила в школу. Мы как можно быстрее добежали туда же.

— Это кто был? — с ходу поинтересовался я у Балаклавы, подбегая к ним.

— Хохлы! — удивленно ответил он.

— Да ну, нахер?

— Точно хохлы! — подтвердил Петрович.

— А вы почему не стреляли?

— Да хуй его знает? — развел руками Балаклава. — Растерялись.

— Быстрее за ними! В школу! — толкнул я их, собираясь ворваться на плечах хохлов в другое крыло.

Я забежал вместе со всеми в здание, и мы стали рассредоточиваться и занимать позиции в разрушенном спортивном зале. Выбежав из спортзала и проскочив мимо раздевалки, я добрался до поворота за угол и прежде, чем выглянуть, закинул туда гранату. Оттуда сразу же раздалась пулеметная очередь, выбивая из стенки куски штукатурки и кроша кирпич. Хохлы уже заняли позиции, возможно уже отдуплив, что наша группа была вагнеровцами. Ко мне подтянулись пацаны с ошалевшими глазами, еще не понимая, что случилось.

— Все. Они закрепились, — с досадой сказал я. — Как это вообще возможно — так с хохлами встретиться?

— Бля! Не поверишь, Тельник! — затараторил Балаклава. — Мы бежим, тут видим — нам чувак машет, мол: «Давайте сюда!» Мы подбегаем, их там пятеро. Здоровые такие и такие же грязные, как и мы, — продолжал тараторить Балаклава. — Он нас спрашивает: «Вы чьи?» Мы ему — Тельниковские! А он нам: «А мы — Платоновские! Мы с частника в школу оттянулись. Сейчас пидары в накат пойдут, вы держите этот угол, а мы коридор и другую сторону держать будем».

— А я стою еще и думаю: «А что это у них за повязки такие на рукаве синие? ДРГ наша, что ли?» — глядя на меня, продолжил Петрович.

— Ты-то уж, с твоими усами, точно вылитый хохол! — нервно заржал Балаклава и хлопнул его по плечу. — Можешь ехать паспорт получать!

— Кому расскажешь, не поверят! Что дальше делать? — вернул нас на землю Петрович.

— Думать, как дальше продвигаться. Что у нас тут есть? — включился я, тут же забыв про хохлов и их просчет.

В том крыле, которое мы заняли, находился огромный спортивный зал с раздевалками, коридор, тянувшийся до самого поворота, и кабинет химии. Окон в сторону противника не было, кроме небольших окошечек высоко под потолком, расположенных в раздевалке спортивного зала. Но чтобы посмотреть в них, нам пришлось сооружать из подручных средств шаткие конструкции. Позиция была, с одной стороны, хороша тем, что противник не видел нас, но с другой стороны, и мы не видели, где он находится. Создалась патовая ситуация. Половина школы была за нами, а во второй забаррикадировались вэсэушники. Единственный коридор, который вел к ним, жестко простреливался из пулемета и стрелкового оружия. Возможность выскочить из-за угла и пойти в лобовую мы не рассматривали. Ситуация с подвалом в четырехэтажке повторялась, только в более крупном масштабе. Нам оставалось только вяло перестреливаться с хохлами через маленький коридорчик, соединяющий обе половины школы.

— Что там с лестницей на второй этаж? — спросил я Петровича.

— Обрушена во время прилета, или они сами ее завалили, чтобы проход закрыть. По ней теоретически можно подняться, но опасно.

— Петрович, тут мы точно не пройдем. Давай, бери еще пару человек, и мы вчетвером попробуем как-то подняться на второй этаж, обойдем этих пятерых сзади и будем дальше давить их в том корпусе.

Как только мы попытались это сделать, со второго этажа стал бить пулемет. Украинцы сделали там из мешков с землей укрепление типа ДОТа и не подпускали нас к себе.

— Абрек — Тельнику? Командир, тут такая ситуация, что мы ни слева по коридору не можем протиснуться, ни наверх по лестнице. Неясно, что дальше делать. Патовая ситуация для нас.

— Тельник — Гонгу? — влез в разговор батя. — Найдите какие-то окна или дырки и сбоку попробуйте из РПГ разбить там их оборону, и получится пройти слева. Давайте, я в вас верю! Вы же крутые мужики!

Мы соорудили из подручных средств две «вавилонские башни», по которым поднялись Балаклава и еще один парняга, хорошо управлявшийся с РПГ. Через маленькие окошки в раздевалке они стали разбирать угол коридора, где сидели вэсэушники. Взрывы, пулеметные и автоматные очереди эхом перекатывались по пустым школьным коридорам и заполняли собой все пространство. Мы с хохлами, как в детстве, играли в войнушку, только тут мы убивали друг друга по-настоящему, а не понарошку. В отличие от выстрела в детстве, когда ты красиво и медленно падал, стреляя из последних сил, реальная пуля, попадая в человека, складывала тело как тряпичную куклу, превращая его в грязную серо-зеленую кучу, из которой вываливались настоящие кишки и текла горячая дымящаяся кровь.

Мямля глянул на меня и подмигнул. Воспользовавшись суматохой, он и Великс, стреляя на ходу вдоль коридора, проскочили его и заняли кабинет химии, который находился в другом конце. Закрепившись на позиции, они через дверь стали огнем давить хохлов, не давая им высунуться из-за угла. Украинцы на втором этаже, видимо испугавшись, что их обойдут с тыла и зажмут, стали оттягиваться и при отходе закидали гранатами группу Петровича, поднявшуюся на второй этаж. Петрович застонал и отполз в угол, а один из его бойцов кульком упал в пролет между лестницами, подняв тучу бетонной пыли.

Как только последний украинский боец, пулеметчик, выскочил в окно и стал убегать в сторону двухэтажки, которая стояла на пригорке параллельно верхней части буквы «П», Мямля и Великс пошли вперед, а за ними рванули и мы. На углу, где хохлы держали оборону, лежали шесть тел погибших захистныков, которых мы на всякий случай законтролили короткими очередями.

— Мямля, давай, зачищайте кабинеты по правой стороне, а мы по левой пойдем, — отдал я ему распоряжение.

— Сделаем, — ответил он и махнул головой Великсу.

В ту же секунду пуля снайпера попала ему точно в шею, перебив гортань и артерию. Тело Мямли на моих глазах повалилось на пол, и под ним начала растекаться лужа крови, смешиваясь с грязью и пылью на полу.

— Мотайте его быстрее! — заорал я.

— Как его мотать? — растерянно посмотрел на меня Великс, рукой пытаясь зажать Мямле рану на шее.

— Руку ему вверх подними и под мышкой жгутуй. Прижимай шею к руке, чтобы рану зажать! — стал орать ему Жанат, стараясь перекричать шум боя.

— Как затянешь, тащите его на эвак, пока он не вытек! Бери еще кого-то и несите.

Не успели мы до конца зачистить вторую половину школы, как ее стала сносить украинская арта. Свист от прилетающих мин и снарядов, тупые удары и треск разлетающегося кирпича и бетона, визг осколков заполнили пространство. Мы резко развернулись и стали убегать в противоположную сторону. Я бежал, а вокруг меня щелкали пули и осколки, азбукой Морзе выбивая на стенах надпись, которая должна была увековечить меня в этом мире: «Здесь! Был! Тель! Ник!»

Больше всего досталось второму этажу с северной стороны, где находился следующий укреп украинцев — детский сад. Оттеснившись в южную часть за угол, я увидел группу эвакуации, пытавшуюся достать со второго этажа Петровича. Второго бойца, упавшего в пролет, сильно засыпало кирпичами, обвалившимися от прилета сто двадцатой мины. Достать его не было никакой возможности. Я взял Жаната, Орчипа и Рамси и стал искать спуск в подвал, чтобы его зачистить. Одна лестница была завалена мусором, а вторая, которую все это время охранял молодой пацан из группы Иванчика, оказалась целой. Мы осторожно спустились вниз и уткнулись в кованую дверь, закрытую изнутри. Выбив автоматной очередью замок, я аккуратно открыл ее и в полной тишине первым проник внутрь. Подвал был огромным и имел вид хорошего бомбоубежища. Психика в этой глухой тишине была напряжена до предела. Я чувствовал себя большим диким осторожным тигром, мягко ступающим в полумраке джунглей, охотясь на добычу. Палец лежал на спусковом крючке и подрагивал от напряжения. Движения стали плавными и немного нервозными. Я медленно продвигался вперед и чувствовал сзади дыхание следующего за мной Жаната. В подвале было много комнат, которые мы исследовали одну за другой.

— Есть кто? Хохлы, сдавайтесь! — крикнул я громко.

— …вайтесь… айтесь… есь… — ответило мне эхо.

— Эй, есть кто? Последний раз спрашиваю! — крикнул я и осторожно открыл дверь в следующее помещение.

Я увидел штангу, станок для прокачки бицепса и глаза человека, смотрящего прямо на меня из-под каски. Мой палец нажал на курок еще до того, как я успел подумать: «Хохол!» Я выпустил почти весь рожок внутрь этой комнаты, водя дулом туда-сюда. Украинца отбросило назад, а следом за ним пули прошили еще два тела. Они повалились друг на друга, и один из них стал хрипеть.

— Дебилы! Хули вы молчали! — с досадой стал орать я. — Вот, сука, дебилы!

— И правда, дураки, — подтвердил Жанат, отодвинул меня рукой в сторону и пошел их досматривать.

— Живые есть? — с надеждой спросил я.

— Нет, — покачал Жанат головой. — Этот еще хрипит, но у него пулей полголовы оторвало.

— Пиздец. Безоружных застрелил.

От вида этих мертвых хохлов, которых я убил, мне стало очень печально и тревожно. Чувство тоски, злости на них и на себя смешались с виной за это. В тоже время я четко понимал, что я не мог поступить иначе и был ответственен за пацанов, которые шли за мной, а эти хохлы могли подорвать нас гранатами или расстрелять первыми.

— Не гони, Тельник! — хлопнул меня по плечу Жанат. — Молодец, что замочил их. А вдруг бы они нас? Кто виноват, что они молчали?

— Ты прав. Я просто успел первым.

— И мы живы, а они двести. Все просто.

— Жанат, а ты вообще зачем сюда поехал? — вдруг спросил я неожиданно для самого себя.

— Я Россию люблю. Дома мне делать нечего. Я паспорт русский хочу. У меня тут любовь.

Мы выползли из подвала в шум и какофонию внешнего мира, который был похож на шум большой стройки, где одновременно работали несколько машин, забивающих сваи, пилорама и десятки кузнецов вперемешку с соседями, сверлящими наши стены. Украинцы, понимая, что школа станет нашим укрепом, с которого мы пойдем штурмовать дальше, хотели превратить ее в нашу братскую могилу. Второй этаж был практически полностью разрушен и продолжал осыпаться вниз при каждом попадании мины или снаряда. Было страшно, что какой-то снаряд наконец-то попадет в центральную несущую плиту, и школа осыплется как карточный домик, расплющивая плитами наши тела. Я очень боялся быть зажатым или раздавленным как жаба. С детства обладая прекрасным воображением, моя фантазия рисовала мне ужасные кровавые картины кишок, лезущих наружу, конечностей, расплющенных тисками бетона, и мои конвульсии в этих тисках. Пока не стемнело, хохлы, не жалея снарядов и мин, методично разносили школу на атомы. Я даже не понимал, как мне выставить фишки, чтобы не пропустить накат со стороны садика и двухэтажки. Несмотря на обстрел, я выставил одного человека у угла, а второго посадил смотреть в узкое окно, из которого Балаклава долбил из РПГ.

Густой мрак, как это бывает тут в безлунные облачные ночи, опустился на Опытное в течение десяти минут. С приходом темноты интенсивность обстрела стала меньше, но не прекратилась совсем. Позиции были пристреляны, и хохлятские артиллеристы могли лупить по нам и в полной темноте. Большую часть пацанов я расположил в подвале, который отлично защищал нас от прилетов, а часть бойцов вместе со мной сидела в том крыле, которое мы взяли первым.

— Гонг — Тельнику?

— Слушаю. Как ты там, братик? — ответил он с участием.

— Жить можно, но не знаю, что делать, чтобы обезопасить себя. Что мне делать, Гонг, чтобы накат не пропустить?

— О! Примерно такая же ситуация была, когда мы Иванград брали, — тут же ответил мне Гонг. — Вон Флир тут сидит, как раз ему все объяснял. Я сейчас попрошу, чтобы Обида тебе ПОМок передал. Это такая прекрасная противопехотная мина, которая до утра вас прикроет. Если никого не найдешь, кто сможет тебе помочь их поставить, выйдешь на меня, я тебе расскажу.

— Хорошо, разберусь, — согласился я, слабо веря, что какие-то мины смогут нам помочь.

Через полчаса боец притащил мне мешок с ПОМками, и я, с грехом пополам, подсвечивая себе фонариком, разобрал инструкцию, взвел их, и мы обкидали ими школу с севера и запада. После этого я наконец-то смог хоть чуть-чуть расслабиться и поесть. Поев, я не стал спускаться в подвал, потому что там я сразу начинал думать про этих трех убитых мной хохлов, и становилось тоскливо. Я остался наверху и под привычные звуки разрывов и стрельбы наблюдал, как приходят и уходят группы эвакуации, принося нам БК и приводя пополнение. Иванчик встречал их и отводил в подвал, а у меня было время посидеть, подумать и попробовать уснуть.

«Страшно», — подумал я. «Да, мне страшно», — честно осознал и признал я эмоцию, как меня учили в одном месте, которое тогда казалось ужасным, а сейчас вспоминалось с теплотой, как детский сад. «Страх — не враг. Он часть моей сигнальной системы оповещения. Часть меня и моей личности. Как зрение, как слух, обоняние или осязание. Он возникает не просто так, он имеет свою функцию и говорит: «Опасность рядом». Другой вопрос — что я делаю, когда мне страшно», — продолжал я размышлять и медитировать, впадая в приятное полузабытье. «Я умею заставлять его работать на себя. Быть осторожным, но не парализованным. Страх — это разведчик, который идет впереди. Страх не делает меня трусом, он делает меня внимательным. Страх — это фишкарь. Он охраняет меня от опасности. А тут опасно. Очень опасно. И страх помогает мне выжить. Страх спас меня и нажал моим пальцем на курок, убив этих хохлов. Жаль, что их страх заставил молчать и надеяться, что мы не найдем их… Их страх победил и подвел их…» — засыпая, успел додумать я свою мысль.