Работая со взводом разведки, я постоянно сравнивал их с теми подразделениями «копченых» вагнеровцев, с которыми мне доводилось пересекаться раньше за пределами нашей страны. Мне сразу бросилось в глаза то, на что жаловался Гонг, — подразделение было молодым и еще не слаженным, хотя духу им было не занимать. Наблюдая за бойцами РВ, я понимал, что им нужно немного подучиться и заматереть, поднабраться боевого опыта и вырасти из человеческой необученной массы в слаженное боевое подразделение. В этом наши подразделения были схожи.

— Хорошие у вас бойцы, — тем не менее хвалил я их Гонгу, — более мотивированные в отличие от моих, хоть и не сильно обученные.

— Так, они же с зоны в большинстве своем. Есть среди них, конечно, те, кто в спецподразделениях служил, но основная масса — просто бандиты, — с грустью резюмировал кадровый состав Гонг. — У них какая главная идея? — спрашивал он вслух, и тут же сам отвечал на поставленный вопрос. — У них идея простая. Они пришли воевать за свободу. За искупление своих грехов перед Родиной и перед Богом. А твои что?

— Мои — мобилизованные. Вырванные из обычной своей жизни. Из семей, от работы. Есть, конечно, и добровольцы, но основная масса… Они воевать не собирались, поэтому у них позиция такая: «Мы должны сидеть на двадцать пятой линии обороны. Нас должны беречь и в попу дуть».

— Это верно, — кивал Гонг. — Но вот посмотришь… И наши, и твои станут настоящими воинами. Пройдут несколько прожарок. Похоронят или потеряют своих друзей… Тех, с кем они делили свой блиндаж, хлеб, воду… И появится у них другое понимание и другой уровень мотивации.

— Личные причины?

— Точно. Самая верная мотивация — это то, что задевает твое нутро до самых потрохов, — сжал скулы Гонг. — А второй момент… Чем они хороши? Кашники наши. Они привыкли выживать и сопротивляться. Они привыкли идти до талого. И я в них уверен, — кивнул Гонг своей кучерявой головой. — Ты ставишь ему задачу — стрелять в танк из РПГ. Он возьмет РПГ и будет стрелять по танку, потому что другого варианта выжить у нас нет. Не прилетит волшебник на голубом вертолете и не убьет этот танк.

— Да, и дисциплина у вас, в отличие от нашей, железная, — добавил я, уже столкнувшись с ДРГэшниками. — Тут контракт, а у нас устав дисциплинарный. Если у меня боец — трус, отказывается выполнять приказ, в штурм идти или товарища под огнем вытаскивать… Что я могу? Написать рапорт на него, чтобы завели уголовное дело «…в связи с тем, что невыполнение обязанностей военнослужащего привело к смерти его боевого товарища…» И вопрос в том, пойдут ли на это наверху, для того, чтобы это дело рассмотреть?

— Это да. Нам тут проще. Но спасибо тебе за помощь. Нам без вас теперь как без рук, — улыбнулся мне Гонг. — Своих боеприпасов, конечно, не сильно хватает. Расход двадцать пять мин в сутки и десяток ракет ПТУР… Маловато.

— С этим разберемся. Сейчас осмотрюсь получше, и наладим и с нашей артой, и с соседями по своим каналам. Им же тоже нужно свои бонусы получать и награды. А для этого необходимы пораженные цели.

— Да, целей у нас, сам видел, жопой ешь! — махнул рукой Гонг.

С той самой первой встречи у него в штабе, я все больше сближался с ним и с его движняковыми командирами: Абреком, Флиром и Обидой, которые сидели на пятиэтажке и руководили оттуда работой.

Я видел, что здесь, на относительном передке, на второй линии наступления и обороны, я быстро могу обучить своих снайперов и медиков. Из своих подчиненных я отобрал самых мотивированных и заряженных бойцов и стал натаскивать их в снайперском деле. С Пашей, Кубой, Кэпом и Шрамом я провел трехдневные занятия по стрельбе из СВД, после давал им дистанционно задания, а когда оказывался с ними, проверял их навыки. У каждого из них была своя уникальная история, но особенно меня впечатляла история Паши. Сам он был родом из славного города Одессы и состоял в местном подполье. Занимался диверсиями и устранением идейных националистов, в две тысячи шестнадцатом его сдали… До девятнадцатого года Паша сидел в закрытой тюрьме, пока его не обменяли на украинского диверсанта. После он служил в подразделении ДНР и дослужился там до командира роты, а когда началась СВО, подписал контракт с Министерством обороны и попал к нам.

Сейчас в подразделении была сформирована только одна группа, которая занималась исключительно подносом БК и эвакуацией, а в мои планы входило создать группу огневого прикрытия и группу закрепления, чтобы мы постоянно учились и совершенствовали свои навыки. Помимо этого, у нас была техника для подвоза и эвакуации трехсотых, а она была очень нужна РВ. Первой линией соприкосновения по-прежнему оставались вагнеровцы, но мы могли значительно уплотнить их. Основной моей задумкой стало развертывание подразделения тяжеляков: пулеметчиков и минометчиков. В подразделение я приехал подготовленным — у меня была своя птица, которую я использовал для разведки и наведения. Планов было много, и дело оставалось за малым — за кадрами.

Отношения с подчиненными складывались по-разному. В основном происходил естественный отбор идейных бойцов, которые, глядя на мою активную работу, сами проявляли инициативу и старались подтянуться ко мне. Мне было легко набирать себе в группы активных бойцов, потому что именно я занимался ротацией групп, то есть по расписанию заводил и выводил их из Опытного.

Недалеко от пятиэтажки, в которой сидели Флир с Обидой, находились разбитые ангары. По слухам, в прошлом это были то ли коровники, то ли конюшни. Именно в них находилась промежуточная точка подвоза, и по ночам мы здесь производили ротацию. Я привозил сюда новую, отдохнувшую группу пополнения, сюда же оттягивалась группа из Дома культуры, которая помогала там бойцам Сапалера. В эту ротацию вместе с моими бойцами на ангары приехали супер-спэшлы из элитного подразделения, которые работали, как и мы, на передке. Это были грамотно экипированные мужики, оснащенные по последнему слову военного искусства и имевшие на вооружении очень крутые винтовки со всеми необходимыми примочками к ним.

— Братан, а сколько до Дома культуры отсюда? — спросил меня один из них.

— По кривой метров пятьсот, не больше, — рассматривая его, ответил я.

— Поможешь рюкзачок донести? — простодушно обратился он ко мне, вероятно думая, что я рядовой боец.

— Хорошо… Отчего же не помочь? — хмыкнул я и взялся за лямки.

— А это кто? — кивнул он мне на украинского двухсотого, лежавшего недалеко от входа.

— Гранатометчик, говорят. Заптурили его наши, когда брали точку. Так и лежит тут на фишке, — улыбаясь, ответил местный боец. — Собирать этих пока приказа не было.

До ДК мы добрались без происшествий, чему я был рад. Едва мы забрались в здание, как ко мне пришел фишкарь со второго этажа и шепотом стал докладывать.

— Магнус, там на тропе хохлята копошатся. Мы их засекли, но стрелять не стали. Они странные какие-то. Без оружия и даже без броников…

— Видимо, смертники-косячники, — предположил я. — Много их?

— Двое или трое. Что они там делают, неясно. Может, минируют дорожку? Там же такая оживленная тропа.

— Ясно. Спасибо.

Ночь была достаточно темной из-за плотных низко висящих облаков, которые полностью перекрывали свет молодого, только нарождающегося месяца.

— Мои бойцы говорят, там ДРГ хохлов какое-то. Пошли их убьем? — зная, что у спецназовцев есть все необходимое оборудование для работы ночью, предложил я.

— Братан, давай кофе попьем сначала и выдвинемся, — ответил мне один из них.

— Хохлы ждать не будут.

— Настаиваешь?

— Угу, — не отставал я.

— Ладно, пошли… — кивнул он мне и еще одному своему коллеге.

Двое из них взяли винтовку с теплаком, пару биноклей с прибором ночного видения и вместе с нами выдвинулись на второй этаж, откуда фишкарь спалил укропов. Сами вылезать они не хотели, и я, взяв их бинокль из комплекта «Ирония», откалибровал его и стал вести наблюдение.

— Откуда знаешь, как пользоваться? — удивленно спросил их старший.

— Я еще с отцом с этого прибора работал… Было дело, — неопределенно ответил я, чтобы не вдаваться в подробности.

Я видел, что спецы нервничают, и решил, что одному мне тут будет сподручнее вести наблюдение.

— Братан, оставь винтовку, я тут еще посижу, — попросил я.

— Тут небезопасная позиция, — посмотрел он мне в глаза. — Да и… Оставлю я тебе ствол. Ты отработаешь, а на кого цель запишут?

— Ваш ствол, на вас и запишут, — согласился я.

— У нас свои задачи и цели, — мягко, но настойчиво стал объяснять он. — Мы будем решать в первую очередь свои задачи.

Еще немного попререкавшись, без особой агрессии и взаимных претензий мы решили отложить охоту на хохлов. Я дал команду фишкарю, если хохлы вернутся, тут же найти меня, и мы спустились вниз, присоединившись к своим подразделениям.

Утром я проснулся и решил осмотреть тропу и место, где копошились хохлы, чтобы понять, что они там устанавливали. Объяснив ситуацию своим бойцам и группе Сапалера, я предложил пойти со мной паре добровольцев. На мой призыв откликнулись сам Сапалер и командир моей группы Куба.

Мы осторожно выдвинулись к месту, где были замечены украинцы. Осмотрев его, мы увидели, что они установили датчики движения, чтобы автоматически корректировать свои минометы и арту. Тропа, у которой они их установили, была действительно важной артерией по подносу и выносу, а эти датчики позволяли им молниеносно реагировать на прохождение по тропе наших групп.

— Давай проследим, откуда они пришли? — предложил Сапалер. — Может, найдем их лежку.

— Хорошая идея, — согласился я, — хохлы грамотные, смотрите, след в след ходили, — обратил я внимание на одиночные следы, оставленные ими.

Продвигаясь по этим следам, мы прошли между ДК и трехэтажкой, занятой группой Сапалера, и вышли к теплотрассе, у которой было сильно натоптано.

— Видимо, по этой теплотрассе они лазят… — предположил Куба.

— Не похоже… Тут и собака хер пролезет.

Какое-то время понаблюдав за частным сектором, который находился дальше, и обнаружив там, в теплицах, какое-то движение, мы заскочили на верхний этаж трехэтажки и стали накидывать по тому месту ВОГи и вести огонь из автоматов.

Такие маленькие спецоперации способствовали налаживанию контакта и служили своеобразным диагностическим инструментом, который помогал разбираться в людях. Те, кто действительно хотел, как и я, воевать, легко откликались на предложение сделать вылазку или обнаружить и уничтожить новые цели, а те, кто не сильно стремился воевать, старались отсидеться и не рисковать лишний раз своей жизнью.

Постепенно я побывал во многих местах, занятых разведчиками, и познакомился с разными командирами, которые руководили группами и точками в поле ответственности разведвзвода. Я успел поговорить и познакомиться с Ван Даммом, который заведовал огромным ПВД в самом начале Опытного. Собирался познакомиться с Цымлей, который отвечал за ПТУР, тяжелые пулеметы и птичек, а заодно посмотреть место, где они базировались. Их точка была в очень удобном месте. Это была гора, с которой открывался вид не только на Опытное, но и на сам Бахмут. Мне было важно наладить с ними прямую связь, чтобы устранить огромный крюк в передаче информации с передка до артиллеристов, которые находились в районе «Железного леса». К счастью, мне выдали «Азарт» и теперь я мог самостоятельно напрямую выходить на командира министерских артиллеристов и сам наводить их на выявленные цели. До этого эта процедура занимала много времени и не давала возможности действовать оперативно.

— Привет, мужики. А как Цымлю найти? — стал интересоваться я, зайдя внутрь пещер.

— Цымля в отпуске. Я за него, — ответил мне бородатый, кавказского вида боец, и протянул руку. — Мегрел.

— Магнус, — пожал я ему руку. — Мы ваши смежники из ВДВ.

— Круто. Как у вас с боеприпасами? — поинтересовался он. — Нам уже приходится экономить немного.

— Есть. И есть выход на полковую арту. У них тоже с БК все неплохо.

— Отлично. А то я сегодня успел полетать поглубже во время перемирия. Кое-что есть там по целям, — стал делиться он.

— И как прошло перемирие?

— Заснял все. Цымля, вот, уехал, и командир попросил меня поснимать процесс возле этой заправки «Параллель». Наших двенадцать человек забрали, а им отдали сорок восемь…

— Что так? — удивленно посмотрел я на него.

— Говорят, за нашего летчика. А кто там из них летчик, хер поймешь. Их всех с повязками на глазах вывели и строем отправили к нам. А мы их бойцов к ним. Все, в принципе, ровно прошло.

— Без эксцессов?

— Был один инцидент. Пока обмен шел, хохлы в районе Клещеевки по пятерке открыли огонь, но там вроде без потерь.

— Но факт есть факт. Нарушение перемирия.

— Это да… Но зато я залетел чуть глубже, чем нужно было для съемки. Там у них на отвалах шахт позиция хорошая и дальше база солевая есть. Там тоже есть, что заптурить…

— Отлично. Если что, я как раз собираюсь подтянуть и минометы наши, и СПГ, и ПТУРы. Если цели есть, мы всегда рады провзаимодействовать.

— Договорились.

Мы обменялись информацией и контактами, и я мысленно поставил себе еще одну галочку. Благодаря такому общению с мужиками, работающими непосредственно на передке, и возможности выстраивать горизонтальные связи, я постепенно врастал в структуру разведвзвода и становился своим.

Попрощавшись с Мегрелом, я выдвинулся обратно на пятиэтажку и попал там на совещание командиров. Пацаны собирались штурмовать школу и обсуждали план ее захвата; она была очень сильно укреплена. Тут я познакомился с командирами групп, которые должны были заходить на нее с четырехэтажки.

— Это командир штурмовой группы Тельник, — представил мне Флир высокого, худого пацана с бородкой. — А это — Уралмаш. Птичник наш, — указал он на второго бойца. — Вот с ними, если что, будешь на связи.

— Привет… — немного настороженно поздоровались они.

— Магнус. Я из приданного вам полка ВДВ…

— Отлично. Можете по школе ударить?

— Чем?

— Всем! Все, что есть, давай туда, чтобы мы после забежали налегке, — улыбнулся Тельник.

Он оказался идейным патриотом, который несмотря на то, что ему оставалось сидеть пару недель, записался в «Вагнер» и уже здесь поменял жетон «К» на «В».

Чем больше я узнавал пацанов из разведвзвода и их жизненные истории, тем больше я понимал, что, невзирая на разные пути, приведшие нас сюда, мы все были в душе патриотами-авантюристами, которым неинтересно было сидеть на одном месте и которым хотелось помочь нашей стране оставаться такой же великой, какой ее сделали все бесчисленные поколения наших предков. В этом и заключался наш патриотизм, в приверженности идеям величия нашей многонациональной страны и ее постоянной экспансии и расширения. Начав с разрозненных княжеств в конце первого тысячелетия, государство преодолело века феодальной раздробленности и отразило множество попыток завоевать нас из восточных степей и со стороны надменного запада, выстояло, окрепло и разрослось, подчинило себе дипломатией и оружием соседние племена. Россия и ее многонациональное население, перемешиваемое столетиями, стали кузней, в которой переплавились народы. Слово «русский» давно потеряло свое первоначальное смысловое значение, определявшее национальность. Оно стало больше обозначать менталитет, общие представления о себе, о своем месте в мире и наборе ценностей: от сентиментальных есенинских стихов до геополитических замыслов и стремлений, заложенных еще императором Петром I.

Я общался с ними, и в каждом из них, независимо от того, был ли то кашник или добровольно пришедший в «Вагнер» бывший гражданский, или солдат, видел себя. Видел гражданина, который готов пожертвовать своими личными интересами и комфортом.