На следующий день меня, Ортодонта и Вилладжа влили в группу Колораджа и предупредили, чтобы мы не расслаблялись и готовились выдвигаться. Я был рад тому, что у меня есть еще целый свободный день — 29 ноября 2023 года.

— Ребята, смотрели фильм «Девятая рота», про Афган? — спросил нас старшина, зайдя к нам в помещение.

— Кто же его не смотрел? — удивился я.

— Берем маркер и везде пишем две буквы «РВ». Вы попали точно в такую же «девятую роту». РВ — это разведвзвод, только в «Вагнере».

— А командир тут Михаил Пореченков? — пошутил кто-то и замолчал, встретившись со взглядом старшего.

— Командир сейчас в госпитале, а замещает его — Гонг, но его тут нет. Встретитесь с ним ближе к передку, в Зайцево.

Вечером я собрал пацанов, чтобы в тесном кругу отметить чайком с шоколадками мой день рождения. Мы разговаривали и пили чифир, стараясь не думать о том, что нас ждет впереди, потому что думать об этом было бессмысленно. Я смотрел на пацанов, с которыми был знаком еще по зоне, и хотел, чтобы мы достойно проявили себя и вернулись домой целыми, завоевав свободу и принеся пользу. Но мозг невольно соскальзывал на мысли о возможных опасностях: «Как это будет? Что нас ждет впереди? Как к нам будут относиться вольные и командиры?» Каждый высказывал свои предположения, делился слухами, которые мы узнавали от трехсотых, возвращавшихся из госпиталя, и в конце концов сошлись на мнении, что мы — привыкшие ко всему зеки и разберемся на месте.

— За тебя, Дикий! — провозгласил тост Вилладж, назвав меня моим погонялом и отхлебнув чая.

— За вас! — поддержал я его, принимая кружку с чифиром. — Следующую днюху будем праздновать на воле!

— Было бы хорошо… — грустно сказал Вилладж. — Я никогда не думал, что человек может выдерживать такие нагрузки. Оказывается, человек умеет все, если захочет.

Мы, как это обычно бывало в таких терках, обсудили все темы «от гандона до патрона» и разошлись отдыхать. Спалось мне плохо. Я то пребывал в своих мыслях, то проваливался в поверхностный сон, то ворочался, то ходил курить. Время тянулось медленно, и когда прозвучала команда «Подъем!», почти все с облегчением стали собирать вещи и одеваться.

По приезде в Зайцево мы встретили Михалыча, который нам рассказал, что мой друг Ланды — двести. Он погиб, даже не добравшись до передка. Их группа выдвинулась слишком поздно, когда уже рассвело. По дороге их передвижение срисовал дрон и ударил ВОГами по концу колонны. Дальше их накрыли минами, убив Старицу — командира группы, который воевал еще с четырнадцатого года, и моего друга. Остальные получили ранения и не могли двигаться дальше. Из всей группы до ангаров добрались только Мещовск и их проводник. Я слушал его рассказ и чувствовал растерянность и тревогу, повторяя про себя: «Ланды — двести. Ланды — двести… В первый же день?» Эта мысль не помещалась в голове и торчала из нее инородным предметом, мешая сосредоточиться на настоящем.

— Привет, бойцы! — поприветствовал нас ладно экипированный мужчина, возраст которого было трудно определить при скудном освещении подвала, в который нас поместили. — Мой позывной Малфой. Я поведу вас дальше после знакомства с командиром.

— Классный тебе позывной компьютер дал, — на автомате сказал я.

— Я сам выбирал. Я с воли в контору пришел. Просто Гарри Поттера любил в детстве.

Из-за каски не было видно, блондин ли он, как герой из Гарри Поттера, но то, что он выбрал именно этого героя, характеризовало его как плохого и дерзкого парня.

Целый день мы провели в подвалах, ожидая, когда вернется Гонг. Выходить наружу можно было только по большой нужде. Поднявшись в очередной раз наверх, чтобы посетить толчок, я услышал шум разрывов, но не придал этому значения и быстро забежал в туалет. Послышался свист и разрыв мины, взрывной волной от которой вырвало дверь сортира. Я оторопел, до меня стало доходить, что это уже и есть передовая, где я мог легко расстаться с жизнью. Быстро застегнув штаны, я бегом вернулся в подвал и предупредил пацанов, чтобы были аккуратнее и просто так не вылазили наружу.

— А мы уж думали, ты того…

— Повезло, как видите, но, видимо, тут нас не пугают, и лучше делать то, что говорят.

— С облегчением! — пошутил Ортодонт, юмором снимая напряжение.

Часов в восемь вечера к нам пришли ребята из групп эвакуации, которые ездили за трехсотыми куда-то к переправе, собранной, как они говорили, из дощечек, и попросили поделиться с ними фонариками и батарейками к ним. Они уверяли, что они нам не пригодятся. Фонарики у нас были красные, поэтому они взяли только батареи. Взамен они дали нам сухпайки, которые мы с удовольствием раздербанили и съели.

В четыре утра Малфой поднял нас и повел к домику Гонга. Ночь была лунной, и черно-белый пейзаж выглядел, как проявленный негатив фотографической пленки. Лунное освещение больше всего подходило для военного времени. Здесь все строилось на этом простом контрасте тьмы и света: мы и они, свои и чужие; все, что впереди, нужно захватить, а все, что здесь и за спиной, нужно защищать, не жалея живота своего. На войне мир и его нормы переворачивались. То, что в мирной жизни считалось ненормальным, здесь разрешалось и поощрялось. Все, как у Оруэлла: «Война — это мир», — вспомнил я цитату из его прикольной книжки и от себя продолжил ее: «А разрушение — это работа».

Мы подошли к ничем непримечательному полуразрушенному дому и построились. Напротив нас стоял побритый мужчина в военной кепке, которая едва скрывала его густые буйные кудри. Лицо было добрым; такие лица бывают у сильных и уверенных в себе людей, знающих, что они делают правильное дело. Он оглядел наш строй, на долю секунды вглядываясь в глаза каждого из нас, и негромко произнес:

— Здравствуйте, братья! Меня зовут Гонг. Я замкомвзвода РВ седьмого отряда. Для меня нет разделения на кашников или ашников, для меня все равны, — чеканил он слова, глядя нам в глаза. — Вижу, что среди вас есть мои ровесники… Сразу скажу, что мы тут не делим на наших и ваших, молодых и старых. У нас тут ко всем одни требования. Мне самому на данный момент 52 года, я хорошо бегаю стометровку, поэтому хочу таких же результатов и от вас, пожилые мужчины, — он сделал паузу и продолжил: — У кого какие есть вопросы?

— С боеприпасами как будет? Всего хватит?

— Конечно. Дадим вам все, чтобы вы не шли пустыми.

— Магазины нам дали с трассирующими патронами, а это палево, — заметил я.

— Молодец, что заметил, — Гонг кивнул мне головой, — вам вместо них выдадут обычные патроны. Есть еще усиленные патроны — они с фиолетовой оболочкой. Но их лучше заряжать один через три обычных, потому что, во-первых, дуло засирается, во-вторых, автомат перегревается.

— А гранаты?

— Будут вам и гранаты. Со снаряжением у нас тут все в порядке. Но нести на передок придется своим ходом.

— Будет ли так, как на учебке? — задал вопрос кто-то из челябинских, с которыми нас перемешали. — Будут нас хуесосить и бить, как там?

— Такого у нас нет! — серьезно ответил Гонг. — Те, кто будет воевать грамотно, к тем и отношение будет как к равным. Есть у кого еще вопросы?

— По именам обращаться можно? Или только позывные?

— Как кто хочет, так и дрочит, — быстро ответил Гонг. — Выполняйте приказы, потому что те, кто не выполняют приказы, гибнут. Все страдает от этого. Командир дал приказ — значит, выполните этот приказ. Отступление не приветствуется, но каждый случай будем разбирать отдельно со мной. Всем все ясно?

— Ясно, — ответили мы хором по выработанной в учебке привычке.

— Ну, раз ясно, тогда с Богом. Увидимся в Опытном. Я там часто бываю.

Рядом со мной стояли два взрослых незнакомых пересидка, имен которых я не знал, и тихо обсуждали командира. На вид они выглядели как тертые жизнью зеки, из породы «тюрьма — дом родной», я таких встречал на тюрьме и в зоне.

— Ну как тебе местный старшой?

— Да как… Сильный мужик и вроде все по-человечьи. Видно, что война коснулась его от А до Я. И понятия вроде нормальные, правильные.

— Знать бы, какие они — правильные?

— Правильные — от слова «правила». Ежели живет человек по правилам, а не так — сегодня одно, а завтра другое, какое выгоднее, то человек, значит, с понятиями. То есть правильный. Делает не так как хочет, а как правильно. Не под себя их ломает, а с учетом общего.

— Ну, будем надеяться, что мы попали в правильное место, — кивнул головой второй.

Я слушал этих мужиков и невольно задумался о теме, которую они обсуждали. Где бы ни встретились два человека со своими представлениями о том, что такое хорошо и что такое плохо, что приемлемо в отношении друг друга, а что нет, они с первого момента начинают вырабатывать нормы взаимоотношений, которые люди называют правилами, законами, понятиями, договоренностями. У каждого из нас есть свои эгоистичные потребности, и чтобы мы оголтело не использовали друг друга для их удовлетворения, мы вынуждены базарить, договариваться, искать компромиссы, чтобы и свои потребности удовлетворить, и дать жить другому. Так и вырабатываются принципы, помогающие нам жить в обществе. Где-то приходится подвинуться, а где-то наоборот надавить, но мужик был прав: правильно — это когда по правилам, которые устраивают всех, не в ущерб другим. В нашем случае — согласно контракту, который мы заключили с ЧВК и Родиной.

Малфой выстроил нас в колонну с интервалом в пять метров, назначил двух человек следить за небом и повел в сторону передка. Идти нужно было до первой точки, где находился блокпост, видимо сделанный еще ВСУ. Добравшись до места, мы долго ждали второго проводника, который должен был вести нас дальше. Наконец он появился, и мы двинулись к повороту на Бахмут, по пути перепрыгнув речку, о которой говорили пацаны из эвакуации. Проводник был невысокого роста, суетной и юркий как воробей. Движения его были резкими, а голос чуть громче, чем нужно. Всю дорогу он выкрикивал в темноту пароль и, получая отзыв, вел нас дальше.

На повороте, где нужно было спускаться к ангарам, в лицо резко пахнуло сладким приторным запахом смерти и разложения. В темноте, на обочине, лежало что-то белое, казавшееся обломком большой ракеты «Точка-У». Приглядевшись, я вдруг понял, что это раздутое и замерзшее тело солдата в одном кителе, кальсонах и носках. Весь его вид был противоестественным. Первое, что делала война, — обесценивала жизнь человека и важность соблюдения уважения к мертвым. «Странно, почему его никто не убирает?» — успел подумать я и услышал странные шаркающие звуки: «шух-шух», «шух-шух», которые шли откуда-то из темноты впереди. Мое воображение быстро нарисовало в темноте женщину в балахоне и с косой в руках, которой она косила, собирая свою жатву.

— Пацаны, разойдитесь! Походу, кто-то едет впереди! — крикнул нам проводник.

Но из темноты показались два бойца, тащившие двухсотого, пропустив ремень ему под мышками. Бойцы были похожи на бурлаков, тянущих свою ношу, только вместо баржи они тащили такое же мертвое тело, как то, которое лежало у моих ног. Когда они протащили его возле меня, мне показалось, что их двухсотый коснулся моего, как будто сообщая ему новости с передка. Я тряхнул головой, чтобы выйти из оцепенения.

— Пацаны, здорово! — попытался я привлечь их внимание. — Это двухсотый?

Они молча посмотрели на меня, и я увидел их вспотевшие лбы и услышал тяжелое дыхание. Не проронив ни одного слова, они скрылись в темноте, и только удаляющийся звук шуршания тела о землю еще какое-то время подтверждал, что это были живые люди, а не призраки. Остаток пути я внимательно смотрел под ноги и на небо и вслушивался в звуки боя, доносившиеся из Бахмута.

— А тут у нас морг! — показал рукой на ангар наш проводник, покуривая в кулак.

— Дай затянуться, — попросил я.

— Затягивайся, — поднес он мне руку к лицу, — к мертвым тут быстро привыкаешь. А вот к крикам трехсотых сложнее. Моему корешку ногу оторвало… Кость с мясом, прям как на рынке… Все торчит! Жилы эти. Кровь хлещет, а я растерялся… — глядя в пустоту стал вспоминать он. — Потом уже сообразил, что жгут нужно.

— Выжил? — поинтересовался я.

— Не знаю. Когда увозили, был жив, — пожал он плечами. — Ладно, погнали. Тут сто метров осталось уже до точки, — он вышел чуть вперед и закричал:

— Краснодар!

— Ростов! — ответили ему из темноты, и мы пошли дальше.

В подвале под крайним ангаром мы встретили наших пацанов, которых забрали раньше: Линю, Тускана и таджиков Сухроба и Брочу. Их сразу определили в группу подноса и эвакуации, где они и бегали уже несколько дней.

— Ну как тут, пацаны? — спросил я, обращаясь ко всем сразу.

— Тут пиздец, — коротко ответил Линя за всех. — Штурмуется все очень тяжело и с большими потерями.

— Много двухсоти. Трехсоти, — добавил Сухроб.

— Каждый день штурмы, — кивнул Тускан, — далеко продвинулись.

— Церковь взяли, Дом культуры, и дальше в трехэтажку запрыгнули пацаны. Она там крайняя, а за ней открытка. Отступать с нее некуда, хохлы дальше откатились, — как заправский воин пояснил Линя.

— А с этой стороны торговый центр и трехэтажку взяли, — стали называть пацаны какие-то места, о которых я не имел никакого понятия.

Я был рад их видеть, но уже не узнавал их. Это вроде были те же люди, но выражение лиц и глаз, слова, которые они произносили, делали их другими. Они вкусили войны, став старше и серьезнее. Как будто за эти несколько дней на их плечи легла такая ответственность, которая нам еще не была знакома.

Пока ждали следующего проводника, я успел переодеться в сухие вещи, понимая, что такой возможности может долго еще не представиться. Рядом сидел Вилладж и с уставшим измученным видом вытаскивал из сумки свои вещи.

— Братан, случилось что-то? — забеспокоился я.

— Нога болит, пиздец! Я же, помнишь, на ПВД с крыши упал. Метра три летел. Думаю, у меня там что-то порвалось или треснуло. Пока шел, все проклял. Семь километров мы перли этот шмурдяк, а тут говорят: «Он вам нахер не нужен, выбрасывайте все лишнее тут».

— Да, все наладится, братан! — попытался я поддержать Вилладжа.

— Надеюсь… Мы в Зайцево ехали, я все думал: «Блин, слава Богу, я на передовой! Сейчас начнем работать!» Но пока сюда шли… — он растерянно посмотрел на меня. — Я устал считать, сколько мимо нас трехсотых и двухсотых протащили. И проводники эти: «Соблюдать дистанцию и смотреть под ноги!» А что там смотреть? Там ночь, хоть глаз выколи. Я даже впереди идущего не видел. Держался чисто по слуху.

— Скоро нас заберут, и там уже обвыкнемся; это же, как этап пока. А в зону приехал, и пошло, поехало.

Ближе к пяти утра нас перекинули на пятиэтажку к Обиде. Не успели мы с ним познакомиться, как за нами пришел человек от Сапалера, командира точки «Дом культуры», и забрал нас туда. Движение по городу было похоже на игру в «Сталкер». Все было разрушено и в утренних сумерках выглядело мрачно. Пустые глазницы окон, дыры в стенах от прилетов и кучи мусора по всему периметру дома. Мы обогнули пятиэтажку с левой стороны и остановились.

— Тут нужно быть осторожным! Работает одноглазый, — предупредил нас проводник.

— Какой одноглазый? — спросил Вилладж.

— Снайпер, — ответил проводник и рванул дальше.

Выскакивать из-за угла стало еще страшнее, но я, собравшись с духом, сделал это, ожидая, что в меня тут же попадет пуля снайпера. Петляя как зайцы, перескакивая и обегая кучи мусора, мы добежали до Дома культуры, нырнули в дыру в стене и попали в концертный зал.

— А вон там, видите, на сцене хохол лежит? — улыбнулся наш проводник. — Когда брали ДК, по нему прямо из РПГ попали. Видал, куда его закинуло?

— Ясно… — неопределенно ответил я, не понимая, как реагировать на его рассказ.

— Все байки травишь? — вышел к нам спокойный и уравновешенный мужчина с бородой и ясными глазами. — Привет, пацаны. Я — Сапалер, командир этой позиции. Вы откуда?

— Мы с Брянска, — ответил я.

— Ну и отлично. Давайте пока будем отдыхать с дороги. Чайку подварим. Все хорошие дела должны начинаться с чая. Без него никуда.

Комната, в которой мы расположились, была не оборудована, и мы уселись, кто где смог. Сапалер заварил чай, и мы стали знакомиться, как будто приехали с этапом в новую зону. Иван был со строгого, и его цепкие глаза впивались в нас, пока мы разговаривали. Судя по разговору, он был грамотный и начитанный. Когда чай закончился, он посмотрел на часы и подвел итог нашему знакомству:

— Что вам хочу сказать? Рад нашему знакомству. В принципе, по общению с вами я вижу, что вы все адекватные пацаны. Так что, будем воевать вместе.

— Правила есть какие-то особенные? — вспомнил я наше знакомство с Гонгом.

— Пацаны, для меня главное — безопасность: слушайте меня, и все будет ровно. У меня все поставлено на братстве: любые трофеи — это ваши трофеи. То есть, убил противника — это трофей. Никто слова не скажет. Все, что наживаем общими усилиями — это все в общак, мы всегда делимся. Особенно медициной. Обезболы все сдаем мне. Остальное делим. Часть нам, часть в общее, нашему доктору Доктоку.

— Понятно. По-братски, так по-братски. А сейчас что?

— Сейчас пока отдыхать. Место еще не оборудовано, но мы обязательно сделаем тут все красиво, если надолго тут задержимся, — Сапалер замолчал и нахмурился, видимо вспомнив важную задачу, продолжил: — Хотя… Нам нужно два человека. Если накат пойдет от хохлов, позицию на трешке нужно усилить.

Идти вызвались два наших молдаванина: Куманек и Ортодонт. Группа под предводительством Шпили выдвинулась на усиление и тут же попала под обстрел, который чуть не закончился ранением Шпили. Осколок попал в ремень автомата и защитил его шею. Шпили отделался легкой царапиной и, казалось, даже не замечал этого.

Вечером этого же дня была сформирована новая группа под руководством Паши Кубата, в которую попал я. Когда стемнело, мы проскочили в крайнюю трехэтажку на помощь находившимся там бойцам. Трехэтажка представляла из себя жалкое зрелище и такое же убогое укрепление. Это был каркас здания с голыми стенами, без окон, дверей и даже без подвала. Вместо пола была голая земля, на которой не было даже стяжки.

Мы стали помогать группе Шпили обустраивать и укреплять оборону дома: закладывать окна и рыть блиндажи, чтобы можно было прятаться в них во время обстрелов. Хоть я и находился формально под руководством Кубата, мне было интересно пообщаться со всеми бойцами, воевавшими дольше меня. С Кубатом у меня сразу сложились хорошие отношения. Он легко шел на контакт и отвечал на все мои вопросы, которых было много. Шпили держался несколько особняком и вызывал у меня смешанные чувства интереса и настороженности. Он был крепкого спортивного телосложения с прямым взглядом и уверенным голосом.

— Шпили, ты конторский? — поинтересовался я.

— Неважно, кашник или конторский — такой же, как вы. Также буду в бой идти, также буду умирать или буду ранен, — посмотрев на меня, с задержкой ответил он.

— Ну круто. Мне тоже неважно, просто узнать хотел.

— Ладно. Давай, тащи шлакоблок. Он вон там, возле стенки разрушенной лежит.

Не успел я поднять четыре шлакоблока, которые хотел принести одним разом, чтобы не рисковать лишний раз, как под стенку прилетела мина и, подняв меня со всей амуницией взрывной волной, закинула в коридор. Я сильно впечатался спиной в стену и упал. Осколки от мины приняла на себя стена и шлакоблоки, которые закрыли меня как броня.

— Все живы? — услышал я голос Шпили.

— Почти, — пытаясь подняться, кряхтя ответил я.

— Пацаны, посмотрите, что там с этим «Почти»?

— Да нормально все. Только приглушило немного.

Несмотря на легкую контузию, я продолжил помогать строить укрепления и благоустраивать точку. Через день мы достаточно хорошо укрепились, распределили сектора и расставили фишки. Я отвечал за северную сторону, которая выходила на украинцев. Перед нашей трехэтажкой была большая открытка — сквер, созданный еще во времена СССР, в котором стоял типичный для небольших населенников памятник «Воинам-освободителям». Чуть правее, в двадцати метрах от дома, находилась обшитая профлистом газораспределительная будка, а вдалеке виднелся ряд укрепленных трехэтажек, в которых украинцы сосредоточили крупные силы для обороны. Сапалер требовал от нас наблюдать за малейшими движениями и докладывать ему о происходящем со стороны противника.

— Кубат — Сапалеру?

— На связи.

— Пацаны, как начнет темнеть, с перекурами у окон завязываем, если хотите выжить. У нас тут чуть не попало по одному. Не палите позиции.

— Принято! — ответил Кубат. — Я прослежу.

Постепенно психика стала адаптироваться к постоянному чувству страха и состоянию опасности. Я наблюдал за собой и остальными пацанами и видел, что страшно было не только мне. Страшно было всем. Кто-то скрывал страх под бравадой, кто-то из-за огромного количества адреналина просто не замечал, что ему страшно, а кто-то понимал, но подавлял страх своими методами. Я больше доверял своей чуйке, чем страху. А чуйка у меня была натренирована давно, еще со времен зоны. Если у меня появлялись какие-то предчувствия в виде беспокойства и нервозности, я понимал, что есть какая-то опасность, которую я не могу объяснить. В такие моменты я буквально чувствовал, как начинали побаливать зубы и поднималась температура. В теле появлялось неприятное ощущение озноба, которое шептало мне: «Не лезь туда… это опасно…»

Больше всех суетился Фарго. Стоя на фишке, при малейшем шорохе со стороны противника он тут же поднимал панику и кричал: «Накат!» А если мы слышали эту команду, то сразу же занимали оборону согласно плану и начинали на всякий случай стрелять в сторону украинцев. После нескольких таких «накатов» над Фарго стали подшучивать. Мы старались перевести это в шутку, но это сильно напрягало и злило. В конце концов, он достал всех и был отправлен Иваном к Гонгу, чтобы прийти в себя.

Пока мы закреплялись в трехэтажке, ДК, как ближняя к нам позиция, тоже укреплялась. В подвале оборудовали комнату для полноценного отдыха. Поставили стеллажи, сделали спальные места, застелили их спальниками. Мы могли прийти туда после фишки и отдохнуть четыре часа. Там же можно было поесть и отогреться. Сбросить броник и каску, морально отдохнуть от постоянных прилетов, которыми хохлы радовали нас с пяти вечера до двух ночи. Хотя я бывал там редко, потому что постоянно искал какие-то приспособления и материалы, которые были в здании и рядом.

Вилладж постепенно освоился и, в силу своей природной хватки, которой он был знаменит еще по лагерю, стал проявлять инициативу, лазить на третий этаж и при помощи тепловизора собирать сведения, которые передавал Сапалеру.

— Что там видно? — интересовался я у него, всякий раз, когда приходил с трехэтажки в Дом культуры.

— Да все. Где у них окопы, в каких зданиях передвигаются. Иногда, не поверишь, по ночам перед самым носом, как мыши бегают.

— Да ладно? — удивился я.

— Метров тридцать, не больше. Предлагал Сапалеру из пулемета выкосить их, не дал. Говорит: «Позицию спалим пулеметную».

Недалеко от нас находился медицинский центр, в который мы сделали несколько вылазок и вытащили оттуда все медицинские препараты. Часть оставили себе, а большую часть передали доктору Доктоку. Жизнь постепенно налаживалась, все ждали нового штурма и продвижения вперед.