«Тогда Иов встал и разодрал верхнюю одежду свою, остриг голову свою и пал на землю и поклонился и сказал: наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь. Господь дал, Господь и взял; как угодно было Господу, так и сделалось; да будет имя Господне благословенно!»

(Иов.1:20–21)

Поскольку это был скелет здания без окон и дверей, и даже в каких-то местах без фрагментов стен, я принял решение выставить шесть точек обороны на самых опасных участках: выходы в начале здания и в конце. Мы находились в полукотле, поэтому было две дополнительные фишки там, где отсутствовали стены, и две фишки по периметру самого здания. Зибель вызвался на самый опасный участок и там провел всю ночь с еще одним бойцом.

В полной темноте, стараясь разговаривать как можно тише, мы наощупь заряжали магазины и готовились отбивать контратаку. Я был благодарен нашим инструкторам, что мы холостили и довели этот навык до автоматизма.

«Автомат — это продолжение тебя. Это твой друг и Ангел-спаситель, — вспоминал я, как наяву, слова одного из них. — Вы должны знать его наощупь, как любимую женщину. Знать каждый его изгиб и его анатомию. Поверьте, будет такая ситуация, когда вам придется в спешке боя разобрать и собрать его вслепую, и именно это спасет вашу жизнь и жизнь ваших товарищей. Любите свое оружие, — ласково гладил он АК, — это ваше разящее копье! Это ваш меч и ваша броня. Изучайте его повадки и манеру с любовью, и он отплатит вам тем же».

Вспоминая лица и слова наших инструкторов, я чувствовал искреннюю благодарность к ним и к тем, кто сейчас находился здесь со мной на этой позиции. Каждый знал свое место и был занят своим делом. Мы понимали, что нам больше не на кого рассчитывать, кроме тех, кто сейчас рядом в темноте заряжает магазины, кто молча сидит с тобой на фишке, вслушиваясь в звуки и шорохи ночи. Здесь и сейчас мы являлись семьей и самыми близкими родственниками друг для друга.

Подумав об этом, я вспомнил свою семью и своего деда — боевого офицера, погибшего на Западной Украине. Мне хотелось быть достойным его памяти и вернуть себе доброе имя. Я был потомственным казаком. И ЧВК стало для меня таким же воинским сословием, в котором рождались, росли и умирали мои предки. Они не были крестьянами и солдатами, они были объединены и тем, и другим — кодексом чести и нормами поведения, которые определяли, что казаку можно, а что нельзя: как жить в мирное время, как сражаться, как относиться к соратнику, врагу и пленному. Свобода сочеталась с верной службой Богу, Царю, Отечеству и своему роду.

Они бились не за себя — долг был выше отдельной жизни. Они бились за свои идеи и принципы. Они имели жесткую структуру подчинения командирам и старшим — тем, кто не словом, а воинскими подвигами доказал свое право руководить и вести в бой. У них была своя одежда, свои знаки и символы, отличавшие их от остальных. Да, ты мог родиться среди казаков, но, чтобы стать полноценным воином, ты должен был пройти инициацию. Доказать, что ты имеешь на это право. Подвиг ценился больше, чем имущество, а военная добыча была общей — каждый получал свою долю и право владеть ей. В течение долгих веков на окраинах Империи из свободолюбивых и лихих людей формировалось сословие, к которому принадлежал и я. Они обросли праздниками, ритуалами и обычаями. Они завоевали себе землю, распоряжались ей с умом и неистово защищали ее от набегов врагов и жадных соседей. Казаки — это больше, чем сословие, казаки — это образ мышления и образ жизни.

Конечно, так же, как и я, они не были лишены человеческих слабостей и пороков. Они были людьми, но правила, идеи и уклад жизни защищали их от самих себя и скрепляли сильнее крови. Читая в юности «Тихий Дон» Шолохова и переживая судьбы его героев, читая Гоголя с его Тарасом Бульбой, я видел, что они готовы были пожертвовать самым дорогим — родной кровью — ради правды и веры в то, за что они воевали и во имя чего жили. «Ну что, сынку? Помогли тебе твои ляхи? …Я тебя породил, я тебя и убью…» Это не могло не вызывать восхищение. Худшее преступление — это бросить, предать своих и убежать с поля боя. Даже любовь к женщине не могла искупить этого.

Почти так же было устроено и офицерское сословие Российской Империи: кодекс чести, долг и дисциплина. Родословная и ответственность перед геральдической ветвью: «…офицер никогда не врет, не торгуется, держит слово, умирает с достоинством». И дуэли ради честного имени, которые порой уносили жизни хороших офицеров, были продолжением общей идеи о том, что честь превыше смерти. Попасть в это сословие со стороны, как и стать рыцарем, можно было только по крови или заслужить звание подвигом.

Да, это было не ново. Так формировались и жили и другие воинские сословия во все времена и эпохи: викинги, с их воинственной верой и желанием умереть в бою, а не от старости; безбашенные команды пиратских кораблей, жившие набегами, подчинением выбранному капитану и равенством; воспитанные с детских лет воинами мамелюки, с их фанатичной преданностью Аллаху и командирам; крестоносцы всех мастей, с их аскезой и верой в Господа. ЧВК «Вагнер», созданное 1 Мая 2014 года, впитало в себя лучшие из этих атрибутов воинских сословий и стало той силой, которая смогла преобразовать даже криминальную идеологию большинства из нас. Нам дали право стать частью этого сословия, дали возможность искупить свое прошлое кровью и делами, дали оружие, чтобы реабилитировать себя и заслужить свободу и звание — боец ЧВК «Вагнер».

Все мы — кто добровольно записался и пришел сюда, видимо, тоже были из той старой породы бойцов из прошлого. Пока без песен, без своего фольклора, но уже с кодексом и атрибутикой. Не армия. Не нация. А братство. Где доля — равная, а смерть — общая. Мы, конечно, не совсем рыцари, мы — новые посевы на старом поле войны. Но и новое было продолжением старого и имело характер. И сегодня, обходя фишки, я разговаривал с мужиками и понимал, что мы тут не за ордена и медали, хотя и они не будут лишними, и тем более не за деньги… Мы здесь за тех, кто справа и слева. За тех, кто рядом, и там, далеко в тылу. Сегодня в этом и был смысл. В братстве, о котором возможно никто никогда не напишет. Потому что сейчас мы: «Их там нет». Мы вне истории. Мы — серая зона и ее тень, как это было во все времена.

Наступило утро, и я почувствовал, что сильно промерз этой ночью и единственный из всех заболел. Тело стало ватным, а мозг заторможенным. Организм стал бороться с воспалением и тратил всю энергию на войну с недугом, пытаясь вернуть себе нормальное состояние. От перерасхода ресурсов и тепла тело знобило. Усиленные дозы чая и кофе не спасали положения. Несмотря на это, я выполнял положенную работу и это отвлекало. С наступлением утра можно было более детально осмотреться и, образно говоря, окопаться. Мы начали добывать стройматериалы и кирпичи и закладывать ими опасные участки, куда могли залететь пули снайперов и гранаты из подствольника.

С приходом солнца проснулись и нацики. По дому и медицинскому центру опять стали изрядно накладывать минометами, стараясь разрушить стены и крышу. Зибель сменился с фишки, и я с радостью обнял его.

— Как ты, Серега?

— Что? — приложил он ладонь к уху. — Говори громче, меня утром глушануло миной здорово. Плохо совсем слышу, — громче, чем нужно, закричал он.

— Дела, говорю, как? — громко спросил я, наклонившись к самому уху, заранее понимая, что он никогда в жизни не станет жаловаться.

— Да нормально, Вань. Все хорошо, — ответил он.

— С ушами делать нужно что-то.

— Да пройдет. Все нормально, — махнул он рукой. — Давай, может, чайку подварим?

Я понял, что разговаривать с ним об эвакуации сейчас было бессмысленно, и не стал педалировать тему.

Сейчас было важно осмотреться и понять, где находится противник, но из-за расположения дома и остатков сосен, которыми он был окружен, видимость была невелика. Я попытался осторожно подняться на второй этаж, чтобы мониторить происходящее, но как только я попробовал заползти на карачках повыше, по мне тут же открывали стрелковый и снайперский огонь. Пули щелкали по кирпичу в опасной близости, и я ретировался вниз. Мы пробовали делать это в разных местах, где был обзор, но результат был тот же самый.

— Видимо, глаза стоят, — предположил Кубат. — Нам инструктора говорили, что у нациков камеры везде понатыканы и они сразу им дают знать в случае движения.

— Видимо, так и есть, — согласился я, понимая, что ни один человек не мог быть таким глазастым.

— Научно-технический прогресс, — пожал Кубат плечами. — Лучше нам не рисковать и не подставляться.

— Может, снайперов наших позвать? — предложил я. — Они же профи. Знают, как маскироваться.

— Профи-то профи… Но не заговоренные.

Снайпера у нациков были хорошие. Мы знали это от тех, кто штурмовал Иванград.

В течение дня они затевали игру и, метко стреляя по определенному кирпичу, выбивали его из общей кладки и тут же стреляли в образовавшуюся амбразуру, стараясь рикошетом поразить кого-то из нас. Я нервничал, не имея возможности видеть пространство перед нами, и решил вернуться на ДК, чтобы понаблюдать за позицией оттуда. Видимость там была немного лучше, но вычислить все их огневые точки мне так и не удалось.

На ДК я занимался встречей прибывающего пополнения, чтобы лично познакомиться с ними и ввести в курс дела. Часть из прибывших, в качестве боевого крещения, я отправил на помощь к мужикам в трехэтажку, а часть оставил здесь, и они помогали обживать и обустраивать ДК.

— Сапалер — Гонгу? Прими плюс и обеспечь всем необходимым, — услышал я в рации голос командира.

«Прими плюс» — являлось стандартной командой. Обычно она обозначала приход пополнения или человека с новостями, которые нельзя было передать в открытом эфире, но фраза «обеспечь всем необходимым» заставила меня напрячься. «Может, новый командир, которому мне нужно передать точку», — подумал я и стал ждать.

Через полчаса ко мне на ДК пришли два бойца, и я сразу все понял. Пахло от них, как от Гавроша и Гонга. То, что это были не простые мужики, было видно не только по их экипировке, но и по тому, как они разговаривали. Обоим было примерно за сорок лет, из которых больше половины, по всей видимости, они воевали.

«Так, наверное, выглядят Ангелы Господни, которые сражаются с бесами и всякой нечистью», — подумал я, когда их увидел. Хорошо подогнанные бронежилеты с высоким уровнем защиты, каждый из которых был обвешен дополнительными примочками, комфортно облегали их тела и совсем не мешали передвижению. Казалось, что на них были надеты футболки, а не двадцать килограммов брони высшего качества. Разгрузка — с кучей примочек неизвестного мне предназначения. Качественные аптечки и обувь дополняли эти скафандры космической морской пехоты. Шлемы с тактическими наушниками и другими приспособлениями, которые я видел только в боевиках про специальные подразделения. И оружие в удивительном обвесе, которого я не видел даже в этих фильмах. Оба автомата были оснащены качественной оптикой. Я сразу отметил, что экипировка была не новой, а ношенной. Они явно не производили впечатления ряженых.

— Ты Сапалер? — коротко спросил меня один из них.

— Я, — так же четко ответил я.

— Поступаешь в наше распоряжение. Нам нужно пройтись тут и осмотреться, — сразу показал он, кто из нас главный, и, чтобы я не сомневался, добавил: — Приказ Гонга.

Слова звучали четко, увесисто и, понятно, не вызывали у меня и тени сомнения.

Два следующих дня я работал на них и с ними. Гонг дал указание оказывать им полное содействие, и когда я приходил с ними на новую позицию и называл свой позывной, нас принимали с пониманием, в режиме наибольшего благоприятствования.

— Кто это? — спрашивали меня тихо мужики, боясь задавать им вопросы.

— Не знаю, — честно отвечал я и видел, как они понимающе кивали мне, и их лица становились торжественнее и суровее.

Спецы, как я окрестил их про себя, осматривали все наши позиции, порой перебрасываясь друг с другом короткими, понятными им одним фразами, и что-то фиксировали у себя в планшете. Так, осторожно передвигаясь от дома к дому, мы прошли с ними по всему фронту. Сдержанно поблагодарив меня за помощь, они исчезли так же быстро, как и появились.

Когда они через несколько дней появились вновь, их было уже пятеро. Гонг закрепил меня за ними и дал указание разместить их на ДК и двигаться с ними, согласно их требованиям. Они то приходили на несколько дней, то исчезали, но работать с ними было интересно. Это были специалисты высшего уровня. Как только они появились во второй раз, то сразу обрисовали задачи: куда и когда им нужно выдвинуться, а как это делать — полностью лежало на мне. В их работе было все рассчитано до мелочей: сколько нужно БК и прочих ресурсов для выполнения поставленной задачи. Даже количество пакетиков чая было рассчитано на тот срок, что они проводили с нами.

Я кайфовал, работая у них проводником. Я провожал их до определенной точки — они работали, и я уводил их обратно. Они обозначали маршрут, направление и время, а я обеспечивал им логистику и взаимодействие с нашими подразделениями. Получив возможность взаимодействовать с другими участками, я старался учиться и запоминать те мелкие, но важные детали, которые могли быть полезны в моей работе. А учиться всегда было чему.

Оказавшись на передке, мы постепенно накапливали военный опыт работы в условиях современного городского боя. Сильно мешали этому только не прекращавшийся озноб и болезненное состояние, которое так и не прошло. Попав в пятиэтажку, где базировались наши медики, я получил от них антибиотики и стал стараться регулярно принимать их, чтобы помогать организму, но двусторонняя пневмония, которую я подозревал у себя, быстро пройти не могла. Я не мог выдавить из себя эти предательские слова: «Я болен, мне необходимо лечение и госпиталь».

Порой, после приема медикаментов, озноб сменяли приступы жара и, прокатившись по телу горячей волной, погружали меня в состояние близкое к коматозному. Было ощущение, что меня на морозе замотали в мокрую простыню и придавили грудь бетонной плитой. Я старался расслабиться и не реагировать на эти симптомы, но тело начинало мелко трясти и лихорадить. Глаза начинали слезиться, а в голове набатом стучал пульс. Когда я ложился и закрывал веки, эти состояния не проходили. Они просто становились глуше. Сквозь полудрему я слышал существующие и несуществующие голоса, шаги, звуки и смех. Было ощущение, что мое тело живет отдельно от сознания, в каком-то другом потустороннем мире.

— Добрый день, Иван! — появилась из мягкого белого света жена нашего священника — отца Михаила, который проводил службы в нашей зоне. — Что хочется сказать? Господь всегда с вами рядом!

— Слава Богу за все! — тихо ответил я.

— Но от себя хочу еще рассказать вам… Когда вы ушли на войну, батюшка из всех, кого благословил, почему-то больше всех молился за вас, — она на секунду задумалась, — может, конечно, мне так показалось. Но каждый раз, когда он молился, вздыхая, говорил: «Ну, как же там наш Иван?» Он мне и не только мне рассказывал, что вам до конца срока осталось очень мало, что, мол, вы бы могли дождаться его окончания и там, но видимо, очень хотели, чтобы вас простили родные за те ошибки, которые вы сделали в своей жизни…

— Спасибо вам, матушка! Помолитесь за меня! И передавайте привет отцу Михаилу…

— Хорошо, — улыбнулась она мне тихой улыбкой, перекрестила и, развернувшись, исчезла так же тихо, как появилась.

Я резко открыл глаза и автоматически сел на своей импровизированной кровати, оглядываясь по сторонам и ища ее взглядом. «Приснилось… Но как же это было приятно». Я лег обратно и, свернувшись калачом, старался уснуть, чтобы не страдать так сильно. Иногда мне удавалось провалиться в небытие, и я видел красочные сны, в которых мелькали смешанные картины из прошлого, где я видел себя то ребенком, то взрослым, то солдатом, которому срочно нужно было предпринять важное, но непонятное действие, без которого я не смогу выжить, но сил сделать это последнее усилие не было. Я всплывал на поверхность из глубин бреда от ощущения неутолимой жажды и, пытаясь напиться, поглощал положенную мне воду, но она тут же выходила через все мои поры липким неприятным потом. Мысли путались. Время то растягивалось, то обретало зыбкие черты реальности. В моменты таких приступов было тяжело двигаться, и каждый шаг требовал отдельного усилия. Легкие схлопывались, меня душил сухой, неприятный кашель и отдышка. Даже небольшая дорога становилась похожа на переход Суворова через Альпы.

Благо такие состояния длились недолго, и постепенно меня отпускало. Кубат и Зибель были рядом и сильно помогали мне. Для полного комплекта не хватало только Робинса, но я надеялся, что после госпиталя он обязательно попросится обратно и найдет нас. А сейчас мне пришлось заставлять себя вставать и делать работу, надеясь на молитву и Господа.

Мы выросли с Кубатом и Зибелем в одних условиях и были сделаны из прочного и гибкого материала — сплава убеждений детей из СССР и юношей из девяностых, укрепленных молитвой и нашей верой. Если Серега Зибель и Кубат были рядом, можно было не беспокоиться и не париться о происходящем. Мы понимали друг друга без слов. Детство в СССР, годы, которые каждый из нас провел в зоне, бесконечные терки и душевные разговоры за чаем давали мне веру в них и знание, что они не подведут и все сделают правильно. Я, как и они, верил в то, что мы делаем. При этом я не мог сказать, что мы по всем вопросам безоговорочно соглашались друг с другом. Мы спорили, и мужики порой высказывали мне честно в глаза, что они думают по поводу моих решений и действий, но основной стержень понятий, жизненных принципов и понимания жизни у нас был один: мы верили, что приехали сюда со святой целью.

Все было хорошо, но я заметил, что после прилета мины Зибель практически полностью потерял слух. Еще когда мы были в учебке, чтобы мы не привыкали собираться кучками, инструктора мотивировали нас, кидая рядом с такими сборищами тротиловые шашки. В один из таких моментов разрыв произошел прямо рядом с Зибелем, и в результате этого он частично оглох. Сто двадцатая мина, взорвавшаяся, когда Зибель стоял на фишке, по всей видимости, усугубила ситуацию и доделала то, что произошло в учебном лагере. Стена спасла его от осколков, но взрывная волна окончательно повредила перепонки.

Днем мы могли себе позволить кричать и говорить громко, но когда наступала ночь и звуки эхом разносились по округе, Зибель погружался в полную тишину. Морозный ночной воздух передавал звуки и многократно усиливал их, эхом отражаясь от стен зданий. Порой можно было услышать тяжелую технику, передвигающуюся в Бахмуте, или собаку, лающую в паре сотен метров от нас. А когда у человека нет возможности видеть, мозг автоматически активизирует другие способы получения информации, и единственным средством ориентации ночью остается слух. Все, что касалось разведки, происходило ночью. В темноте нужно было постоянно слушать, что и откуда летит. И боец, неспособный к этому, становился бесполезен и мог легко погибнуть. Без ушей ночью на фишке нечего было делать. Это представляло серьезную опасность как для самого Зибеля, так и для всех нас.

Несколько раз я замечал, что он не слышал команды и не обращал внимания на близкие прилеты. Когда все приседали или падали на пол, он оставался стоять, растерянно разглядывая нас, и только после того, как понимал, что упали мы неспроста, нелепо, с сильным опозданием приседал. Я знал, что мне предстоит трудный разговор, но у меня не было другого выхода. Вечером, когда мое состояние было более-менее стабильным, я вызвал его к себе.

— Брат, ситуация с твоим здоровьем опасна и для тебя, и для всех остальных. Я принял решение отправить тебя к Обиде, — почти крича, без подготовки заявил я Зибелю.

— Что, Вань? — не сразу услышал и понял он.

— Я говорю, в тыл тебя перевожу, потому что ты не слышишь ничего и это опасно! — еще раз повторил я ему в самое ухо и, не дав ему ответить, продолжил: — Но как только найду тебе тактические наушники, заберу тебя обратно, — постарался успокоить я друга.

— Как же, Вань? — развел он руками, сильно расстроившись. — Куда я?

Мы смотрели друг другу в глаза, и я понимал, что он видит в моих глазах отсутствие вариантов и альтернативы. Он знал меня очень давно и не раз видел, что я мог, если нужно, упереться и идти до конца.

— Брат, вариантов нет. Потому что война, — я увидел, что он расстраивается с каждой секундой все больше, и решил подсластить пилюлю. — Это же не тыл. Это всего сто пятьдесят метров назад.

— Это тыл, Ваня… И ты меня туда, Ваня?

— Так нужно. Так правильно, — как можно мягче произнес я и по-братски прижал его к себе.

Зибель не стал меня обнимать, так и стоял с опущенными вниз руками, переваривая внутри своего большого, крепкого не по годам тела мой приказ.

Я разомкнул объятия, и в полной тишине, которая для него была во много раз оглушительнее, мы несколько секунд смотрели друг другу в глаза. И в душу.

— Хорошо. Если ты так считаешь, я пойду, — тихо сказал Зибель, развернулся и пошел. — Вещи только соберу.

Я твердо верил, что на позиции у Обиды он будет в большей безопасности, и понимал, что для него это поражение. Его натура воина требовала только одного — быть там, где риск, где кипит бой, где есть постоянный кипиш и возможность доказывать себе, что ты жив и полон сил. «Как только мы достанем ему наушники, в которых он будет слышать, я тут же заберу его обратно, — мысленно успокаивал я себя. — Он пока отдохнет, успокоится. Медики его посмотрят и, может, что-то сделают с его слухом». Проводив его спину взглядом, я взял рацию и вышел на Обиду.

— Обида, да, — ответил он спокойным голосом.

— Я там тебе друга своего отправил… — немного замялся я. — Его контузило сильно, и пришлось заставить его уйти. Сам бы он никогда такого не сделал.

Мне хотелось объяснить Обиде, что эта война для Зибеля — не просто стрелкотня или желание кого-то убить. Для него это — священная война. Война за своих родных, за свою честь и достоинство, за свою свободу. Он отличался тем, что никогда не опускался до мерзости и, тем более, трусости. Эти слова вообще к нему не имели никакого отношения. «Это скала! — хотелось мне рассказать про него не только Обиде, а каждому. — Это человек чести и достоинства. Человек слова. Человек, который любит свою семью. Патриот России. За эти вещи он готов был грызть, рвать, не жалея себя и своей жизни…»

— Он очень ответственный и хороший человек. Он будет полезен, — вместо всего этого сказал я.

— Хорошо. У нас всем дело найдется, — просто ответил Обида.

Через несколько дней, вернувшись после очередной вылазки со спэшелами в ДК, я прилег отдохнуть и приятно вытянул затекшее тело. Я уже привык к тому, что рация не выключалась и работала в фоновом режиме постоянно. Это было важно, чтобы понимать общую картину происходящего на нашем участке, знать, кто и куда продвинулся, где идет штурм или ответный накат нациков.

— Гонг — Ван Дамму?

— На связи, — отозвался Гонг.

— Бойца несли всю ночь — не донесли.

— В смысле не донесли?

— Был в группе эвакуации, а их там всех затрехсотило. Он сам себя кое-как перемотал и других стал вытаскивать. Стал течь. Пока пришла другая группа… Трехсотых много. Время прошло. Пока несли — он вытек совсем, — стал объяснять Ван Дамм.

— Позывной? — резко спросил Гонг.

— Не знаю. Не очень четко написано. То ли Вибель, то ли Зибель.

Зибель… Зибель! Дошли до моего сознания слова из рации. «Серега — двести! — пронзила меня острая боль, и сердце стало колотиться как мотор, идущий в разнос. — Как же так? Не может быть, что бы он! Он же на пятиэтажке».

В этот момент мне показалось, что из меня вынули душу. Я провалился в вакуум и оглох от навалившейся душной тоски. Я перестал слышать то, что дальше говорили Гонг и Ван Дамм, и почернел изнутри. Чувства переполняли меня. Я одновременно испытывал глубокую тоску по Зибелю, вину за то, что отправил его к Обиде, страх и одиночество покинутости. Мне хотелось орать. Я почувствовал себя как космонавт, которого уносит все дальше от Земли в открытый космос. Я потерял почву под ногами и оказался один среди холода и звезд. Я потерял не просто друга — я потерял часть себя.

— До свидания, Ваня… — увидел я лицо друга, как наяву всплывшее в моей голове. — Все хорошо. Не переживай.

— Я правда хотел найти эти наушники, брат! Хотел забрать тебя! — орал я безмолвно внутри себя.

— С Богом, Иван…

Не нуждаясь в объяснениях и зная Зибеля, я четко представил, как это все произошло. «Как я мог не подумать, что он не сможет сидеть в подвале и заниматься какой-то мирной работой? — стал я грызть себя. — Не такой он человек!»

Я знал, что, когда он пришел в подвал, его присоединили к группе великовозрастных мужиков, которые в основном стояли на фишке и помогали оборудовать пятиэтажку под комфортный ПВД. Но, несмотря на свой возраст, Зибель был крепок и дал бы фору любому тридцатилетнему мужику. Скорее всего, как только возникла возможность записаться в группу эвакуации, он сразу же сделал это и побежал на передок выносить раненых. По всей видимости, как это часто бывает, группу накрыло минометами, и он, получив ранение, быстро перевязал себя и стал вытаскивать других. Он просто не мог поступить иначе. Он всегда больше заботился о других, чем о себе. «Как я мог забыть это?» — продолжал я наказывать себя виной. В итоге он вытек. Отдал всю свою кровь этой земле, которая впитала ее как губка.