— Миор! Давай на капельницу! — позвал меня местный медик.

— Иду! — поднялся я со своей кровати, на которой отдыхал уже неделю, прокапываясь после контузии.

Прифронтовой госпиталь находился в Клиновом. Здесь было оборудовано небольшое помещение для легкораненых и контуженных, где мы получали посильную ежедневную медицинскую помощь.

— Привет, братан, — кивнул мне и улыбнулся тонкими губами мужичок лет сорока с редкими рыжеватыми волосами, лежащий под капельницей. — Тоже контуженный?

— Да, глушануло немного, — я лег на шконку и подставил свою руку медику. — Миор.

— А я — Федот.

— Забавный позывной у тебя.

— Так это не позывной, — подмигнул он. — Позывной и профессор русской словесности не выговорил бы. Это по зоне еще погоняло. Актера и поэта Филатова знаешь? И его поэму «Про Федота-стрельца — молодого удальца»?

— Слышал что-то…

— Я типа этого удальца. Человек Божий, обшит кожей, — улыбнулся он. — А тебя где цепануло?

— В группе эвакуации. Нас троих отправили на пятиэтажку Абрековскую, а оттуда мы должны были на гаражи идти за трехсотыми.

— И как оно — в эвакуации?

— По-разному, — пожал я плечами.

— Нам тут час с тобой лежать — микстуры получать. Расскажешь?

— Ох и любитель ты поговорить, Федот… — покачал головой медик. — Он из тебя всю душу вынет этими разговорами, — повернулся он ко мне. — Если что, зови.

Медик поправил что-то в капельнице и, насвистывая песню, вышел. Мы остались с Федотом, который смотрел на меня в упор и ждал продолжения рассказа.

— Да особо и рассказывать нечего… — замялся я. — Поставили меня с двумя кашниками Ялымом и Андрэ в группу эвакуации. Сидели мы на ангарах у Ван Дамма, а тут приказ пришел выдвинуться к пятиэтажке, оттуда к гаражам, которые сбоку от нее и ближе к Иванграду, и вытаскивать трехсотых. А мы перед этим полночи бегали за трехсотыми. Я уже и спать сильно хотел, и тело почти не чувствовал. А тут опять, — стал я вспоминать последний выход перед контузией. — Что делать? Побежали. Там метров триста бежать. И мы уже больше половины пробежали, как вдруг, ни с того ни с сего, ноги стали отказывать, — так же, как и тогда удивился я. — Хотя у меня под адреналином они выше головы поднимались! А тут перестают бежать. Ялым бежал всегда первым, Андрэ вторым, я третьим… Мы втроем бежим, а по нам начинают пристреливаться. Прилетает «сапог»!

— Прямо «сапог»?

— Это сто процентов. Звук его ни с чем не спутать. Прилетел довольно четко. Метрах в пяти от нас. Следом второй «сапог»! Прямо метрах в двух от меня прилетел.

— Повезло, что жив. Фартовый ты.

— Такая картина была, что у меня все замедлилось. Я как в фильме каком-то бегу. И на меня земля летит. И ноги отказывают. Я падаю и пацанам кричу: «Пацаны, у меня ноги не бегут». Я думал, что мне осколок попал в спину там куда-то, и из-за этого я перестал бежать, короче. Они меня хватают и кое-как со мной добегают до пятиэтажки. Там давай меня осматривать, а у меня ничего.

— Может, усталость или психосоматика? — произнес Федот умное слово, которое я до конца не понял, но сделал вид, что в курсе.

— Может… Ялым мне кричит: «Давай, дальше к гаражам нужно за пацанами»! А ноги не идут. Вот просто отстегнуло их. Я проверил все! Меня пацаны всего осмотрели! Никаких осколков. Я говорю: «Пацаны, я не знаю, что случилось, но я не могу бежать. И даже ногами управлять не могу! Дайте мне, пожалуйста, две минуты! Две минуты, и я побегу». Они говорят: «Какие две минуты? Побежали!»

Я испугался, что Федот неправильно поймет меня и посчитает пятисотым, поэтому торопливо заговорил:

— Короче, чуть-чуть ждем, выбегаем, и по нам что-то прилетает! Помню четко, что Ялыму отрывает обе ноги. Андрэ берет на себя все осколки, а меня тупо выкидывает назад… Нас просто раскидало, и меня отключило. Я не знаю, сколько времени прошло, но как будто бесконечность. Я про себя просто такой в голове думаю: «Ну вот и все. Ни семьи, ничего не успел». Лежал и думал. Очень медленно мысли шли: «Это была первая мина, и она прилетела четко. Сейчас будет вторая. Она еще точнее прилетит». И опять отключаюсь. Потом нас пацаны начали тянуть. Помню, что очнулся, когда меня они тащили, и я об кирпич коленным нервом ударился. Я, прям, как проснулся, но не слышал нихера. А меня тащат и что-то орут. Снимают с меня все. Вот так меня и эвакуировали.

— Кашник? — участливо спросил Федот.

— Не. Я сам с воли, — замотал я головой. — Я вообще не знал, что тут проектанты будут. Тут только познакомился. Вообще не знал, что заключенных берут на войну. Думал, такое только в кино бывает.

— Война и зеки — это как хлеб и соль, — приподнялся на локте Федот. — Это же исторический факт!

— И кто же их брал на войну?

— Все! Сколько войн было… С древних времен, — глаза Федота стали круглыми, как очки профессора, в его голосе послышались нотки учителя истории. — Возьмем Древний Рим. Ну, понятно, там гладиаторы… Они же не только для развлечения. В трудные времена и их в бой бросали. Римские легионеры, осужденные за трусость или неподчинение, могли искупить вину, сражаясь в самых жестоких боях. Наказание или шанс на прощение — выбор простой.

— Это как наши ДРГ?

— Да. Штрафники. Такие батальоны во всех войсках и у всех стран были. Хоть немцы, хоть англичане, хоть французы, — скорчил Федот выражающую скуку мину. — А вот в годы кризисов, — опять оживился он, — Рим охотно прощал заключенных, отправляя их в армию. Так было, например, во время Второй Пунической войны, когда карфагенский Ганнибал стоял у ворот Рима, и каждая пара рук была на вес золота.

— Ясно… А еще кто? — заинтересовался я.

— Да кто? — на секунду задумался Федот. — Вот хотя бы английский король Эдуард III во время Столетней войны выпустил из тюрем сотни преступников и отправил их во Францию. Кого в лучники, кого в пехоту. Да и французский король в долгу не остался — каторжников отправляли воевать с англичанами.

— Значит, не новая это тема?

— А флот галерный? Кто там греб-то? Все мы! Зеки! А Петербург кто строил? В России так вообще выбор был — каторга или в солдаты. Поэт-то украинский… «Як помру, то поховайте, на Украйни милой…» Тарас Шевченко! В солдатах был. А наш Федор Михайлович Достоевский? А Лермонтов опять-таки?.. На Кавказ! Чем тебе не зек? — Федот все больше распалялся, вспоминая примеры из истории, и сыпал фактами. — А известный декабрист, автор «Кавказских повестей», — Бестужев — Марлинский? Должен был пятнашку отмотать на каторге, но по просьбе Грибоедова ему заменили срок войной на Кавказе! Где он и воевал простым солдатиком. Погиб, к сожалению… Но писатель был великолепный!

— Все повторяется, как день за ночью, в общем…

— Конечно! Возьми «Смутное время»! Лжедмитрий второй или первый, точно не скажу, но всех выпустил и к себе в армию. Французский иностранный легион! Хоть кто ты… Хоть политический, хоть военный преступник. Всех берут, и новые документы тебе. Ох, сколько я этих романов перечитал про бывших эсэсовцев, которые там воевали с нашими власовцами.

— Ну, это другая история, — попытался поспорить я.

— Другая, но похожая, — не унимался Федот. — Так что заключенные на войне — это ценный ресурс. Либо в цепях гнить, либо с оружием в руках славу добывать, — подвел он итог и удовлетворенно откинулся на кровать.

Следующие несколько дней я с удовольствием слушал байки Федота, которые он обильно пересыпал историческими фактами. И дело было даже не в том, говорит он правду или сочиняет на ходу, проверить это в силу своей невеликой образованности я был не в силах, а в том, как он это рассказывал. Федот был народным сказителем, который умел рассказать интересно даже о таком простом процессе, как чистка сапог или мытье полов. В его исполнении любое событие приобретало вселенские масштабы, а обороты речи, которые он при этом использовал, будоражили воображение и заставляли погружаться в самую гущу событий. Я представлял себе все до мелочей, как будто смотрел кино.

— Вот возьмем форму, что нам выдали… Ну что тут скажешь? Крепко пошито, но без изюминки. Немецкую, вон, в войну, Пьер Карден шил! Так она, хоть и гады ее носили, смотрелась. Фасон, покрой. Все как на пижонах. Наши в ватниках да портянках, конечно, показали им, но сама эстетика! — раскидывал Федот пальцы веером.

— Там, где был я, в том числе на малолетке и на взрослой колонии усиленного режима, по робе можно было понять почти все. Самая простая роба — это хэбэшный вариант. Она такая этапная и обычная, — сморщил он лицо до состояния старой кураги. — Это когда человек приходит в колонию по этапу, ему выдают то, что есть на хозяйственных складах. Она самая напутанная, непонятная и нестильная, так сказать.

Федот стал прохаживаться из угла в угол, заложив руки за спину, как учитель перед классом.

— Есть вариант «милюстин». Это тоже из себя представляет… Ну понятно, что черного цвета, но материал, он такой, ближе к х/б. Чем-то похож, но более стойкий. Его можно выгладить, стрелки будут держаться, но через неделю он превращается в такой мешок, — разочарованно причмокнул Федот. — Но самая лучшая роба — это из лавсана. Она топовая. Мне такая досталась по наследству.

Он выдержал многозначительную паузу, чтобы мы оценили, что не всякому зеку достается такое ценное наследство.

— Я когда пришел в колонию, у меня близкие были одетые, обутые, заряженные. Вот как раз у них была роба из лавсана. Такие пиджачки с воротничком, лепешок называются. Карман нагрудный со специальной выемкой под бирочку с фамилией, именем, отчеством. Номерок отряда на липучке. Это не совсем по уставу, но тем не менее, было позволено так ходить. Лавсан имел свойство такое, что он, как бы, износостойкий. Во-вторых, он хорошо отглаживался и очень долго держал стрелки. В нем, в принципе, ходили мы только на проверки. На утреннюю и на вечернюю. Ну, и когда ты передвигаешься из локалки в локалку, через штабистов, — немного ссутулившись, продолжал Федот.

— То есть через плац ты двигаешься именно по форме. В локалке мы двигались каждый в своих вещах. Понятно, что не в шортах, но, как минимум, в спортивном костюме. Поэтому, в принципе, я с тех еще времен начал разбираться в робе. Поэтому и про нашу форму могу рассуждать не как фраер залетный, а как человек понимающий, — подвел Федот логический итог.

— А если говорить про зимнюю одежду, то у нас на управе в шестой колонии строгого режима шили бушлаты. Там была своя швейка, и вот шестерочные бушлаты, они были топовые и очень в почете. Просто «мяу!» — закатил глаза Федот. — Они были такие длинные, как пуховик, прошитые квадратиками. И очень высокий воротник-стойка. То есть, если ты выходишь на проверку, то точно не замерзнешь. Ну и шапки такие с ушами, стоячие. Они на колодке прям выделанные, оттянутые, глубокие. Понятно, что все по размерчику, аккуратно все. Вот такие элементы авторитетных персон. Внешний вид… Он всегда придавал, как сказать… — Федот задумался, подбирая нужные слова из своего огромного словарного запаса фени и высококультурной речи. — Если ты что-то из себя представляешь, ты должен соответствовать не только в делах, но и понятно, что надо быть одетым с иголочки. В достойные доспехи каторжанской жизни, — щелкнул Федот пальцами и победно посмотрел на нас. — Как говорил классик Чехов: «В человеке все должно быть прекрасно»!

— Браво! — крикнул наш медик, и мы все захлопали в ладоши.

— Поэтому, вот взять меня… Броник на мне легкий, стильный, а автомат с баночкой. Потому что удобно. И сразу видно, что не фуфлыжник какой-то, а воин. И вот еще — финку хорошую пацаны подогнали, — достал Федот реплику немецкой финки, но с украинской символикой. — Отличное перо.

— Тебя бы на выставке показывать. Или в маркетинг запустить.

— А вот вернусь с войны, может, в риэлторы пойду. Язык у меня подвешен. По квартирам я — где, что и как — с детства мастак. Чем не работа? А может, и тут останусь. Мне воевать нравится. Кровь кипит! Эмоции на пределе! Адреналин! Как на дело идешь. А еще и награды дают. Не то, конечно, что в Древнем Риме, например, но все же. Почет и уважение.

— А что в Риме? — быстро задал я вопрос, предчувствуя очередную интересную лекцию в его исполнении. — Что там было с наградами?

— У римлян было просто. Все по-честному: спас гражданина — держи венок из дуба «Corona Civica». Без пафоса. Спас — получи. Все обязаны вставать, когда ты проходишь. Даже сенаторы. А если первый на стену вражескую залез, с копьями, со смолой кипящей — получи «Corona Muralis». Венок с башнями. Не медаль на ленте, а железную штуку с зубцами. И все знают, ты был первым. Ты не стоял, не ждал приказа. Лез на смерть.

— Это как быть первым, когда кто-то в дом забежал на зачистке, не зная, что за дверью? — провел я параллель.

— А за дверью может быть все что угодно! Даже конец фильма, — кивнул Федот.

— А еще какие были награды?

— Были еще венцы за то, что вал пересек — «Corona Vallaris». Типа, как если бы ты первый перепрыгнул через позицию врага и начал резать по траншее. И тебе за это — железный венец. Чтоб внуки знали, что ты не в кустах сидел.

— Только короны давали?

— Были еще фалеры — круглые железки, как нагрудники, только с богами, орлами, зверями. Их крепили на доспехи. И когда такой ветеран выходил, весь в железе, как бронепоезд, видно было — этот воевал. Не прятался. Не жаловался. Работал, — поднял Федот кривой палец вверх.

— А, ну это как наши медали и ордена.

— Армиллы еще давали. Такие браслеты на запястья. Не золотые понты, а символы. Ты руку поднимаешь, а на ней память. Или торквес на шею. Ожерелье витое. Иногда прямо сразу, не отходя от кассы, на поле боя вручали.

— Охренеть!

— А самая серьезная награда — это похвала перед легионом. Командир выходит, называет тебя. Все молчат. Смотрят. И ты выходишь. Не за грамоту. За слово. За уважение.

— О! Так Гонг по рации делает.

— Гонг — настоящий командир. Он, как Суворов, за простого солдата печется… А отслужил, как положено, — землю давали. Гражданство. Дом.

— Нашим таджикам и узбекам обещали паспорта дать и гражданство.

— Вот видите. Тысячи лет прошли, а что в Риме и Греции придумали, до сих пор с нами.