Я лежал со своей девушкой в кровати и нежно обнимал ее. Мне было спокойно и хорошо. Я специально закрыл глаза, чтобы сосредоточиться на своих ощущениях. Чувствовать ее гибкое уютное тело, которое грациозно прижималось ко мне. Чувствовать ее руки и ногу, закинутую на меня. И ее нежные губы, которые были так близко от моего уха, что я слышал ее дыхание.

— Родной, ты должен проснуться.

— А разве я сплю?

— Проснись! Тебе нужно проснуться, — сказала она нетерпеливо и громко.

— Я не хочу. Мне так хорошо тут с тобой.

— Проснись, блять! Вставай немедленно! — ее руки заколотили по моей груди, и, не дождавшись моей реакции, ладонь залепила мне тяжелую пощечину. — Время пришло, подъем!

Я вскочил с постели, не понимая, куда делась моя подруга, огляделся. Барак… Ровные ряды двухъярусных нар, как в казарме, похрапывание, ворочающиеся тела и приглушенные, непонятные звуки, доносящиеся с улицы. Я по-прежнему в зоне. Это просто сон.

Тело знобило, от этого холодный пот выступал у меня на лбу. Я вытер его одеялом и посмотрел на электронный циферблат. Цифры высвечивали «5:25». Я лег, укрылся с головой одеялом, попытался заснуть, но не смог. Лежать в полной темноте и одиночестве не хотелось. Я встал, доплелся до чайника и заварил кофе. Сел и, тупо глядя перед собой, стал вспоминать последний месяц в зоне и наши сборы на войну.

Очень многие ребята из моей колонии хотели поехать, как только узнали про такую возможность. Зона — дело тягомотное и серое. На любителя. Поэтому законно свалить отсюда, да еще и с почестями, захотели многие: старые и молодые, те, у кого был большой срок, и те, кому оставалось не так много. Те, кто хотел очистить свою биографию, и те, кто хотел славы и денег. Я принял решение ехать сразу, хотя никому ничего однозначного не говорил. Но после телефонного разговора с мамой, который состоялся буквально за неделю до приезда Пригожина в нашу зону, все сомнения улетучились:

— Ты поедешь?

— Не знаю еще…

— Ты уже взрослый, тебе самому решать, ехать или нет.

— А ты бы поехала?

— Я — да. Чем сидеть такой срок, лучше рискнуть.

Это стало словно материнским благословением, финальным аккордом, чтобы подписать контракт с ЧВК и отправиться воевать в его составе. Мне, как и многим добровольцам, было все равно, где и с кем мы будем воевать за интересы России.

«Если посмотреть на исторические факты о Великой Отечественной, то там достаточно успешно воевали под миллион заключенных, осужденных за разные преступления», — вспомнил я статью, которую читал недавно. А почему? — сам себе задал я вопрос. А потому, что самыми эффективными на войне оказываются люди, умеющие идти против всех правил. Приспособленные и привыкшие к самым плохим условиям. А также люди сообразительные, умеющие быстро изобретать и находить выход из любой ситуации. Зекам не нужен большой комфорт, им наплевать на удобства, они приспособлены к самым жестоким и, местами, нечеловеческим условиям. Они давно подчинили свою жизнь жестким правилам и могут проявлять чудеса духовитости и настойчивости, — думал я, сидя с кофе и вслушиваясь в звуки спящего барака. — Мы страшнее зверя, загнанного в угол, нужно лишь грамотно направить нас к цели и четко руководить нами. Мы — как волки, способны двигаться независимо ни от кого, когда это нужно, и самостоятельно принимать решения, надеясь только на свои собственные силы. Человек, который сражается за свою свободу, будет это делать намного грамотнее и отчаяннее, чем «идейный патриот». Личные мотивы в большинстве случаев более стойкие и надежные, чем общественные. Я вспомнил наши вчерашние посиделки за чифиром и слова Серика, который уезжал вместе со мной:

— Пацаны, весь негатив друг к другу оставляем здесь. Оказавшись там, мы узнаем друг друга совершенно, с другой стороны.

Серик знал, о чем говорил, и мы просто поверили ему на слово и постарались подвести жирную красную черту в наших отношениях, оставляя их в зоне, как и большинство представлений о себе, о других и о своем месте в этом мире.

Вечером после того, как я отстоял длинную очередь и, пройдя собеседование, записался в добровольцы, меня позвали поговорить и выпить чая два моих земляка и семейника — Валера и Слава. С Валерой я был знаком еще задолго до тюрьмы, а Слава стал моим семейником уже здесь, в зоне.

— Братан, мы не знаем, как поступить, и нам важно услышать твое мнение, — начал Слава, разливая чифир.

— Да не вопрос, а что случилось? — понимая, о чем они хотят поговорить, но соблюдая некий принятый этикет, ответил я.

— Вот ты записался в вагнеровцы, а мы не знаем, ехать сейчас или нет. Говорят, скоро обычные вояки приедут набирать. Там вроде сейчас проще и больше шансов приехать домой.

— С чего вы так решили, что там больше шансов? — спокойно спросил я, передавая чифирбак.

— Так ты новости почитай. Все бои ведет «Вагнер». Поэтому люди говорят, что в ЧВК жопа, а у вояк лучше. Вот мы и не знаем, что делать да как быть, — прояснил их сомнения Валера.

— Ну, мое мнение тут таково, — глядя им в глаза, ответил я. — Вы же видели, что я уже подписал контракт… Нужно либо ехать сейчас, либо не ехать вообще. Война — она везде одинакова. Я служил ранее на контракте два года, на Кавказе… И знаю, что такое уставная армия. Поэтому я лучше с вагнерами и подальше от уставов. Пускай там по слухам и полная жопа. А вообще, в таких ситуациях нельзя что-либо советовать, поэтому думайте сами, но мое мнение вот такое, — ответил я и отхлебнул прекрасно заваренного чая.

В этот же день нас вывезли из зоны, и, после изнурительного восьмичасового перелета в Ростов, представители компании встретили нас оптимистичным приветствием, обозначившим наш нынешний статус:

— Все, пацаны. Зона закончилась! Добро пожаловать на наш пиратский корабль! Теперь живем по нашему кодексу! — громко прокричал рослый и крепкий боец в полной экипировке. — До этого вы спали!

— Просыпаемся! — заржал второй. — Ну а те, кто не успеет открыть глаза и свой мозг, тоже сослужат важную службу в виде перегноя для сельского хозяйства Луганской Народной Республики! Вы либо вырастете и изменитесь, либо станете удобрением для роста других. Выбирать вам.

После стандартных процедур смены вещей и подписания контракта нас перевезли в тренировочный лагерь, где, по задумке наших инструкторов, из деревянных заготовок должны будут родиться новые орки, способные рвать и жрать живьем проевропейских эльфов. Орки не нуждались ни в чем и должны были сами себе соорудить и обустроить норы, чтобы не сдохнуть от холода. Я упал на свои вещи прямо в коридоре и даже успел уснуть прежде, чем услышал бодрое:

— Подъем, гоблины!

Заполнив кучу бумаг, получив позывные, жетоны и оружие, мы пошли на завтрак. На всякий случай я маркером записал себе на запястье «Риджак», чтобы не забыть свой позывной. Спустившись на первый этаж, я встретил там Вадика, своего близкого товарища по колонии.

— Ну че, братан, какой позывной? — бодро спросил я у него.

— Ваську.

— У меня Риджак. И кто нахрен их вообще выдумывает? — удивленно возмутился я.

— Братишка, у нас с тобой еще нормально! Вон у кого-то вообще — Убью, Разуть, Танал… Ужас! Как мы их запоминать-то будем?

— Странные погоняла. Хрен его знает, — улыбнулся я Вадику, — на месте разберемся. Пойдем завтракать.

Первый трехсотый боец, кому я оказал помощь, оказался котенком, который был сильно изранен: у него полностью отсутствовал хвост, и на теле обнаружились две раны, визуально — от чего-то острого.

— Иди сюда, — позвал я его и взял на руки дрожащее тельце.

— Нахер он тебе нужен? Все равно подохнет, — спросил меня один упырь из моего лагеря, с которым у меня и там были натянутые отношения.

«Все старое оставляем в лагере», — вспомнил я умные слова и, насколько мог спокойно, ответил:

— Это теперь наш боевой товарищ, который нуждается в помощи, поэтому отвали и иди куда шел.

Упырь поржал и ушел, а я обработал раны котенку перекисью и зеленкой, накормил его и сделал подобие лежанки из кучи ненужных тряпок, в которой ему было бы не так холодно. В тот момент он чем-то был похож на меня, этот котенок без рода и племени, потерянный на просторах Донбасса и уставший от людей и самого себя.

На следующий день, а вернее ранним утром, начались тренировки:

— Бегом на поляну, долбаебы! Кому сказал, бегом! Сука! Построились, нахуй! Вы че, сука, не поняли, куда попали? Упор лежа принять! Делай «раз»! Делай «два»! Полтора, суки! Делай «раз»! Делай «два»! — стал орать на нас инструктор. — Бегом встали, нахуй! У вас пять малых, чтобы найти свои шмурдяки и встать в строй! Мы из вас выбьем, блять, все ваши тупые зоновские понятия! — орал Метель с непонятным ожесточением.

Метель особо не стеснялся в определениях и никогда не утруждал себя подбором слов для общения с нами. Судя по говору, он был местным и воевал очень давно. Всегда хмурый и недовольный нами, в любой непонятной ситуации он, сильно не заморачиваясь, заставлял нас приседать или отжиматься.

Такое обращение сразу выявляло тех, кто был не готов меняться и не мог удерживаться в рамках. Тех, кто был настолько сильно деформирован улицей и тюрьмой, что не мог понять, что мы попали в совершенно иной мир, где все эти слова, которые использовали инструкторы, не имели к тебе лично никакого отношения, а служили для быстрой передачи информации и отсеивания тех, кто все еще собирался двигаться по понятиям. Заключенных стали набирать еще в августе, и к моменту нашего попадания в учебный лагерь наши инструкторы уже имели трехмесячный опыт общения со спецконтингентом.