Группа, в которой был Миор, привела первых мирных из Опытного. Они почти ничем не отличались от тех, кого я видел в Иванграде, кроме размера. Один из эвакуированных был под два метра ростом и на вид весил килограмм сто пятьдесят. С ним был дед с простреленной ногой, которого он называл старый, и пара женщин. Одной женщине требовались лекарства, и я быстро нашел их, после чего стал осматривать раненого деда.

— Шо там со старым? Шо-то серьезное? — стал задавать мне вопросы опытнинский Гаргантюа.

— Пойди вон там сядь, — кивнул я ему в сторону ящиков, заменявших нам стулья. — Осмотрю его, и станет ясно.

Великан напрягся и застыл с открытым ртом. Немного подумав, он закрыл рот и молча, под внимательными взглядами наших бойцов, побрел в угол. Сев там, он стал с опаской осматриваться и ерзать на своей большой попе.

— Руки ему свяжи! — попросил я помощника Ван Дамма, который был рядом.

Великан немного привстал, но увидев, как в его сторону направили дуло автомата, сел и протянул руки. Я как ни в чем не бывало стал осматривать ногу деда и завел с ним беседу.

— Рассказывай, дед? Что с ногой? — дед и весь его вид вызывали во мне сомнения.

— Так… С собакой гулял…

— Это я уже слышал, — продолжал я осматривать пулевое входное отверстие. — Давай всего тебя посмотрим, — предложил я, глядя в его глаза, и улыбнулся. — Снимай все. И футболку тоже.

Дед посмотрел на меня и, немного подумав, стал раздеваться. Я стал осматривать его шею и лицо, заросшее бородой, с видимыми специфическими потертостями от каски.

— Че, дед? Где работал? — непринужденно стал интересоваться я.

— Да, я… Высотником работал. ЛЭП делали и дома.

— Ясно. Ну ладно. Так с тобой вроде все хорошо. Ногу я тебе сейчас обработаю и заново замотаю. Можешь одеваться.

Пока дед одевался, я рассказал о своих подозрениях группе, которая должна была вести их дальше, и они пообещали передать деда и его родственника в службу безопасности.

На ангар, где мы обосновались, завели группу эвакуации третьего взвода седьмого штурмового отряда под командованием Антигена. С ними было несколько человек, которые называли себя медиками. Коротко пообщавшись с ними, я понял, что про медицину знают из них трое: Досвидос, Ношпа и Талса. Талсе нужно было просто подсказывать, что и как делать, а Досвидоса приходилось напрягать, чтобы он шевелился быстрее. Ношпа и я стали перевоспитывать и обучать персонал нашей частной клиники, применяя словесные и практические средства повышения квалификации вновь испеченных медиков. Все остальные были еще хуже — обычные заключенные, которых просто назначили быть медиками, потому что так положено по штатке.

Следом за этой группой стали подтягиваться штурмовики, которым наши передали всю западную часть окопов и полей. По-видимому, руководство наверху решило провести черту между нами и третьим взводом по Артемовскому шоссе, и теперь все, что было в полях, было проблемой трешки. Нам оставили здания Опытного, переходящие в Бахмутскую застройку. Но место под ПВД, пункт временной дислокации, было одно, поэтому мы кучковались с трешкой в одном помещении. Пока их не было, мы оказывали помощь раненым на коленке и старались как можно быстрее отправить их дальше, а с появлением трешки нужно было думать об организации приемного отделения.

Больше всех мне импонировал Ношпа. Он был коренастым и бородатым таджиком, уверенно стоявшим на крепких ногах. Весь его бравый вид говорил об опыте и вере в собственные силы. Я видел, как он помогал своим и подсказывал им, что делать, когда у них пошли первые раненые. Не со всем я был согласен, но решил не лезть к ним, пока не попросят.

— Ношпа… Классный позывной для медика, — пошутил я.

— Да, повезло с ним, — с весельем в голосе отреагировал он. — Давно ты медик? — поинтересовался он, и, не дав мне ответить, тут же спросил: — Как у вас с медициной? У нас пока не очень…

— Поделимся, если что, раз мы тут все в одном подвале. А медик я давно… Еще с гражданки опыт есть.

— Это хорошо. Место для обработки раненых покажешь ваше?

— Без проблем.

Наша операционная, если ее можно было так назвать, находилась в одной из комнатушек подвала. Здесь было темно и сыро. Все было собрано на скорую руку из говна и палок. Вместо операционного стола — старая деревянная дверь, которую мы положили на поддоны, выровняв ее горизонтально, насколько это было возможно. Медикаментов почти не было, а те, что мы успели притащить сюда, не были рассчитаны на такую интенсивность боев и десятки раненых.

— Хмм… Настолько все?

— Ну да… Не густо пока, но мы в Иванграде так же начинали. Есть повод убивать хохлов. У них аптечки хорошие.

Штурмовики третьего взвода бодро заскочили на перекресток и заняли позиции, где затрехсотило Гавроша и разобрало танком группу Сибарита. Дальше шел ров, посадка и окопы, которые мы уже успели прозвать между собой «окопами смерти». Еще дальше находилась стела «Бахмут» и ремонтная база с гаражами, которая тоже была за нами. Буквально через пару дней, после захода третьего взвода на позиции, хохлы одумались, подтянули технику и пошли в накат, окучивая их с АГС, минометов и Браунингов, установленных на тяжелой технике. Трешка стала откатываться назад, теряя бойцов двухсотыми и раненными. С передка стали самостоятельно выходить те, кто мог ползти сам, а группы эвакуации массово понесли неходячих. Я тут же включился в работу, стал осматривать тех, кого приносили, и командовать, что необходимо сделать.

— Этому — жгут. Этому — турникет снимите, и тоже жгут.

— Почему жгут? — смотрел на меня растерянными глазами санинструктор из трешки. — Кровь же не бежит!

— Потому что у него кровь артериальная! Смотри, цвет какой! — подсветил я ему фонариком.

— Я умираю? — стал паниковать трехсотый. — Сделайте что-нибудь! Мне больно!

— Не ори! — оборвал я его панику. — Понятно, что больно. Раз больно, значит, ты жив!

— Все равно больно… Уколите мне что-нибудь!

— Смотри, — обратился я к их санинструктору, — зажимаешь вот тут, под мышкой, артерию, снимаешь турникет и жгутуешь.

Я наблюдал за тем, как он трясущимися руками стал накладывать жгут, и не выдержал:

— Да, блять, не так!

Мне приходилось многое делать самому и показывать, как перематывать и закрывать раны. «Вот этому надо подколоть… Этого срочно на эвакуацию! Этот потерпит, а этому демидрольчик — у него шок начинается…» — спокойно объяснял я, временами переходя на мат и заставляя санинструкторов перематывать трехсотых заново. Рядом бодро работал Досвидос, который не нуждался в руководстве, и сам учил своих коллег правильному оказанию первой помощи.

Время остановилось и превратилось в одну сплошную рану. Руки, ноги, сквозные ранения грудной клетки и ранения головы менялись передо мной, как в кровавом калейдоскопе. Больше всего бесило отсутствие нормального освещения и медикаментов.

В этот же вечер, двадцать седьмого ноября, по перекрестку знатно отработал танк, и к нам нескончаемым потоком потянулись трехсотые, вдобавок к тем, что уже имелись на данный момент. Ношпа убежал с группой эвакуации на передок и не вернулся. А нам все несли и несли новые тела.

— Больно…

— Как твой позывной? — спросил я бойца, который придерживал руку и стонал.

— Грязныш… — шепотом, боясь пошевелиться, ответил он. — Мне руку оторвало.

— Давай посмотрим, — я стал осматривать его, понимая, что рука сильно повреждена.

Рука… Простое, на первый взгляд, сочетание костей, мышц и нервов, но в реальности это целая система. Точная, сложная и крайне уязвимая. Осколки от танкового снаряда, вонзившись в ткани, рассекли кожу и мышцы, разорвали нервы и вены, прекратив приток крови. Капилляры, которые до этого передавали кислород и питательные вещества, разрушились. Клетки, перестав получать необходимое, начали умирать. Мускулатура, которая еще недавно легко сокращалась, перестала выполнять свое предназначение, обездвижив руку.

Тело, такое крепкое на вид, на самом деле хрупко, как стекло. Уязвимость каждого из нас к повреждениям, даже если мы этого не осознаем, — это тот факт, с которым бойцы ежедневно сталкивались на поле боя. И вся эта тонкая грань между жизнью и смертью находилась во власти маленького осколка, который мог повредить человека или, что гораздо хуже, лишить его жизни.

Но самое удивительное — это работа защитных функций организма и иммунитета, которая напоминает взаимодействие в боевом подразделении. В тот самый момент, когда кажется, что все потеряно, бойцы иммунной системы, оказывается, уже начали свою невидимую работу. В ответ на ранение в организме срабатывает молниеносная реакция, и начинается свой штурм: белые клетки крови, под руководством своих командиров, начинают атаку на микробов, инфекции и инородные тела. Кровь сворачивается, пытаясь минимизировать все повреждения. Иммунная система запускает свои процессы, затыкая дыры в обороне и выпуская специальные клетки-убийцы, которые отлавливают и уничтожают противника, чтобы нормализовать ситуацию и восстановить боеспособность организма. Двухсотые клетки иммунитета становятся гноем и выносятся эвакуацией на поверхность. Эта борьба идет не только на уровне биологических процессов, но и на уровне нервной системы, сигнализируя болью о повреждениях. Боль — это разведка и связь во время войны иммунитета с врагами, проникшими на территорию организма.

Боль, которую вызывает повреждение, — это сигнал для организма. Сигнал о том, что что-то не так. Она помогает выживать и блокирует дальнейшие движения, чтобы не повредить ткань еще больше, давая организму время на восстановление. В этот момент организм работает на пределе своих возможностей. Поднимая температуру, он объявляет мобилизацию для ускорения процесса привлечения новых бойцов и идет в наступление широким фронтом. Каждый миг в такой критической ситуации важен для помощи бойцу. Моей задачей было понимать, как наилучшим способом помочь естественным силам организма справиться с повреждениями, а не загасить их своими неумелыми действиями.

Для меня всегда было важно стабилизировать раненого, чтобы его могли дотащить, довезти до места, где есть нормальная операционная, а не этот пропитанный кровью и лимфой стол. Где есть нормальные медикаменты и настоящий врач, прошедший многолетнее обучение и имеющий за плечами сотни случаев помощи раненым. Иногда, при большой кровопотере, приходилось разбираться с этим на месте и делать все самому. Ставить обезболивающие и капельницы и передавать через группу эвакуации описание того, что уже сделано, чтобы не допустить последствий от повторных процедур.

Я туго перетянул руку Грязныша и поставил его первым на эвакуацию, как и еще одного парня с пробитыми легкими, который мог дышать только в сидячем положении.

— Этого нужно нести сидя, иначе он у вас не дотянет до Зайцево, — чеканя слова, сказал я группе эвакуации. — Вам ясно?

— Да, ясно…

Поток трехсотых не прекращался всю ночь. Группы эвакуации работали без перерыва, по дороге попадая под минометы и ВОГи. Смерть была повсюду. На передке, в ангаре и по дороге из ангаров в тыл. Для трехсотых это превращалось в смертельный квест «Выживи, если повезет». Пацаны рисковали жизнью ради спасения своих товарищей. С точки зрения математики и прагматизма, это не имело смысла, но было важно для нашего духа и человеческого отношения к своим товарищам. Зная, что тебя не бросят и вынесут, что за тебя будут бороться до последнего, бойцы сплачивались и становились единым организмом. Иммунитетом, который боролся с врагом и побеждал больше духом, чем техническими средствами, которых на тот момент не хватало.