По приезде в Клиновое нас, брянских, перемешали с другими группами, которые находились здесь и ждали выезда на передок. Все они тоже только прошли обучение и были распределены в РВ. Нас разместили в подвалы и сказали, что скоро мы будем выдвигаться в Зайцево. Понимая, что завтра нам предстоит вместе воевать, я решил познакомиться с будущими однополчанами и подсел к двум парням, которые о чем-то болтали и ржали. Эта располага ничем не отличалась от пересылки, где нам всем точно так же приходилось знакомиться, чтобы понять, кто есть кто.

— Привет пацаны, — первым обратился я к ним и, протянув руку, представился. — Парижан.

— Фаберже! — протянул мне руку коренастый, с широкой улыбкой на пол-лица, воин.

— Нихера вы?! — удивился его друг. — Я как будто во Францию попал. Даже как-то неудобно за себя. Тельник. Просто Тельник.

— А вы откуда, пацаны?

— Самарские оба. А ты?

— С Брянска. С самой границы с Украиной. Я даже видел, как все началось, и первые ракеты полетели.

— Где это?

— Да где? В зоне. У нас зона всего в сорока километрах от границы была.

— И прям над вами летали?

— Ага… Понятно же было, что начнется, еще за день, — я вспомнил тихую, однообразную атмосферу в отряде, и меня накрыла волна тоски. — Мы как раз сидели, смотрели телевизор вечером двадцать третьего. Тут Денис Пушилин и Пасечник из ЛНР попросили помощи от России, что они типа не вывозят. Я уже тогда понял, к чему все идет. Говорю: «Братва, вот увидите, война будет!» Они ноль внимания. А утром, в шесть, выходим на зарядку на плац, и смотрю в небе — как звезда такая летит. «Пацаны, глянь-глянь, что это такое?!» — показываю им. От ракеты развод, как будто дракончик следом летит. То есть не просто ровная струя пламени. Она как-то закручивается — как воронкой, — стал показывать я в воздухе особенности полета струи от ракеты. — Я говорю: «Гляньте, что пошло! Это как будто континентальная ракета». А они: «Да нет, тебе показалось». И мы все смотрим: пошла вторая, третья, четвертая… — прям больше десяти штук выпустили. А дальше уже президент выступил, объявил о начале СВО. В общем, пока нас вагнера не забрали, постоянно там что-то летало.

— И сколько вас с лагеря уехало? — спросил Тельник. — Что, кстати, за режим?

— Строгий. Первоходы, — на автомате ответил я. — Собралось восемьдесят человек. Шестьдесят девять взяли. Нам там положенец еще чаепитие устроил прощальное. Был там кач небольшой по понятиям. Мол, кто идет, тот «шерстяной», но положенец быстро все пресек.

— У нас тоже блатные качали что-то, — кивнул Фаберже. — Срочку служил?

— Служил. Сначала в Воронеже призвали в Острогожск, попал в автомобильную роту. Потом забрали в войска ПВО — противовоздушную оборону, в Волгоград. После — командировка в Чеченскую Республику, поселок Ханкала, Грозненского района. Потом вернулись в нашу часть, во Владикавказ. Оттуда я домой и уходил, — как «Отче наш» перечислил я все места своей службы. — А вы? Служили?

— Я в разведке, — гордо глянув на меня, сказал Фаберже. А Тельник вообще контрабас, — похлопал он его по плечу. — Так что у вас за качалово было?

— Да что-то там начали некоторые… И заглохли. Ваня, смотрящий лагеря, за два дня до уезда оформил чаепитие. Собрал и сказал нам… Ну, тем, кто как-то двигался и все равно поехал: «Пацаны, много кто говорит типа «шерстяные», «не шерстяные»… Я позвонил вору старому и говорю: «Мои пацаны, даже те, кто при общих делах, решили уйти на войну. Многие говорят, что типа они теперь «шерстяные». Вор ответил так: «С 41 по 45 наши братья принимали участие, и никому не было зазорно. И поэтому я не считаю зазорным, что пацаны пошли защищать свою Родину». Вор сказал, что это нормально». А утром на проверке Ваня и остальным это объявил: «Ребята, кто хочет высказаться по поводу, что они «шерстяные» или нет — вот ответ вора. Но я могу поставить всех шестьдесят девять человек в ряд перед вами. Выйдите кто-нибудь и скажите, что они шерстюганы…» Никто не вышел.

— У нас похоже было, но только за нас смотрящий не вписывался, — быстро заговорил Фаберже. — Да, Тельник?

— Нас вообще за пару недель всего отрядники предупредили, что брать будут. У нас лагерь красный. Ни телефонов, ни новостей. Но я давно собирался. Знал, что если война будет, то придется, — монотонно заговорил Тельник. — Короче, набралось нас тридцать пять человек, вывели нас в карантин, и как у вас началось…

— Нам с локалок давай кричать: «Пацаны, одумайтесь. Вернитесь… Вас люди простят, там все дела». Ну, типа это неправильно, — включился Фаберже.

— Как бы у большей части, кто собирались идти, как я понимаю, у кого-то тоже свои жизненные моменты были, обстоятельства; кто-то просто хотел от срока избавиться, кто-то хотел пойти себя проверить. Но не все понимали, что такое война.

Тельник выглядел очень спокойным, когда рассказывал обстоятельства своего ухода в «Вагнер». Казалось, это все его совсем не касалось, и он рассказывает не про себя, а о каком-то своем знакомом, который сейчас находится за тридевять земель:

— Я просто в свое время по контракту служил, как раз в начале этой всей движухи. Как раз после Майдана, в четырнадцатом-пятнадцатом годах мы ездили на ленту. Наводчиком был на БМП. Там как бы не было, конечно, ни стрелкотни, ни еще чего-то, но я понимал прекрасно, чем это пахнет.

— И администрация, и сотрудники все две недели отговаривали ехать, — вставил Фаберже. — Но я для себя тоже сразу поставил, что поеду точно. У меня вся семья военные. Батя во вторую чеченскую воевал. Дяди все тоже где-то воевали.

— А у нас начальник колонии и начальник оперчасти в каждый автозак заглянули, когда мы поехали, и сказали: «Ребята, не держите обид. Кто живой придет, мы поляну проставим!»

— Везде, значит, по-разному… — философски заметил Тельник. — Человеческий фактор. Мы еще неделю где-то сидели, ждали, пока нас заберут после того, как отобрали, — он грустно ухмыльнулся, глядя в пустоту, явно вспоминая, как ему было на карантине, и стал говорить о себе во втором лице: — И ты в своих мыслях постоянно варишься, варишься… Короче, у меня миллион раз мысли скакали туда-сюда, я понимал, что я могу помереть, и мне в какие-то моменты было просто очень страшно. Непередаваемые такие ощущения. Я понимал, что я могу больше не вернуться вообще. Вот и метался. То молился, то думал, то анализировал все. Уйти — вернуться? Уйти — остаться? — Тельник выдохнул с облегчением и подвел итог своему рассказу: — По итогу решил кремень в себе какой-то воспитывать. Думаю: «Что я меньжуюсь? Если решил уже, то надо оставаться!» — он удивленно посмотрел на нас. — А рядом народ, который вообще, по-моему, не отдуплял, куда едет: «Давайте там отымеем этих пидоров! Поедем и покажем им!»

— У нас передумали несколько человек, пока сидели. Но там обстоятельства… А одного мы сами вывели, — спокойно сказал Тельник.

— Да ладно?! — удивился я. — Что с ним не так?

— Пацан, детдомовский. Ему всего двадцать один год было. Он получил подтверждение от дальних родственников, что они не против, — и его к нам.

— Родственнички, — язвительно заметил Фаберже. — Наверное, рассчитывали на его пять мультов посмертных, упыри.

— У него прямо запал такой сильный был: «Я еду на войну!» — усмехнулся Тельник недоброй улыбкой. — Но он вообще не понимал: что? куда? зачем? Мы-то уже либо взрослые, либо адекватные пацаны — по нам видно, что мы знаем, куда едем, чего хотим, к чему стремимся. А мальчишка этот, он вообще ребенок. Отшибленный. Мы давай к нему по очереди подходим и объясняем: «Тебе зачем это?» Он свое: «Я хочу! Я хочу!» По итогу как-то мы с мужиками собрались, подумали: «Ну зачем ему ехать умирать там? Он молодой!» Пошли ему это объяснять. Он обозлился, давай истерить, заплакал, — Тельник посмотрел на нас, как бы ища поддержки в правильности их поступка.

— Да, все верно вы сделали. Зачем детям погибать? — согласился я.

— Вызвали начальника ИВС, и он его вывел. Он бы и учебку не вывез.

— Сто пудово! А тебе-то сколько еще оставалось? — спросил меня Фаберже.

— Прилично еще… Пять лет оставалось. Поэтому я от многих слышал: «Досидел бы! Нормально все было бы! Зачем тебе это?» Я, чтобы не объяснять, потому как им не объяснишь, коротко отвечал: «По своим соображениям».

— Мне тоже еще нормально сидеть было. А вот Тельнику всего два месяца до освобождения оставалось, а он записался, — опять похлопал он его по плечу.

— Мощно! — удивился я. — Личные какие-то мотивы?

— У меня мотивация была одна, — секунду подумав, ответил Тельник. — Очистить свое имя и показать своим родным и близким, которые на меня в тот момент практически забили и не думали, что я как-то могу исправиться, — серьезно, чеканя слова, говорил Тельник, — да и самому не хотелось себя совсем потерять. Поэтому и решил пойти на войну. А в случае, если помру, родители хотя бы что-то получат. Если выживу, думал, вообще ништяк; и денег получу. У меня будет и на жизнь там, и на ребенка, на жену. И родителям не буду чем-то обязан.

— А я своим не сообщал… — весело стал делиться с нами Фаберже, — вернее не хотел. Когда дали позвонить, бате набрал. Говорю отцу: «Я…» А он мне отвечает: «А я знаю, где ты! Я так и думал. В тебе моя кровь течет. Я также в Чечню уехал — никому ничего не сказал».

— А мне сложно было… — вспомнил я, как общался с родными. — Позвонил сестре, та в слезы: «Где я тебя потом искать буду, чтобы хоронить? Если тебя убьют?» Плакала, конечно, боялась, переживала. Я еще думаю, что мать скажет… Она, как узнала в интернете, что «Вагнер» ездит, давай мне названивать: «Саш, не надо. Жалуйся на здоровье, чтобы не прессовали, не заставляли идти…» Я ей: «Мам, да не-не, я не пойду…» А на самом деле, у меня уже и контракт подписан был.

— Ну и как она? — спросил Тельник.

— Орать сразу начала истерически в трубку с перепугу. Я скинул трубку. Не по себе стало от ее крика, как будто я уже умер, — вспомнил я тоску, которая охватила меня в тот момент. — Она успокоилась, перезвонила. Видимо, отчим там ее настроил правильно. Говорит: «Саша, бей этих нацистов — никого в плен не бери, не жалей».

— А батя что? — с надеждой на другой вариант общения, спросил Фаберже. — Поддержал?

— Меня отчим с восьми лет растил… Мы с ним поссорились и не общались пару лет. Я матери говорю: «Время таково, что играет не на нас, и никогда не знаешь, что с тобой и когда будет. Поэтому дай мне номер, чтобы я помирился». Написал ему: «Пап, давай забудем все и помиримся? Я — на войну. Ну все, что было там, не обессудь. Прости, если что-то не так было…» Он говорит: «Что ты как будто со мной прощаешься? Все нормально будет! Я не держу обиды. И ты не держи на меня».

— Осталось отвоевать полгодика и вернуться, — бодро подытожил наш разговор о родителях Фаберже, который, как я уже понял, отличался легким и веселым нравом.

— Не полгода, а пять месяцев и одну неделю. Три недели в учебке прошли, — уточнил Тельник.

— Под чутким руководством незабываемых добрых инструкторов! — заржал Фаберже. — Прикиньте, в Ростов когда прилетели, ничего толком не знаю… Стоим такие на взлетке этой, нам что-то объясняют, а я ссать хочу, не могу. Устал терпеть и говорю: «Гражданин начальник, а где поссать-то можно?» Он ко мне поворачивается: «Слышь, ты?! Я тебе что? Пернатый «гражданин начальник»? Братом меня называй!» И все, началось…

— А нас в Ростове встретил мужик такой в возрасте, очень дерзкий, — перебил я Фаберже, вспомнив этого «старого солдата, не знающего слов любви» с шевроном «Старые пердуны», который не говорил, а рычал слова: «Слушать меняяя! На-а-а, ряз-два-три, расщитайсь! Вещи свои снимаем полностью! До трусов! Ботинки все выбрасываем в ту кучу, где костер! Колбасу свою, кофе и прочее — туда же!» И мы, блин, за секунды буквально разделись с перепугу. Ситуация незнакомая. Заходим в ангар, стоит стол. Он говорит: «Увидели стол, берете листок, заполняй анкету! Подписывайте, расписывайтесь за то, что получили вещи», — я вспомнил лицо старого боевого бульдога и улыбнулся.

— И все. И пошли, — стал я загибать пальцы, — сначала мы получили ботинки, потом форму «мультикам», дальше — шмурдяк свой получили, уже полностью экипированный внутри: спальник, поджопник. Первая нательная, вторая нательная, то есть летняя и зимняя. Бушлат, робу для тренировок — «флору». То есть всю экипировку.

— А в конце вы получили уже перчатки, тактические очки, — закончил за меня Фаберже. — Это всем стандартно, братан, выдавали.

— Значит, начальник зоны провожал вас… Забавно. Мы тоже в воронках ехали, в тесных этих будочках, — с досадой стал вспоминать Тельник, — где на три человека рассчитано, ехали вшестером. На ногах, на руках сидели кто как мог. При этом нас вывезли с утра, а улетели мы поздно ночью. Все это время нас держали в воронках: не отпускали ни поссать, ничего. Просто там, сквозь это окошечко, было видно, что кругом просто дохренища ОМОНа. Маленько жутко было.

— А мне немного страшно было, когда приехали, — вспоминал я, как перед нами выступал человек из службы безопасности. — Инструктора сразу нас построили, вышел полковник такой суровый, в очках, и давай жути нагонять: «Пропетлять тут не получится. Пятисотых, тех, кто бухает, употребляет наркотики, и мародеров мы не любим! Накосячите — увезем в Африку и скормим крокодилам!» Сразу стало понятно, все серьезно, шуток нету.

Мы немного помолчали, и я попытался перевести разговор на боевую, оптимистичную волну.

— Пока в тренировочный лагерь ехали, нам там один из соседнего лагеря рассказывал уже что-то за войну. Он, оказывается, уже смотрел ролики, готовился.

— Нас Серега Залив учил, пока в учебку не попали, — тут же вставил Фаберже свои пять копеек. — У него чеченская за плечами. Мы его старшим и выбрали. С опытом человек. Все объяснял, что знал, показывал. И Тельник вон, тоже стал комодом, — объяснял мне Фаберже, как бы показывая, что они уже реальные специалисты, а не какие-то там хухры-мухры. — Я хоть и служил в разведке и всю службу, не продыхая, бегал по горам и полям, но у них реального опыта поболе. В принципе, когда мы прибыли в учебку, там было то же самое, что у меня в армии. Поэтому я быстро разобрался. И к нашему второму отделению вообще вопросов не было. Мы все срочку служили: кто в разведке, кто в десанте. Других, кто не служил, их именно тренировали. А нас просто гоняли, чтобы вспомнили все.

— А я там начал смотреть на инструкторов, которые уже были с передка: не просто каких-то штабных, которые на понтах поначалу ходили, а на пацанов с передка, которые приезжали инструктировать. И они такие вещи показывают! Очень крутые, для меня казалось. Я думал: «Нихера — я тоже так хочу! У меня должно получиться!»

Я сидел и общался с этими двумя парнями, периодически поглядывая на остальных, с кем приехал, и мне становилось по-домашнему легко. И несмотря на то, что мы сидели в каменном мешке подвала, что впереди нас ждало непонятно что, в эти моменты простого человеческого общения, создавалось ощущение, что мы не на войне, а в каком-то кафе делимся впечатлениями о туристической поездке. В лагере у нас не было времени на такие разговоры, переживания и перетирание костей инструкторам. В лагере мы либо непродолжительно спали, упав на койки, как подкошенные, либо занимались и впитывали в себя информацию, от которой зависела наша будущая жизнь. И тот, кто это понимал, имел шанс выжить намного больше, чем тот, кто косил, тупил и отлынивал.

— Поначалу все это казалось ну какой-то дурью, — немного оживившись, рассказывал Тельник. — Я думал: «Как человека можно чему-то обучить там за такой малый срок? Обучить за две-три недели стрелять, воевать там, кидать гранаты, ну просто как-то выживать? Это какая-то херня». У меня надежда и расчет был только на свои силы и навыки. Думаю: «Я в армии служил, и хоть что-то у меня в голове отложилось. Стрелять-то я смогу, и в игрушки сколько переиграл. Так что, буду спецом-профессионалом».

— Не… Инструктора все хорошие были. Все с боевым опытом. Вообще огромное им спасибо, — деловито стал кивать головой Фаберже. — И по саперке классный инструктор у нас был. И по штурму — тоже хороший мужик.

— И у нас был классный! Спокойный такой, мягкий, Диван. Не бил никого, не матюгал. Один раз только, когда Тускан на нас автомат направил со словами «заклинило», он забрал его и нос ему сломал. Но извинился и сказал: «Больше не делай так».

— А у нас такой был — Великан! — уважительно произнес его позывной Фаберже. — Командир всего этого учебного центра. Не просто так, а именно выживать нас учили.

— О! — подхватил Тельник, — что это был за тип! Он был умный, много фишек военных знал. Я его навсегда запомню. Он такой был, что как будто насквозь тебя видел; он понимал даже, мне кажется, кто из пацанов вывезет, а кто нет. Давал нам тренинги интересные: мы ходили по тропе, пытались растяжки искать, стреляли, — быстро и эмоционально продолжил Тельник. — Стрельбы с ним интересно проходили; помимо этого, идейно нас прокачивал. Какие-то задорные кричалки заставлял учить.

— Ну, там они жесткие были. Знаешь, такой черный юмор прям, но это подзадоривало всех, — Фаберже смотрел на Тельника, пытаясь вспомнить кричалку и, видимо вспомнив, он начал выкрикивать ее наперегонки с другом:

— Свергнем на хер — режим кровавый! Чтоб Бендеры не было в мире! Говорят: Украине слава! — Отвечай: В составе России! — прокричав ее на весь подвал, они залились здоровым мужицким смехом.

— Прикольно у вас было. А у нас был командир тренировочного лагеря Колонист! Жесткий чувак. Да они там все такие были. Дурь из нас зоновскую выбивали, — стал я тоже рассказывать, чтобы они не подумали, что только у них были эксклюзивные инструкторы. — Мы только приехали, нам сразу кричат: «Граната!» и взрывпакет кидают. Мы попадали все от неожиданности, а после встали и давай галдеть. А тут Дави, инструктор, как заорет: «Галдеж убить!» И на кулачки нас. Минут двадцать стояли…

Мы наперебой стали рассказывать друг другу свежие истории из нашей жизни в тренировочном лагере, чтобы показать, что нам было нелегко, но мы с честью прошли это первое испытание. В лагере нам давали спать всего по пять часов. Все остальное время была практическая и теоретическая подготовка, которая сразу решала несколько вопросов. Из-за колоссальных нагрузок мозг и тело включались в работу, и происходило интенсивное обучение необходимым навыкам. Помимо этого, нагрузки приучали нас к тому, что там не будет легко. Тренировки, по словам знающих людей, очень напоминали обучение диверсионно-разведывательных групп ГРУ.

— Да-а, нам инструктора по тактике так и говорили, — я вспомнил Дави и Бурбона, этих суровых рексов, которые вбивали в нас приемы развертывания группы в боевых условиях: «…Смотрите. Есть головняк — головной дозор. Вот у вас есть группа, первая тройка идет в головной дозор — это те, кто разведывает обстановку впереди: заряды, мины, гранаты, растяжки и прочее. Увидел, даешь команды жестами! То есть, если поднял кулак сжатый — «впереди опасность, остановиться». Руку разжал и помотал рукой вокруг — значит, «рассредоточиться». Показал просто палец вверх и проводишь пальцем линию — «растяжка».

За несколько секунд у меня в голове прокрутилось кино воспоминаний: «Разворачивается сначала ядро. Ядро расходится в одну горизонтальную линию по тройкам. Командир с РПГэшником рядышком, а эти чуть позади, справа и слева. Головной дозор отходит в самую левую часть от ядра и выстраивается горизонтально. А тыловой — в правую. Первой посылается левая или правая тройка: «Головной дозор вперед!» Пошел. Сначала командир делает три шага вперед, на колено упал, прикрывает. Остальные в этот момент держат сектора, тоже на коленях. И вот так пошли: встал, махнул рукой — пошли следующие. То есть тройками двигаетесь. Фланги продвинули, и ядро пошло вперед. Идет подавление противника: открытый контакт — кричите «держу!» Кончились патроны — кричишь простыми словами «пустой, прикрывай!». Нужно надрочиться так, чтобы автоматика срабатывала. Если пустой, ты не будешь как в кино: взял в левую руку оружие, передернул затвор правой… Перезаряжаешь автомат, направленный на противника. В руке держать один магазин: отстегнул старый, пристегнул новый, старый в сброс скинул, левой рукой перезарядил. Все должно быть на автомате».

— А меня еще ответственностью за других нагрузили. Прикинь? — стал объяснять мне Тельник свое нелегкое положение в лагере. — Я только сейчас догоняю еще, что дальше от моих решений будет зависеть жизнь других пацанов. Может, даже твоя или вон Фаберже… — он смотрел мне в глаза, как бы спрашивая, понимаю ли я, что ему придется посылать людей на смерть. — Надо постараться сделать так, чтобы мы выжили. И дело свое сделали. Но я еще там решил для себя, что все сделаю, чтобы никто не погиб.

— Я думаю, что сейчас нужно, чтобы выжить, все уметь, — подхватил я. — Все навыки применять. И с автоматом, и с гранатометом. И пулемет знать. Медицину понятно, мины… Я-то человек любознательный. Но нам инструкторы сразу сказали насчет албанских вопросов тупых: «Кто будет задавать — умрет в упоре лежа». Но я все же рисковал и к Колонисту подходил, хоть он и жесткий, и непредсказуемый.

— Контуженный, наверное.

— Да они все там… Просил у него в общем из РПГ пострелять, не просто так. А вдруг убьют твоего РПГэшника? Что делать?

— А нам тоже рассказывали, чтобы в первом бою не бежали со страху вперед окломя голову. Говорили — с умом двигаться. Но ссыкотно, конечно. Что там будет в этом бою? — нервно хихикнул Фаберже.

— Что-то будет. Главное, чтобы не растеряться и все эти навыки… Стойки все эти: «Держу!», «Пошел!»

— А нас еще по медицине пипец как гоняли. Носили друг дружку по пятьдесят метров туда и пятьдесят обратно, — стал описывать я ужасы тренировок по эвакуации. — Выберут кого потолще и орут: «Он триста!» А ты с ним в катке. И вот волочешь его туда, он тебя обратно… Инструктора рядом стреляют. Смотрят, чтобы он тебе не помогал. Голову поднял выше тридцати сантиметров — тут же тебе по каске и прилетит с ноги. Потом на ремнях, с автоматами.

— А саперка, а? — тыкал в меня пальцем Фаберже, призывая отдать должное трудностям с минно-подрывным делом. — У нас саперку Баг преподавал. Помню, построил нас и давай нам рассказывать: «Я — Баг! Не Бага, а Баг. Кто назовет меня Бага, умрет в упоре лежа!» Другие инструктора говорили про него, что он профессионал саперного дела. Это мне прям интересно было.

— Что рассказывал?

— Показывал, как обезвреживать правильно. Как находить мины правильно… Они нам учебные мины, которые не взрываются, на растяжки ставили. Мы через эту полосу препятствий штурмовать гору ходили. Одна группа гору держит, типа противник, а мы их штурмуем.

— И там они растяжки нам расставили. Кто попался в растяжку — пипец. Просто пипец был! — закатил глаза Тельник.

— А у нас, кстати, ЧП было… — многозначительно поднял брови Фаберже. — И не одно!

— Интересно. Расскажи!

— Приехал с нами цыган один…

— Наш, самарский. И постоянно он… То одно, то другое… — добавил Тельник. — Все на полигоне, а он лагерь убирает. Ну и исчез.

— Свалил, сука. Нашли его, нам инструктора сказали… Мы его правда больше не видели.

— Ты сказал, несколько было?

— Так это уже почти в конце. Мы там сдали экзамены, отстрелялись, штурманули все. И нам говорят инструктора: «Вы самый отличный призыв! Ни разу друг друга не подстрелили. Все к оружию аккуратно относитесь. Друг к другу. Вообще молодцы, самарские!»

— И за два дня до отправки у нас пацан убегает, — с досадой произнес Тельник.

— А мы еще вернулись со стрельбищ… Он был. Все помнят. Посчитались — он есть. Приехали в учебку — он есть. Поужинали — есть. Вечерняя поверка, туда-сюда, чистка оружия. Перед отбивкой — он есть. Далее, кто в баню хочет — идите.

— И там какая-то информация по рации прошла, что ДРГ в нашем районе может быть. Типа засекреченная инфа. Усиление надо выставить и караулы расставить.

— Инструкторы говорят: «Пацаны, ну чо, готовы?» Отвечаем, что готовы. И нас всех уже в фишку распределили, кто где будет ходить. И тут резко один говорит: «У меня чот бойца не хватает!» Давай его искать, строиться, считаться — нету его! — в лицах стал рассказывать Фаберже эту трагедию войны. — На стрельбище нашли его автомат брошенный и одежду. А это прям перед обрывом было.

— Мы сначала подумали, что может, он упал в обрыв, надо с утра ехать смотреть. Ночью — сами расшибемся. Приезжаем — нету.

— А такой пацаненок… Мы с ним общались. Он говорил: «Я на войну пошел, потому что хочу сестре, маме подарки сделать. Золото купить. А то мы всю жизнь бедно живем». И вот как в итоге получилось.

— Может, он морально не справился, что на передок уезжать… — выдвинул я свою гипотезу.

— Не знаю, как это еще назвать?

— В любом случае, мы уже у него ничего не узнаем, — развел руками Тельник.

— Осталось нам, чтобы стать вагнеровцами, в настоящем бою побывать. Обучить нас — уже обучили всему, что можно, а вот в бою мы не были, — стал разглагольствовать я.

— Это да… — мечтательно произнес Фаберже. — Честно говоря, несмотря на все пиздюлины в лагере, отношение у инструкторов было к нам хорошее. Согласитесь?

— Нас когда грузили в «КАМАЗы», инструктора все плакали. Один Колонист ушел. Нам инструктора сказали, что он всегда уходит. Не любит прощаться. Не вывозит. Видимо, много кого уже потерял, — предположил я.

— Мы крепость построили на стрельбищах из булыжников. Время было — раз, раз. Сделали для них, говорим: «К вам же еще будут приезжать?» Они: «Ну да». «Вот вам, видите! Сейчас зима будет, будут дожди — здесь будете сидеть!» Они такие: «Спасибо, мужики!»

— А вы знаете, что за последние пять тысяч пятьсот лет в войнах погибло несколько миллиардов человек? Я когда ролики смотрел в лагере, слушал одного чувака, типа военного историка, и он рассказывал, что было много исследований про это.

— А почему считали только последние пять тысяч лет?

— Более ранних нет источников. Как письменность придумали, так и стали считать по сохранившимся документам, — я посмотрел на них и продолжил: — Так вот, этот чувак Жан-Жак Бабель… Он зафиксировал, что начиная с 3500 года до нашей эры и до середины прошлого века на Земле произошло не менее 14 530 масштабных войн, в которых и замочили такое количество народа. За это время всего лет триста без войны было.

— То есть война — это более естественное состояние для человека, чем мир?

— Но воюем-то мы ради мира! — подвел итог Тельник.

— Ладно, нужно и с пацанами посидеть. Рад знакомству! — мы пожали друг другу руки, и я пошел к своим пацанам, с которыми собирался пройтись по Красной площади в строю нового «Парада Победы»!