На дворе было 24 ноября 2022 года. Я, трясясь в кузове машины и поглядывая по сторонам, ехал на передок в свой третий заход на работу.

Приазовские степи — это огромные пространства от Крыма до степей донских, где я вырос. Здесь испокон веков гулял вольный, как половцы или казаки, ветер, для которого эти края были родным домом. Только трава, небо да живность населяли эти бескрайние просторы. Летом пыль поднималась над дорогами и оседала на губах привкусом сухого горького чертополоха. Зимой степь была серо-белой от снега, смешанного с землей, и превращалась в пустую необъятную бездну, где горизонт незаметно переходил в такое же большое и серое небо.

Здесь никогда не было густых лесов и надежных укрытий — только холмы, балки и редкие рощицы, в которых прятались волки, рыси, лисы и прочая мелкая живность. Иногда можно было увидеть в небе хищную птицу, выслеживающую добычу, но чаще небо было пустым и безжизненным. Степь жила медленно и плавно и не терпела суеты. Она казалась вечной и неизменной, как старая добрая скука.

Разделительные лесополосы в Приазовских степях появились не просто так — их придумали давным-давно, чтобы усмирить ветер и не давать ему сходить с ума, поднимая пыльные и снежные бури. Осевшие тут люди стали высаживать узкие и длинные полосы деревьев, разрезая ими простор степи и усмиряя таким образом стихию. Лесополки стали границами, делящими царство ветра на поля и наделы.

В девятнадцатом веке к делу стали подходить еще серьезнее. Люди стали думать, какие деревья сажать. Выбрали акацию, тополь и карагач. Эти породы быстро росли, не боялись засухи и не ломались от сильных ветров. Потом пришли агрономы, серьезные люди в костюмах и шляпах, и выяснили, что между этими полосами можно сеять пшеницу. Ветер уже не срывал тонкие ростки, снег не разлетался куда попало, а ложился ровным ковром и питал землю. Степи превратились в поля и сады, а ветер теперь качал не дикую траву, а вполне себе культурные сельскохозяйственные злаковые. Так степь обрела новые очертания, словно кто-то раз и навсегда решил, что беспорядка больше не будет. Тем не менее, ветер все равно остался. Просто теперь у него появилось больше преград. Но местами, там, где сеять было невозможно, можно было увидеть островки былой природы. Порядок побеждал, но только до той поры, пока люди следили за ним. А стоило им на некоторое время перестать это делать, как сады дичали, а поля зарастали бурьяном и дикой травой.

Как обычно, я заезжал на передок через Молькино, чтобы оттуда уехать в подразделение вместе с такими же, как и я, трехсотыми, возвращающимися назад после ранения, или с новичками, которые только пришли в «Вагнер». В этот раз старичков не было.

В первый раз меня ранило еще летом, когда во взводе было всего пару десятков человек, и мы под руководством Гавроша постепенно продвигались к «Веселой долине» и психушке. Я смотрел на зимние поля и посадки с покореженными еще тогда деревьями, и стал вспоминать бои и первое ранение.

В тот раз мы воевали рядом с третьим взводом, под командованием Моры, который входил в состав нашего седьмого штурмового отряда. Они шли справа, а Гаврош вел нас по посадке в сторону «Железного леса» и «Деревянного леса». Впереди, в авангарде шли молодой спортивный парнишка и наш сапер, а мы двигались за ними. К их несчастью, мы в тот день нарвались на засаду, и они оба сразу погибли. Легкая смерть, без понимания того, что ты уже умер. Мы вступили в бой, отомстили за смерть товарищей и остались в укрепе украинцев на ночь. Утром Мора сообщил Гаврошу, что его взвод столкнулся с сильным сопротивлением и откатился назад. Гаврош вышел на командира отряда Хозяина и получил от него приказ об отступлении. Едва мы успели откатиться в конец посадки и запрыгнуть в хорошо отрытые окопы с высоким, мощным бруствером, как по нам прямой наводкой стал работать танк. В моей жизни, несмотря на большое количество предыдущих командировок, такое было впервые.

— Оттягиваемся! — приказал Гаврош, когда танк поехал на перезарядку.

— Гаврош — Хозяину? — заработала наша рация, и как только Гаврош взял трубку, командир отряда стал требовать результата. — Ну, что вы там? РПГ возьмите и завалите его! Принесите мне глаза их командира!

— Танк оттянулся в тыл, у меня из одиннадцати бойцов только трое целых. Остальные — все триста разной степени.

Мы выползли наверх и вместо деревьев увидели выкошенную осколками поляну. Посадка превратилась в лесоповал, на котором вместо топора поработал железный дровосек, расщепив и разбросав деревья в разные стороны. Мы попытались продвинуться, но тут же нарвались на жесткий и плотный пулеметный огонь, который вели ВСУ. Они закрепились на перекрестке, пока по нам работал танк.

Это было еще до проекта «К», взвод был маленьким, и каждый из нас выполнял роль штурмовика и группы эвакуации в одном лице. Воду и еду приходилось сильно экономить, потому что взять их было просто негде.

— Выдвигаемся дальше. Вариантов нет. Нам нужно зачистить посадку и соединиться с третьим взводом.

Выдвинулись и дошли почти до края, но у третьего взвода что-то там опять не сложилось. Хохлы наставили кругом МГэшки, ДШК и другой тяжеляк, а у нас был всего один «покемон» — пулемет Калашникова, так что особо разгуляться мы не могли.

Кто мог, откатился, включая наших легких трехсотых, а мы втроем застряли посередине этой посадки почти в окружении. Ни вперед, ни назад, потому что и там, и там были хохлы…

Машина подпрыгнула на кочке, вернув меня из моих летних приключений. Вспоминать это было весело и страшно одновременно.

В отпуске было сложно общаться с людьми, которые жаловались мне на какую-то ерунду и сильно из-за нее переживали. По сравнению с их «трагедиями», каждый час нахождения здесь был просто драмой вселенского масштаба. Мне было скучно слушать и вникать в их ситуации; все они казались мелкими и незначительными. Детские беды и трагедии зацикленных на себе людей не вызывали никакого отклика, кроме скуки.

Я увидел посадку с заброшенными окопами и нырнул обратно в воспоминания. В тот раз у нас не осталось ни еды, ни воды. Хорошо, что были трофейные боеприпасы, и мы могли дать достойный отпор, делая вид, что нас тут целый взвод, а не три уставших мужика.

— Давайте к нам, — вышел на нас Мора.

— До вашей посадки километр по голому полю…

— Ночью.

— Угу… У хохлов тепловизоры через одного. Их реально НАТО прокачало за восемь лет.

— Ну, зато хоть от жажды и голода не помрете! — пытался развеселить он нас.

— Да мы тут нашли тубусы от Джавелинов каких-то, в одном — сала килограмм пять. А вот с водой проблемы точно.

Сложность доставки припасов заключалась в том, что нужно было преодолеть один небольшой открытый участок шириной в двадцать метров, который простреливался с украинской стороны из пулеметов. Всего двадцать метров. В мирной жизни я даже не заметил бы, как прошел их, но на войне такой участок являлся смертельной преградой. Ночью один из моих напарников прополз по пшенице к нашим, и они протянули веревку, по которой нам передали воду и БК. Когда он двигался назад, его заметили и отработали по нему, прострелив стопу. Парня оттащили назад, а мы остались вдвоем с Незнакомцем.

Я даже не мог вспомнить, что я тогда думал и чувствовал. Понятно, что мы с ним готовились к худшему, но надеялись на чудесное спасение. Как сказал Незнакомец: «Много я что повидал, но сейчас ситуация — это весьма!» Мы спали по очереди по полчаса, и от недосыпа тревоги становилось меньше. В конце концов, Хозяин вызвал артиллерию, чтобы накрыть хохлов, и мы могли бы оттянуться во время обстрела.

— Координаты… — начал я.

— Да знаю я, куда бить! — прервал он меня, и через минуту первый снаряд прилетел ровно по нашей позиции.

— Ты не туда бьешь!

— Да? Ну извините, сейчас поправлю.

На отходе к своим по нам ударили минометом, и меня затрехсотило. Зацепило слегка осколками, но контузию я получил очень сильную. Меня передернуло от воспоминаний о той контузии, и желудок сжался в комок, пытаясь вытолкнуть остатки сухпайка. Тот снаряд разорвался так близко, что единственное, что я успел увидеть — это яркую вспышку, и потерял сознание. Пришел в себя от адской боли. Кровь текла из носа и ушей. Незнакомец помог мне доползти до наших позиций, откуда меня сразу отправили в Первомайку, а затем в Луганск. Следом за мной привезли Гавроша, который тоже был ранен днем позже.

Пока я предавался воспоминаниям, рассматривая на ходу окрестности, машина привезла нас в Клиновое, в школу «Хогвартс». Село было частично разрушено во время штурма, и, как в любом прифронтовом поселении ПВД выглядел покинутым. Вся жизнь была сосредоточена в подвалах, которые заменяли блиндажи и общежитие. На одном из зданий я увидел вечных спутников человека — ворон, которые расселись на руинах. Они, как и остальные сопутствующие человеку твари Божьи, давно вошли в серьезный симбиоз с нами и всегда были рядом. И в мирное время, и на войне, где они получали неограниченные запасы еды, в виде погибших животных и людей.

Со стороны их негромкое карканье можно было интерпретировать как совещание. Они молча переглядывались, вытягивали шеи, переминались с лапы на лапу. Вездесущий степной ветер шуршал в обугленном остове дома, на котором сидела стая, тащил по улицам обрывки бумаги и коробку от сухпайка. Где-то вдалеке прозвучал взрыв, и отдаленный шум канонады докатился до села. Вороны мгновенно замерли. Несколько пар черных глаз одновременно повернулись в сторону звука. Затем, словно договорившись, снова зашевелились, ковыряя когтями пыльный замерзший мусор у дома.

Одна ворона, крупная, с облезлым крылом, взмахнула грязными, похожими на рваные флаги, перьями и тут же спикировала вниз, заметив, что другая птица, помельче размером, что-то нашла. Она отогнала ее и села на что-то, что торчало из завалов, наклонила голову, разглядела и начала долбить клювом. Остальные насторожились, но ждали. Ждали целую секунду, прежде чем стали осторожно приближаться к добыче. Самая крупная ворона отступила в сторону, заглатывая свою добычу.

Секунда, и в воздух взметнулись перья, заскрежетали клювы, захлопали крылья. Карканье, рваные звуки, борьба. Какая-то небольшая птица зацепила когтями что-то и быстро улетела в сторону, чтобы съесть то, что удалось вырвать у остальных. Потасовка завершилась так же внезапно, как и началась. Когда закончилось то, что они выковыряли из-под снега и земли, вороны, ссутулившись, расселись вокруг и снова затаились.

— О! Привет, Обида! — окликнул меня Гонг, появившийся, как мне показалось, из ниоткуда. — Как дела? Какими судьбами? — завалил он меня вопросами.

— В госпитале был. А после две недели дома, в Ростове.

— И как там? Дома?.. — с нежностью и тоской в голосе спросил он.

— Спать от тишины невозможно. Тревожно, когда тихо. Если мины не летят, значит, какая-то подлянка сейчас будет, — вспомнил я первые ночи дома. — А на третью ночь глаза открываю, а там красная лампочка горит! Я брык с кровати и перекатился.

— Подумал, что птичка? — догадался он.

— Ага…

— А родные как? Расспрашивали? Я вот иногда думаю, когда вернусь, им правду рассказывать или молчать?

— Да я особо не разговаривал на эти темы. Все привыкшие, что я постоянно где-то мотаюсь: то в Чечне, то на Украине. Мне таких вопросов никто дома не задает. Разве что, у самого есть желание, то расскажу, а так — никто расспросами не напрягает.

— Отличная постанова! А здоровье как?

— Да нормально. У нас в Ростове поликлиника хорошая. Прокапали, как положено. У меня выписка с госпиталя была с рекомендациями, как меня лечить.

— А друзья как? Знакомые?

Я сразу вспомнил несколько эпизодов общения с мирняком в Ростове, от которых стало неприятно.

— Не знаю, я чет с людьми перестал общаться. У меня только пару человек друзей и все. Как-то перестал я их понимать. Ценности их жизненные: каждый пытается друг друга наебать, каждый заработать на ком-то. Как-то у меня поменялось все это.

— Согласен… — кивнул Гонг.

— Так на них смотришь и думаешь: «Что с тобой не так?.. Сходи туда, и потом будешь думать, стоят того деньги эти или нет». Особенно таксисты эти… Я знаю в Ростове, сколько у меня от вокзала до какого-то района стоит такси. Выхожу с вокзала и говорю, что туда и туда. Он отвечает: «Тысяча семьсот!» Я ему: «Ты что, дурак? Тут ехать 500 метров» А он мне: «А чо, вы там мало зарабатываете, что ли?» И таких очень много людей там.

— Зарабатываете, значит?.. — зло повторил Гонг. — Слушай, у нас сейчас народа человек триста на передке. Давай, со штурмами заканчиваем. Ты свое отбегал. Поедешь на передок и будешь там главным по подвозу и эвакуации. В общем, мне нужно, чтобы ты наладил там все как часы. Чтобы у мужиков всегда все было.

— Ладно… — удивился я неожиданному повороту событий. — А Гаврош где?

— Затрехсотило пару дней назад. Опять в госпитале. Кстати! Все твои вещи у него в каморке. И броник твой, и автомат, и каска с шмурдяком. Пошли!

— Иванград взяли?

— Да, там сейчас второй, четвертый взвод и наши тяжеляки с горы поддерживают штурмов с ПТУРщиками. Да пополнение наше необстрелянное в основном. Беда с ними. Совсем необученные, — посетовал Гонг. — А мы и третий взвод в Опытное зашли, — ввел он меня в курс дела. — Третий взвод полностью новый.

— Ясно…

— Давай, переодевайся и по позициям прокатись, собери группу, сколько найдешь, и зайдешь с ней на ангары в Опытное. Я всех по рации предупрежу, что ты теперь командир эвакуации. Подвоз и вывоз теперь будет на тебе.

К Гонгу я при первом знакомстве отнесся скептически, но увидев его в деле, понял, что он профессионал. По тому, как он двигался, как расставлял людей перед штурмом, чтобы сделать все без потерь, быстро стало понятно, что он человек-война.

Я сел на бэху, прокатился по позициям, с радостью встретил на пещерах Краснодара, который был из первой группы кашников, и отобрал тридцать семь бойцов в свою новую группу. По дороге заехал в Зайцево, сориентировался по точкам подноса и выноса, разбил всех на группы, назначил старших, и оттуда уже мы выдвинулись дальше.

На ангарах была неразбериха. Помимо моих ребят, которые группами вкатывались в это царство хаоса, тут находились бойцы пятого штурмового отряда, уходившие на подкрепление, эвакуация и сборная солянка медиков третьего и нашего взводов. Внутри было тесно, накурено, холодно и влажно одновременно. Пахло дымом, порохом, дизелем и потом давно немытых тел.

Бойцы кучковались своими группами, толкались плечами, заваривали чай, ели и переговаривались короткими фразами. Матерились и искали кого-то, кого уже, возможно, здесь и не было. Представители трешки, которая только зашла сюда, пытались отвоевать и обустроить себе пространство, на ходу сооружая места, где можно было поспать и передохнуть.

В одном углу я заметил скинутую в общую кучу амуницию — бронежилеты, каски, магазины и разномастный шмурдяк; все это лежало вперемешку, словно добыча после разграбления богатого каравана. Никто не знал и не понимал, где чьи боеприпасы. Вырабатывая электричество, гудел дизельный генератор, от него тянулось множество проводов и удлинителей, от которых заряжались батареи к рациям, планшеты и аккумуляторы.

В одной из комнат стоял спонтанно собранный из обычной двери стол для оказания первой медицинской помощи, заваленный кровавыми бинтами и залитый кровью. Вокруг суетились и работали медики, оказывая первую помощь беспрерывно поступающим раненым, которых приносили группы эвакуации, чтобы тут же уйти обратно в темноту украинской ночи. Один из раненых, протяжно постанывая, ожидал своей очереди.

— Потерпи, браток, — уговаривал его человек азиатской наружности в балаклаве.

— Больно… Дайте мне чего-нибудь обезболивающего.

— Сейчас все сделаем, терпи, — продолжал лечить его добрым словом медик.

Весь этот невообразимый гам антарктического птичьего базара временами заглушался переговорами по рациям, которых тут было много. Из раций доносились звуки стрелкового боя, разрывов мин и разноголосая человеческая речь, наполовину состоящая из русского отборного мата.

Присматриваясь к происходящему, я не видел никакой структуры и порядка. Живой, пульсирующий хаос со вкусом металла во рту сталкивал людей как электроны и разносил их в разные стороны. Люди двигались, кричали, работали и, на удивление, находили то, что им было нужно. Пункт временной дислокации напоминал Вавилон перед глобальной катастрофой.

— Привет, Ван Дамм! — наконец-то нашел я в этом столпотворении старшего, которого помнил еще по боям в Иванграде.

— Привет, — с подозрением ответил он.

— Гонг должен был предупредить, что я буду старшим по эвакуации, размещению и доставке.

— Да, он уже курсанул меня, — пожал он протянутую мной руку.

— Шумно у вас…

— Да, не институт благородных девиц. И самим тесно было, а тут еще Антиген со своими заехал. Он из трешки. Командир их эвакуации. Что тебе показать?

— Для меня в приоритете безопасность медиков, эвакуационных групп, групп подноса и всего этого штаба, — покрутил я пальцем. — Где тут наше, а где чужое?

— Да пока все общее.

— Ясно, — ответил я, — работы много. А списки пополнения и убыли кто ведет?

— Вон у меня писарь, — кивнул он на заросшего щетиной бойца, — у него все.

— С этого и начнем. Только своих тут размещу, и будем разбираться… А на передке что?

— Да что?.. Подразмотало несколько групп. Гонг прислал Абрека, его бойцы с Флиром вчера в первой пятиэтажке закрепились, — он вытащил планшет и стал показывать наши и украинские позиции.

— Интересно, что там за подвал в этой пятиэтажке? Если там все хорошо, то нужно туда перебираться, чтобы поближе быть к передку. Ты не в курсе?

— Нет…

— Ладно, схожу туда сегодня, проверю. Если что, ты тут останешься за старшего, а я туда перемещусь с медиками и эвакуацией. В этом муравейнике сидеть не хочется.

— Как скажешь. Ты теперь старший.