Ночь на войне — это не просто отсутствие света. Это бездна, где может скрываться, что угодно. Свои и враги. Реальная опасность или ложная тревога. Наша группа эвакуации, стараясь ступать тихо, пробиралась к трехэтажке, занятой пацанами Абрека и Флира. Но каждый осколок кирпича или шифера под ногами, на который мы нечаянно наступали, звучал как выстрел в этой тишине. Эхо разносило этот звук на сотни метров, предавая нас и обозначая нашу группу. В темноте уши начинали заменять глаза и становились основным ориентиром и способом получать информацию. Любой хруст заставлял замирать и прислушиваться. Затаивать дыхание, чтобы сделаться невидимым и прозрачным. Темнота давила и заползала под броник, проникая в грудь. Она заставляла мышцы сжиматься и ускорять движение. Где-то вдалеке прозвучал сухой хлопок одиночного выстрела. Мы рефлекторно упали и замерли. «Не по нам», — мелькнула мысль, принеся мгновенное расслабление.

— Встаем и быстро побежали! — взбодрил нас Лэнс, он был старшим в нашей группе.

Оставшиеся тридцать метров мы пробежали, таща на мягких носилках сухпайки и цинки с патронами, практически незаметно. Назвав пароль фишке, мы нырнули в подвал и встретили их командира Флира.

— Кого забирать? — спросил Лэнс, когда мы разгрузили носилки.

— Пять гражданских, — указал он нам на людей, сгрудившихся в углу, — два мужчины и три женщины. Одна с маленькой собачкой. Мужик ранен, — Флир снизил голос. — Говорит, нацики ногу прострелили, но история мутная какая-то. В общем, там передашь, чтобы опросили его внимательнее.

Мирные выглядели замученными. Закутанные, как капуста в несколько кофт, они сидели на своих огромных барыжьих сумках и смотрели на нас тревожными глазами. Женщины постоянно молились и благодарили нас за спасение. Мужики молчали и ждали дальнейших действий. В их жизнь пришло огромное горе — война, которая забрала все. Остатки их жизни были утрамбованы в эти огромные клетчатые сумки и представляли из себя самую важную ценность после самой жизни. Эти сумки были единственным шатким мостиком, который соединял их с прошлым. С той жизнью, которая безвозвратно была разорвана снарядами и изрешечена пулями.

— Так… Слушайте сюда. Я понимаю, что вам сейчас плохо и страшно… — Лэнс завис, встретившись глазами с бабушкой. — Мне и самому очень страшно. Несмотря на то, что там ночь, — Лэнс указал на улицу, — там работают снайпера и летают птички с гранатами. Им все равно, мирные вы или военные.

— Ой, спасибо вам, хлопчики, что не оставили нас! — опять запричитала одна из женщин.

— Дай вам Бог здоровья! — стала причитать вторая, утирая глаза на удивление чистым платком.

— На здоровье мамаша. Только на улице молчим! Никаких лишних звуков. Если спалимся, то ни вы, ни мы не выберемся! Вам ясно?

— Ясно, ясно… — закивали они.

— Сначала выводим вас, а после ваши вещи. Все сразу мы не дотянем.

Мужики кивнули и стали собираться. Одна из женщин была сидячей, как и мужик с простреленной ногой.

— Давай разделимся на две группы, — предложил Лэнс, — мы берем мужиков, а вы трех женщин.

— Предлагаешь тащить ее на этих мягких носилках? — усомнился я, что мы сможем довезти женщину на инвалидном кресле.

— Идите по этой дороге, она более целая. Коляска там проедет. Докатите до пятиэтажки, а там есть дорога до ангаров. А мы вот тут, по посадке пойдем, чтобы вместе не кучковаться, — показал мне тропинку Лэнс прямо у шоссе.

Несмотря на грязь и огромное количество мусора под ногами, мы смогли дотянуть их до начала приличного участка дороги, которая шла параллельно Артемовскому шоссе. Я вышел на связь и по рации предупредил, что мы идем по дороге в их сторону. Пацаны подтвердили, что ждут, и, как только мы окажемся в зоне видимости, встретят нас.

Первое, что я увидел, были блики света, которые освещали шоссе справа от моей группы. Затем послышался шум приближающейся машины, и свет фар стал ярче.

— Замерли! — прошептал я. — Женщин в кусты с дороги, занимаем позиции.

— Это что, хахли? — удивился таджик, который был со мной в группе.

— Наверное… Может, услышали наши переговоры по рации и решили задавить нас на дороге.

Мы сползли с асфальта и затаились. Через три минуты по шоссе метрах в пятидесяти от нас пронеслась BMW X5 и, проскочив чуть дальше, резко затормозила. Рация ожила, и Лэнс стал передавать, что прямо на них выехала машина, но увидев, что они готовы ее встретить, резко остановилась и дала заднюю. Я одновременно наблюдал за BMW и слушал рассказ Лэнса. Машина резко развернулась и понеслась назад в сторону Бахмута.

— Ребята, кто на перекрестке и гаражах, к вам едут хохлы на машине! Отработайте их! — услышал я чей-то голос в рации.

Когда машина оказалась в пятидесяти метрах от гаражей, в которых были Лэд с Сапалером, по ней открыли огонь трассирующими пулями. Машина вильнула и сбавила ход. В этот момент раздался выстрел из РПГ, и машина взорвалась, осветив окрестности ярким факелом. Из машины вывалился человек, но не успел сделать и двух шагов, как был убит очередью из автомата.

— Нихера себе! — только и смог прошептать я. — Вылазим из кустов и быстрее погнали!

Оставшееся расстояние мы преодолели быстро, под впечатлением от встречи с нациками и картины их уничтожения. На ангарах мы воссоединились с группой Лэнса. Передав женщин Ван Дамму, я сел попить чаю и стал смотреть на деда с простреленной ногой и его внучка, больше похожего на убийцу. Их внешность не давала мне покоя. «Точно хохлы переодетые, — думал я. — Старый — снайпер! А здоровый внучок — его второй номер. За ними хохлы, наверное, и поехали, чтобы забрать их». Улучив момент, я подсел ближе к ним и, скрывая свой интерес, спросил:

— Дед, а как тебе ногу прострелили?

— Да я уже вашим рассказывал… С собачкой вышел, а украинцы меня стали прогонять. Я не послушал, и один мне взял и стрельнул в ногу, — стал дед повторять свою историю.

— То есть кругом мины взрываются, там снайпера стреляют, автоматы… А ты с собачкой гуляешь?

— Я же быстро хотел.

— Дед, мы тут лишний раз из ангара выйти боимся по важным делам, а ты с собачкой гуляешь? — все никак не мог успокоиться я. — Ты чешешь, дед! Ну это, конечно, не мое дело, но я бы тебе не поверил, — многозначительно посмотрел я вокруг.

— Служба безопасности разберется, — спокойно ответил Лэнс. — Они, вроде не дергались, когда мы там оборону у дороги заняли, когда машина прямо в нас уперлась.

— А чего сами по ним не стреляли? — удивился я.

— Так не ясно было, наши или нет… Растерялись немного.

— Я тоже, когда коровники брали, растерялся сильно, первый раз тогда под пулемет попал.

— И что было?

— Я вообще тут много удивлялся, если честно. Я — как мирный человек из Подмосковья… Из Мытищ.

— Не служил раньше?

— Служил, конечно! Четвертая танковая Кантемировская дивизия, Ямпольский полк, первый батальон, — я выждал паузу и продолжил: — Я даже в учениях участвовал. Но там же все как в кино было. Привезли в Белоруссию, и мы там как в Великую Отечественную цепью, постреливая из автоматов. А сзади БМД и танки.

— Показуха! — улыбнулся Ван Дамм.

— А сюда, когда привезли, тут уже все по-настоящему, — округлил я глаза. — Где ты еще такое увидишь? Нас, как за ленту завезли, тут тебе и разрушенные города, и обломки ракет, мины всякие. Машины сгоревшие, техника покореженная. Не знаю, можно так сказать или нет, но для меня это прям страшно красиво. И первые прилеты по «Уралу», когда мы ехали сюда. Ужасно и интересно одновременно!

— Ебать, ты романтик Миор! — заржал Ван Дамм. — А тут, чем ближе конец контракта, тем меньше хочется сдохнуть. Столько прожито уже и не хочется под конец пулю словить.

Я посмотрел на Ван Дамма и понял его. Понял его желание жить и тревогу. «Тревога — это древнее чувство, которое досталось нам от предков, живших в мире, полном опасностей. Это не просто страх или нервозность, это зов крови, память поколений, встроенная в нашу нервную систему. Можно сидеть в оживленном кафе или в полной тишине, но вдруг ты чувствуешь, как сжимается сердце, как будто ты живешь миллион лет назад, и хищник уже занес над тобой когтистую лапу. Сердце начинает стучать чуть быстрее, пальцы невольно сжимаются, взгляд скользит по углам, выискивая угрозу, которой, кажется, и нет. Но тревога уже проснулась и предупреждает о явной или мнимой опасности. Так наши предки спасались на протяжении тысячелетий, предчувствуя угрозу заранее. Они научились улавливать малейшие знаки, и, даже не видя волка, не слыша саблезубого тигра, уже знали, что пора убегать и прятаться. Прошли сотни тысяч лет, но та древняя тревога по-прежнему с нами, закодированная в мозге, скрывающаяся в тени подсознания. Она шепчет нам, когда не стоит заходить в темный переулок, когда в разговоре мелькает фальшь, когда человек рядом улыбается, но от него веет холодом. Тревога — это не слабость, а щит, который ковался веками. Ее можно игнорировать, подавлять, но иногда именно она спасает жизнь», — размышлял я, глядя на Ван Дамма. Когда я смотрел кино про войну, часто думал, каково это — погибнуть в Берлине. А там под сто тысяч наших полегло…

— А в коровниках-то что было? — отвлек меня Лэнс от мыслей о Ван Дамме.

— Да ничего особенного, — медленно начал я, — просто запомнилось, потому что чуть не прибаранили меня из пулемета.

— Настало время охуительных историй? — ухмыльнулся Кусок из пятого штурмового отряда. — Давай, тренируйся, тебе еще в школах перед пионерами выступать нужно будет! — пошутил он под общий смех.

— Нужно было принести БК пацанам. И мы на носилках тащили шесть цинков и всякие там для РПГ снаряды. Я забрал у Чобода мешок с морковками… Там термобары, поросята разные. Там, короче, очень много всего было. Две «Мухи» еще за спину закинул. Ну, плюс свое оружие.

— Нормально ты загрузился! А на вид худой.

— Да дело даже не в этом. Я еще не понимал, как работают эти снаряды от РПГ. Боялся, что зацеплю их, и они у меня в руке взорвутся. Для меня вообще страшно было, когда стоял заряженный морковкой РПГ! Просто стоял, или когда передавали его.

— Вот ты боец ЧВК «Вагнер»! — продолжал угорать с меня Ван Дамм.

— Так что там с пулеметом? — напомнил Лэнс.

— А? Ааа! И там получилось, чтобы залезть к нашим, нужно было по лесенке деревянной подняться и быстро забежать прямо с той стороны, которую хохлы простреливали, — стал вспоминать я, ярко представляя эту ситуацию и чувствуя страх, как и тогда. — Я бегу с этим мешком и четко помню, как по нам начинает поливать пулемет! И кладет прямо в этот проем, а я уже по лестнице этой вверх полез. То есть поливает в момент, когда я начинаю на лестницу запрыгивать. И вот, — стал показывать я для наглядности, как это было, — я в правой руке держу мешок, сзади у меня две «мухи», оружие свое… Слышу пулеметную очередь и свист пуль вокруг меня.

— Ты прямо цирковой акробат, братан! — хихикнул Ван Дамм.

— Я залетаю на эту лестницу, думая, что она приделана к этому бетону, а меня назад оттягивает. Все как в замедленной съемке! Я понимаю, что если я сейчас не приму какого-то решения, то я просто наебнусь на спину, и меня просто прибаранят. И я прям помню четко, как в невесомости там висел, короче, под девяносто градусов просто! Ни туда, ни сюда. Ощущение, как во сне, когда в пропасть падаешь. Понимаете? — они молча смотрели на меня и ждали продолжения. — И мне настолько было страшно, что я просто, наверное, силой мысли додавил эту лестницу, чтобы вперед толкнуться.

— Получилось? — спросил Кусок.

— Раз живой, значит, получилось, — спокойно добавил Лэнс.

— Да, но было максимально страшно! Десять из десяти! Флир меня успокаивал тогда: «Все нормально, не переживай. Все целы. Сейчас, типа, погода будет теплее, мы убежим, нормально все будет».

В дальнем углу ангара шла какая-то движуха и слышался человеческий галдеж. Незнакомые мне люди пытались обустроиться и расположиться среди наваленной амуниции и стройматериалов. Они были похожи на больших зеленых птиц, прилетевших в новое место и пытающихся соорудить себе гнезда из подручных материалов.

— Это наши пополняхи? — поинтересовался я.

— Нет. Это третий взвод зашел. Соседями нашими будут. Их передовой отряд. Эвакуация их.

— Коллеги, значит. Может, их предупредить, поднатаскать, объяснить, что и как?

— Захотят — сами спросят, — усмехнувшись, сказал Ван Дамм. — Не маленькие.

Ко мне с бледным лицом подошел мой приятель Вальбут, с которым мы вместе приехали из Молькино, сел рядом и стал тяжело вздыхать, ерзая на попе. Изначально мы были с ним вместе в группе эвакуации. Выхватив первые боевые травмы, таская трехсотых под огнем, он запросился в РПГэшники.

— Раз хочешь, почему бы и нет, — сказал Гонг и после непродолжительного обучения отправил его помощником гранатометчика в штурм. Я еще тогда предупреждал его, что он меняет шило на мыло, легко тут не будет нигде: «Я тебе как пулеметчик говорю, ты первой целью будешь в бою! Ты же в бою самая главная огневая мощь, на тебе будет максимум внимания». Но Вальбут меня не послушал.

Он сидел, постанывал и смотрел на меня.

— Ты чего, Вальбут? — напрягся я. — Случилось чего?

— Миор, — зашептал он мне в самое ухо, — можешь, пожалуйста, посмотреть, что у меня в боку колет? Мы три часа назад из штурма вернулись, а я боюсь посмотреть…

— Расстегивай броник, — полез я помогать ему.

— Тихо, тихо! Мне так стыдно… Вдруг я скажу, что я триста, посмотрят, а там всего лишь маленькая царапина, и все подумают, что я запятисотиться хочу.

Я отстегнул ему броник и увидел пятно крови, которой пропиталась форма. Аккуратно задрав ему нателку, я увидел входное отверстие, опухшее по краям, и нажал на него пальцами.

— Больно! — скривился он. — Что там?

— Ты реально триста. У тебя там осколок в боку. Тебе на эвакуацию нужно, братан.

Вальбут посмотрел с благодарностью и обнял меня.

— Спасибо, братан. Знал бы ты, как мне там было страшно. Очень страшно.

— Теперь все. Теперь на эвакуацию. Может, даже в Россию поедешь.

— Я тебя обязательно найду, когда вернусь, — посмотрел он на меня и улыбнулся. — Ну, я пошел к медику?

— Конечно, давай.

Вальбут встал и, чуть прихрамывая, пошел в сторону медиков, которые располагались в глубине ангара. Я смотрел ему вслед и мысленно про себя повторял: «Удачи тебе, Пашка. Не нужно тебе больше сюда возвращаться. Пусть у тебя все будет хорошо». Я видел, как он подошел к медику, показал свое ранение, поговорив с ним, повернулся ко мне и помахал рукой. Сжав кулак, я ответил ему жестом испанских антифашистов «но пасаран».