В Клиновом, куда нас оттянули с пещер, жизнь шла своим чередом. То есть не шла, а тянулась. Мы сидели в ожидании дальнейшей судьбы, которая, как опытный клоун-фокусник, умела делать сюрпризы, но почему-то все ее шутки были не смешными.

— Перегруппировка, бойцы! — сообщил нам старшина взвода. — Собираемся в группу и идем на новую, особо важную задачу.

— А какая была старая? — вежливо поинтересовался я.

Устного ответа на мой вопрос не последовало, но мимика лица старшины сказала сама за себя. Я понял, что лимит тупых вопросов исчерпан, а дальше, чтобы не получить, нужно просто следовать приказам и указаниям.

— Ты, ты и ты! — показал он на меня и еще двух бойцов, с которыми я находился в одном домике. — Пойдете добывать у матери-природы продукты питания.

Я переглянулся с Архызом и Шуяком. Шуяк был с воли и несмотря на то, что был тут не так давно, уже считал себя бывалым бойцом. Он отучился на ПТУРщика и ждал отправки на пещеры. Архыз считался самым опытным из нас, с огромным бэкграундом жизненного опыта. Вдумчивый персонаж с повадками штатного философа и привычкой подбирать слова во время изложения своих мыслей.

Нам указали направление движения, и мы выдвинулись на заброшенное поле, где и произрастали нужные бойцам корнеплоды, содержащие полезные микроэлементы и витамины. Поле было большое и замерзшее, но плоды богатой луганской земли извлекались из нее без особых усилий. Часть из них была проморожена и уже не годилась в пищу, но некоторые вполне могли пригодиться для кухни, располагавшейся в Клиновом.

Мы накопали три мешка картошки и моркови и стояли рядом с ними, любуясь добычей. Краем уха я услышал дальний выход, на который никто не обратил внимания.

— Пожарить бы картошки и морковку сделать по-корейски остренькой! — мечтательно сказал я.

— Да, можно и на терочку, с сахарком и сметаной, — добавил Шуяк.

— А лучше найти риса, мяса и плов забабахать с морковкой, — поцеловал кончики пальцев Архыз, — а картошку сварить, и с маслицем.

В ста метрах от нас в землю врезалась мина и взметнула ее вверх.

— Прилет, — констатировал факт Архыз.

— Второй, — посмотрел я на своих товарищей, — и уже ближе.

— Третий! — добавил Шуяк. — Побежали! По нам подводятся!

Мины ложились все ближе и ближе к нам. Можно было бы, конечно, бросить с трудом накопанную картошку и морковку и убежать налегке, но мы переглянулись и схватили каждый по мешку. То ли мы были голодны, то ли решили, что мешок как-то защитит нас от осколков, как дополнительная броня, но ни один из нас не бросил свой мешок. Я бежал, и картина, как Архыз и Шуяк бегут с мешками моркови, очень веселила меня, но, когда мина разорвалась буквально в тридцати метрах сзади, стало не смешно. «Боже! Не нужно! Я хороший!» — думал я, прибавляя скорость. В этот раз все обошлось.

Мы принесли свою добычу в местный ресторан, как уважительно называли его бойцы, и сдали поварам. Присев перекурить, познакомились с ребятами, которые возвращались из госпиталя. Когда они рассказывали про свою работу в Клещеевке и Иванграде, я вдруг четко понял, что самое страшное — это не взвод разведки и не пулеметчик, на которого все охотятся, самое страшное — это попасть в группу эвакуации и носиться туда-сюда с грузом, не имея даже возможности отстреливаться. Слушая эти истории, мне вдруг захотелось всех их обнять по-братски или пожать каждому руку.

— Да! Круто у вас все! — сказал я и подумал: «Вот куда-куда, а в эвакуацию я попадать точно не хочу. Одно дело, ты в штурмах закрепился в здании, а другое дело, когда ты бегаешь туда-обратно под обстрелами».

— Ладно, давайте, мужики, — попрощались с нами бойцы пятого штурмового отряда, которые брали Клещеевку и должны были заходить в Бахмут с юго-запада, через кладбище.

Вечером этого же дня нас перевезли в Зайцево, чтобы ночью завести в Опытное. Отдых закончился, не успев начаться. Перед отправкой нас, как и в первый раз, провожал лично Гонг.

— О! Здорово, москвич! — узнал он меня. — Живой, значит?

— Вполне себе.

— Ну, и отлично! Сейчас в Опытном тяжелая ситуация. Зайти на мягких лапках не получилось. Поэтому мы продавливаем. Первое время, — он оглядел нас, — будете в группе эвакуации!

«Ничего себе!» — подумал я и от удивления выпучил глаза.

— Я же пулеметчик!

— Не забудь про это сказать, когда будешь там. Там есть командиры, они тебе найдут работу, — не стал спорить со мной Гонг, — пулеметчик в группе эвакуации — это очень полезно.

Ночью, попрощавшись с пацанами, мы перетекли на бункер позиции «Шкера» и остались там. Так как мы были свежими и не уставшими, нас сразу поставили на фишки, чтобы группы подноса и эвакуации, которые таскали необходимое, могли отдохнуть. Я попал на фишку с двумя бойцами из пятерки, которая тоже базировалась тут. Оба были кашниками лет за тридцать.

— Это тепляк? — увидел я у них прибор, с которым был незнаком.

— Да, — кивнул один, — на, можешь посмотреть, что и как, если не пользовался.

Я взял тепловизор и стал рассматривать окружающий пейзаж, который выглядел в нем, как инопланетная природа. В тишине ночи каждый шорох был слышен за много метров, и когда мы перестали перешептываться, я отчетливо услышал равномерные скребущие звуки. К ним не хватало только детского плача или завывания, чтобы окончательно погрузиться в фильм ужасов.

— Что это? — тихо-тихо спросил я кашников.

— Так хохлы. Их там в подвале той разрушенной двухэтажки засыпало. Они там скребутся с утра до вечера.

— Да? — удивился и ужаснулся я.

— Да. Если мову их знаешь, можешь сползать поговорить с ними. Они все время пить и есть просят.

— А давно они там?

— Давно… Мы сюда пришли — они уже были, — с серьезным лицом ответил мне кашник.

— А что же они едят там и пьют?

— Может, припасы есть, а может, и того… — он сделал жесткое лицо. — Друг друга хавают. Кто их знает, это же хохлы.

Я смотрел на своих коллег по фишке и не мог понять, серьезно они это или просто врут, запуская очередную зековскую байку.

— Можешь завтра сползать туда, гранату им кинуть, чтобы не мучались. Мы тоже хотели, но рука не поднимается совсем. Жалко их.

Весь оставшийся час я думал про этих украинских солдат, замурованных в подвале, и про их участь. Через час нас сменили, и я мысленно попрощался с ними, попросив прощения, что ничем не смог им помочь.

Этой же ночью мы, захватив с собой максимальное количество припасов, перетекли на «Трубы» и, пробыв там некоторое время, перескочили в ангары. После «Труб» мы были замерзшими и сырыми, и я очень обрадовался, что в подвале на ангарах есть печки, возле которых можно было погреться и хоть чуть-чуть обсохнуть.

— Замерз? — спросил меня наш медик Цахил.

— Да… «Трубы» — это жесть! И задувало там нормально, и сыро как в болоте.

— Согласен. Мне тоже там не понравилось.

— Ван Дамм, можно я пойду, погреюсь у печки пятерки? А то мне жопа прям.

— Иди, только не наглей там. Погреешься и назад. Тут у всех свои места.

Я осторожно, боясь нарушить атмосферу уюта пятерки, подошел к печке, поздоровался с бойцами и присел рядом. К моему удивлению, они радушно подвинулись, не выказав никакого раздражения по моему поводу. Рядом со мной сидел огромный боец и периодически поглядывал на меня. Было неудобно, и я стал гонять мысли, что он думает, что я занимаю чужое место. «Да и похер! Пусть думает, что хочет», — разозлился я на него и продолжал сидеть.

— Ножик покажешь? — вдруг с улыбкой сказал он. — Я ножи очень люблю.

— Легко, — я вытащил нож из ножен, которые висели у меня на груди, и протянул ему.

— Крутой, — похвалил он мой нож. — Может, махнемся на что-то? Я тебе другой нож дам.

— Не, братан. Этот нож мне друг дал, когда я сюда уходил. Он мне дорог как память. Не могу.

— Подарок друга — это святое! Я просто, понимаешь, из Дагестана, а у нас к ножам особенное отношение, — улыбнулся он красивой широкой улыбкой.

— Понял, но этот не могу.

— Миор, — позвал меня Ван Дамм, — пора двигаться. Нам сказали выдвигаться и трехсотых вытаскивать.

Я попрощался с ребятами у печки и с сожалением пошел к своей группе. Так хотелось остаться там, в тишине и уюте, но нужно было выполнять условия контракта!

То, о чем мне рассказывали в Клиновом бойцы пятерки, внезапно стало явью и моей жизнью. Страшно было невыносимо, но деваться некуда. Именно понимание, что я должен держать свое слово и не имею морального права струсить и отступить, помогало мне перебарывать страх и каждый раз выбегать с группой наверх на улицу, где прилетали ВОГи и мины. Я смотрел на пацанов и мужиков, которым, как и мне, было очень страшно, и видел, что они преодолевают свой страх и идут вперед. «Чем я слабее и хуже их? Они тоже хотят жить. У них, как и у меня, есть семьи, мамы, жены, дети. Их, как и меня, тоже ждут и надеются на их возвращение. Чем я лучше и почему я должен запятисотиться, а они погибнуть за меня?» — думал я, бегая и петляя вместе с ними между ангарами и коровниками.

При последнем штурме у нас было несколько трехсотых разной степени тяжести. Пацаны сами перематывались как могли и выползали в тыл, где мы их подбирали и оттаскивали на ангары. И пока их передавали медикам, у каждого из нас было несколько минут, чтобы восстановить дыхалку и отдохнуть.

Передышка между выходами — как затяжка на голодный желудок. Вроде эффект есть, а вроде и нет. Только что мне закладывало уши от грохота разрывов рядом, прилетами разрывало землю в клочья, и куски мусора сыпались за воротник, а тут — тишина. Не настоящая, конечно, но такая, к которой можно прижаться спиной и забыть на мгновение, что ты на войне.

Очень захотелось есть. Я быстро достал тушенку и вскрыл банку ножом. Греть ее было некогда, этим же ножом я стал отковыривать куски мяса и жира и жадно запихивать их себе в рот. Жир прилипал к пальцам и губам. Где-то там на поверхности бухнул прилет. Тяжело, гулко и вязко. Потом еще раз. Стало холодно от страха, но я старался сосредоточиться на поглощении еды и не думать о будущем. У старшего моей группы заработала рация, и из нее посыпались очередью переговоры, ругань и команды.

— Нужно опять выдвигаться… — услышал я команду, больше похожую на просьбу.

— Будешь? — протянул я банку тушенки своему напарнику.

— Не, — мотнул он головой.

Передышка закончилась. Я вытер нож, вставил его в ножны, загнул крышку и спрятал банку за угол, пообещав себе, что доем, когда вернусь.

— Выдвигаемся! — скомандовал Лэнс.

Всякий раз перед выходом на поверхность, мне приходилось заставлять себя вытолкнуть наверх свое тело. Вытолкнуть его в открытый космос, в котором летали метеориты осколков, старающиеся убить нас.

Отбежав метров сто от ангаров, мы наткнулись на ямку, оставшуюся от прилета крупной мины, в которую забилось несколько раненых, дожидавшихся нашего прихода.

— Что у вас тут? — с ходу спросил их Лэнс.

— Тяжелого принесли. Вытекает. Его хватайте, — стали они показывать на орущего бойца, скорчившегося в позе зародыша.

Только мы собрались его вытаскивать, как по нам заработал пулемет, выбивая рядом фонтанчики из земли. Мы упали и расползлись в разные стороны. Я по-пластунски, как нас учили, стал пятиться назад. Отработав несколько метров, я приподнял голову и стал кричать, стараясь заглушить звук пулемета:

— Пацаны! Рассоситесь! Одна мина — и вы двести!

Опять заработал пулемет, заставив меня вжаться в землю с силой, которую я сам не ожидал от себя. Я как будто хотел вдавиться в землю, хотел, чтобы она раскрыла свои объятия и спасла меня от пуль, свистящих поверх каски. Я чувствовал их затылком и спиной. Мозг тут же выдал мне какой-то видеоклип из фильма про Великую Отечественную войну, в котором эти пульки впиваются в тело, вырывая из него куски мяса. Пулемет замолчал на полминуты, и я быстро отполз еще дальше.

— Киньте трехсотому веревку! Привяжите его! Мы его вытащим! — услышал я откуда-то слева.

— Да он ничего не соображает от боли! Как мы его зацепим? — стали орать нам пацаны из своей ямки, стараясь перекричать раненого.

Вдруг среди этого шума я услышал жужжание, которое приблизившись, замерло прямо над нами. «Мавик! Нужно замереть и притвориться мертвым! — молниеносно пронеслась в голове мысль. — Если это хохлы, то грех не отработать по нашей толпе». Я замер, жужжание заполнило весь мир, вытеснив в моей голове остальные звуки. «Лишь бы это были наши! Лишь бы это были не хохлы!» — колесом полетели мысли в голове. Я лежал, и мне казалось, что механическая камера Мавика рассматривает меня своим неживым и равнодушным глазом, как я бы рассматривал в микроскоп микроба. Изучает мои реакции и выжидает, когда я шевельнусь, чтобы дать команду сбросить ВОГ и прихлопнуть меня как насекомое. Мне казалось, что дрон висит в паре метров над моим распростертым на земле телом, а человек на другом конце, сидя где-то глубоко под землей в безопасности, смеется и радуется, видя мой животный страх перед ним.

Внезапно звук взмыл вверх и стал удаляться. Я с трудом заставил пошевелиться свое замершее тело и приподнял голову.

— Улетел! — закричал кто-то из ямки.

— Забираем раненого! — скомандовал Лэнс.

Мы вскочили, в два прыжка оказались у края воронки, вытащили трехсотого и галопом понеслись назад к ангарам. Пулемет, к счастью, уже молчал и дал нам все это сделать.

За ночь мы совершили еще десяток таких выходов, и я так измотался, что, когда мы вернулись в последний раз, отрубился, забыв и про тушенку, и про свое обещание доесть ее, если выживу.

На следующий день по ангару в очередной раз отработал танк и, к моему большому сожалению, этот огромный добрый кавказский парень, который просил у меня нож, был убит.