«Теперь послушайте вы, говорящие: "сегодня или завтра отправимся в такой-то город, и проживем там один год, и будем торговать и получать прибыль"; вы, которые не знаете, что случится завтра… Вместо того, чтобы вам говорить: "если угодно будет Господу и живы будем, то сделаем то или другое"…»

(Иак. 4:13–15)

Снаряд, прилетевший к нам сзади блиндажа, не взорвался. Посчитав про себя до пяти, я глянул на своих бойцов и пожал плечами.

— Что это было? — спросил один из них, глотая воздух, словно только что выбрался из-под воды.

— Не иначе, как чудо, — уверенно сказал я и поднялся на ноги. — Если бы взорвалось, ничего бы нам тут не помогло.

— Повезло… — почти прошептал боец с круглыми глазами. Голос у него был сухой, будто он только что проглотил горсть песка.

— Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться… — стал я на автомате читать двадцать второй Псалом Царя Давида. Голос звучал ровно, но в животе клокотало напряжение. Каждый слог отдавался эхом в груди, как удары курантов в пустом соборе.

Снаряд ушел глубоко в землю с западной стороны и вспучил стенку внутри блиндажа. Теперь она напоминала обвисшее пузо старого пса. Обезвреживать снаряд мы не стали, но облокачиваться на нее уже не хотелось.

Я вышел наружу из землянки и вдохнул полной грудью утренний кислород. По переговорам я слышал, как наши группы зашли на какие-то гаражи у Артемовского шоссе, и как нацисты хотели отбить их. И хоть до них было не меньше четырехсот метров, иногда что-то долетало и до нас. Шум боя и постоянные тревожные переговоры по рации создавали ощущение, будто смерть шла совсем рядом, шаркая сапогами по сырой земле. На улице было темно, а в груди тревожно. Ветер тянул в окоп запах паленой резины и гари, вперемешку с запахом чернозема, прелой травы и плесени. Если закрыть глаза, то можно было легко себя представить сидящим в старом подвале.

Страх был не таким, как в те времена, когда я жил в Москве в девяностые. Не таким, как в тюрьме и на зоне. Этот страх был живым, он дышал в лицо горячим перегаром войны. Он был липким, забирался под одежду, цеплялся за кожу, хрипло шептал на ухо: «Теперь вы окончательно на войне, и скоро вы почувствуете ее еще сильнее. Вы даже не представляете, что вас ждет, — и сердце сжималось, словно его сдавили ледяной рукой. — Скоро наши начнут отступать, судя по аду впереди, и тогда хохлы придут к вам, в ваши жидкие окопы».

Чтобы не сидеть на месте, я пошел вдоль линии нашей траншеи и разговаривал со всеми, кто был на фишке. В руках я держал автомат Калашникова, напоминавший мне о том, что я на войне. Холодный металл, приятно касаясь ладони, выжидал своего часа. В калаше чувствовался вес. Он не весил как гиря, но и не являлся игрушкой. Это был автомат для уничтожения и обороны с идеальной балансировкой. Он был продолжением рук и тела. Он был своим, и мы с ним понимали друг друга.

Калашников — это не просто оружие, это механика, доведенная в своей простоте до абсолюта. Движение затвора четкое, как щелчок наручников. Пружина взводится с тихим натужным скрежетом, патрон входит в патронник — слышно, как металл касается металла. А дальше — вопрос доли секунды. Нажимаешь, и воздух разрывается одиночным хлопком или очередью. Вибрация уходит в плечо, и ты чувствуешь, как отдача проходит сквозь тело и кости.

Пыль, грязь, вода — ему все равно. Он побывал на каждом континенте и в каждой точке земного шара. Он работал в джунглях, в пустынях, в болотах, в промерзших окопах. Он спасал и убивал. Он был другом и врагом. Он переживал хозяев, он передавался по рукам, он умирал и воскресал, как каждый раз воскресала русская армия и ее солдаты после поражения. АК — это символ. Символ войны и выживания. Символ того, что, когда все ломается, он остается. Потому что он прост. Потому что он надежен. Потому что он сделан для войны.

— Что будем делать, если наши откатятся? — спросил меня Саня Особик, крепко сжимая рукоять своего автомата. Его пальцы едва заметно подрагивали, но лицо было сдержанно серьезным.

— Накатят — будем отражать, — сказал я твердо. — Только впустую не палите. Вдруг первыми наши пойдут. Мы — вторая линия обороны. Наша задача — пропустить своих, если что… И отсечь наступающего противника.

— Иван… А как мы поймем, что это наши?

— Ну, как-то поймем. Пароли будут или по рации нам сообщат.

— Пострелять хочется уже, — улыбнулся мне подошедший Робинс, но улыбка вышла кривой, как у человека, который пытается шутить на похоронах.

— Понимаю, но мы в засаде.

Всю ночь я продолжал слушать переговоры по рации, улавливал манеру разговора и докладов, мысленно повторял за говорившими их фразы. Внезапно на меня навалилась сильная усталость. Глаза стали закрываться, а мысли вязли в липком киселе недосыпа. В углу, который я занимал, были аккуратно сложены наши рюкзаки. Голова приятно опиралась на них. Мозг тяжелел вместе с веками и ласково шептал внутри моей черепной коробки: «Поспать бы тебе… Хоть немного…»

— Командир! Командир! — услышал я сквозь пелену забытья крик своего бойца.

Организм быстро собрался, тело вынесло меня наружу еще раньше, чем мозг понял, что от меня требуется. В такие моменты все происходило на инстинктах. Я окончательно сфокусировался на группе военных, стоявших в лесополосе. «Гаврош?!» — удивился я. Командир с серьезным лицом стоял напротив меня в окружении спэшлов в красивой экипировке.

— Как обстановка? — коротко спросил он, окинув меня цепким взглядом.

— Ночью было холодновато. В остальном — без происшествий. Старший группы — Сапалер, — постарался отрапортовать я, как в армии.

— Нормально, значит, все? — уточнил он.

— Да. Ждали наката всю ночь, но его не последовало.

— Я знаю. Ок, если понадобится, я тебя подтяну дальше. Пока сам схожу, проверю.

По сравнению с группой, которую возглавлял Гаврош, мы выглядели как крестьяне в рубищах рядом с закованными в латы рыцарями. Их экипировка, начиная с касок и заканчивая обувью, выглядела, как в американском боевике. Оружие в странном, фантастическом обвесе, с массой рельефных деталей, будто собранное для съемок в Голливуде. Я стоял и чувствовал себя на их фоне мужиком в зипуне с вилами времен 1812 года. Выглядели они по-киношному и очень презентабельно, но я не видел в них уверенности. Только Гаврош пах войной. Она была его домом, его ремеслом, его воздухом. Он был спокоен и напряжен одновременно, как струна перед ударом смычка. В отличие от него, в глазах его бойцов читалась скрытая настороженность и невидимое волнение. Они еще не слились с войной так, как слился с ней командир.

Он окинул взглядом наши позиции, пожал мне руку и молча выдвинулся дальше.

Не прошло и получаса после того, как последний из них выскочил из лесополосы, как на меня вышел Гонг:

— Сапалер, собирай своих и тихонечко перемещайся на ангары.

— А позиции кому передать? — забеспокоился я.

— Мы разберемся. Выдвигайся, — спокойно подбодрил меня Гонг.

Понимая, что не унесем все за один раз, мы быстро организовались и, сделав две ходки через шоссе, перенесли все наше имущество на ангары, где базировалось уже под сотню человек. За эти несколько дней, которые мы провели вблизи передка, постепенно стала формироваться моя манера командования. Я понял, что здесь, как и в прошлой жизни, необходимо держаться вместе и отвечать друг за друга. Мне важно было быть со своими близкими, на которых я мог положиться в любой ситуации. И, невзирая на то, что по мере приближения к передку ощущение праздника разумно сменялось на понимание необходимости четких и рациональных действий, я по-прежнему рвался вперед.

В ангарах нас встретил Ван Дамм, из знакомства с которым я быстро понял, что он кашник той породы зеков, которые всегда на рассказе. А если сказать короче — особик. Его непрерывные разговоры, как радио, забивали эфир, мешая из общего потока многоплановой информации выделить важное и необходимое. Такой же была вся обстановка. Суета и жужжание вокруг поднимали тревогу и мешали сосредоточиться на главном.

— Тут какой-то улей, Ваня. Но в улье хоть порядок, и все знают, куда им двигаться, а тут чехарда! — с досадой сказал Робинс, рассматривая шныряющих туда-сюда людей в форме и кучи наваленного обмундирования и оружия.

— Ладно, ищем место, где упасть, а там разберемся с этой «Вологодской пересылкой», — чуть собрался я.

Ван Дамм бегал из угла в угол и все не мог поймать связь. Я прилип к нему, когда разместил своих в одном из углов. Для меня он был командиром, который давно на передовой, тем более из кашников, и я был уверен, что могу многому у него научиться. Рядом с Ван Даммом и Гаврошем постоянно крутился какой-то «Мудрый Гудвин», тоже, видимо, с полосатого режима.

— А это что тут за смотрящий местный в ОМОНовской маске возле Гавроша трется? — спросил меня Саня Особик, который, как и я, с интересом смотрел на местную движуху.

— Кусок позывной. Командир с пятерки, — пояснил нам молодой пацан, стоявший рядом. — Это пятый штурмовой отряд, который с нами Зайцево брал. Они сейчас где-то там, западнее, воюют.

— Заточка очень уж умная… Боец в законе, — ухмыльнулся Саня.

— Ну, мы у всех понемногу можем научиться. Он нас пока никак не трогает. Да и Гаврош, видишь, не сильно парится по этому поводу, — заметил я, наблюдая и привыкая к местному колориту.

— Да это потому, что он уже уходит отсюда, а может, привык к жизни на войне, где кипит жизнь. Как у этого… Тарковского, в фильме про зону эту опасную: «Здесь нельзя стоять, здесь все постоянно меняется», — вставил он цитату из фильма.

В подвал постоянно приносили двухсотых и трехсотых, а в сторону перекрестка, где шел бой, как в бездну, ушла новая группа в пять человек. Гаврош собрал свою «красивую группу» и тоже отправился в ту сторону.

Я сидел и смотрел на эту хаотичную движуху, и моя тревога нарастала. С самого детства я искал структуру, которая могла бы упорядочить хаос и неопределенность. Когда не было порядка, я начинал тревожиться и переживать. Появлялась ненужная нервозность и раздражение. Но как только появлялись правила и четкие предписания, мне становилось легко и спокойно. Так было на районе, где были четкие представления о том, что такое хорошо и что такое плохо. Так было в армии, которая нравилась мне наличием четкой, понятной организованности, в которой не было места бардаку. Мозг стал искать аналогии и копаться в прошлом и внезапно выдал мне воспоминание о первом приезде мамы в зону: «Вань, а как ты, такой педантичный, здесь выживаешь? В этом хаосе и грязи? — брезгливо оглядываясь по сторонам, спросила она. — Ты же чистоту любишь больше всего на свете!» Я тогда ответил ей: «Мам, все можно исправить. Ты даже не представляешь, как здесь в некоторых местах чисто!» И сейчас мой мозг, моя напряженная психика автоматически стали работать на повышенных оборотах, стараясь найти схему во всем этом бардаке, который меня окружал. Он, сам по себе, уже расставлял приоритетные задачи и раскладывал все по полкам. Мысленно я уже отдавал приказы и Куску, и Ван Дамму, и всей этой неорганизованной шобле, которая суетилась вокруг и существовала по принципу «откусим отсюда и залепим вон там».

— Гаврош триста! Тяжелый! — услышал я крик в рации Ван Дамма. — Перемотали. Давай эвакуацию, пока он не вытек.

— А что с ним? — испуганно затараторил Ван Дамм.

— Хер поймешь… То ли снайпер, то ли пулемет. Тут летит со всех сторон. Ему в бедро изнутри, чуть ниже причиндалов прилетело.

— Там же артерия…

— О чем и речь!

— Тащите его сюда, мы выдвигаемся к вам навстречу! — быстро ответил Ван Дамм и пошел к выходу из ангара.

Доставка раненого бойца как можно быстрее туда, где его можно стабилизировать и спасти — это приоритетная задача, а уж спасение командира взвода — это задача номер один. Все произошло инстинктивно и без разговоров. Через несколько минут мы, три командира с рациями и еще один опытный боец, который знал Гавроша лично еще с лета, выдвинулись в сторону перекрестка. Необходимость спасти командира и получить от него ценные указания были вложены в меня и других книгами и фильмами советской эпохи.

— Зря мы, конечно, все вместе поперлись за ним… — опомнился Ван Дамм, когда мы отбежали от ангаров на пятьдесят метров. — Такой подарок нацикам, если нас всех четверых сбросом накроет.

«Согласен», — подумал я про себя, но промолчал, чтобы не сбить дыхание.

Мы встретили тех, кто его тянул и молча, не говоря ни слова, забрали у них Гавроша, так же молча развернулись и побежали назад. Ван Дамм с приятелем несли его спереди, а мы вдвоем сзади, прикрывая от возможных прилетов. Мы не рискнули бежать по открытке шоссе, но дорога назад, по моим ощущениям, заняла еще меньше времени, чем дорога в ту сторону.

Я превратился в одно большое ухо в надежде получить от Гавроша какие-то указания и приказы, но он всю дорогу хранил молчание. С момента ранения Гавроша командиром взвода автоматически становился заместитель. Гонгу было не впервой принимать на себя полноту власти и ответственности. Пока мы несли Гавроша на ангары, Гонг уже послал группу, которая должна была нести его дальше.

— Кто у вас там с ранеными? Нормальный медик есть?

— Да, есть пару толковых и опытных, — ответил Ван Дамм Гонгу. — Уже занимаются.

— Нога… Там же артерия… Вены… Эх! — горячился Гонг, переживая не просто за командира, но и за своего близкого, с которым они давно воевали.

Как только Гаврошу оказали первую помощь, его подхватила следующая группа эвакуации и унесла. Ван Дамм тут же пришел в себя и стал опять руководить процессом перевода стрелок. Ангары были перевалочной базой, в которой, как на крупном железнодорожном узле, сходилось множество дорог, и, если бы здесь не было умелого стрелочника, который в нужный момент мог перенаправить потоки приходящих и уходящих грузов, движение было бы парализовано. Ван Дамм, как умел, сидел на трафике, и это, по всей видимости, для него не отличалось от того, как он сидел в тюрьме на «дороге».