«Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего. Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена. Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни».

(Псалом Давида 22)

В помещение, где мы расположились, вошел «учитель истории» в военной форме Натовского образца и начал говорить. Его голову венчало каре из вьющихся волос с легкой проседью. Для полноты образа «учителя» не хватало только очков. Его лицо было с крупными и мягкими чертами. Умные глаза быстро осмотрели нас, помещение и оценили обстановку. Я стал наблюдать за мимикой и движениями этого человека и, встретившись с ним взглядом, четко понял, что перед нами матерый военный с большим опытом и внутренней силой. Говорил он мало, но я не сомневался ни в одном его слове. Он не гонял порожняков и не толкал воздух попусту. Его слова имели вес. Они уверенно и весомо ложились как кирпичи в кладку — четко на свое место. При этом речь его звучала деликатно и напоминала густую воду, мягко обволакивая разум. Он использовал слова по их прямому назначению — донести информацию и поставить задачи. Я оглянулся по сторонам и увидел, что это имело гипнотическое воздействие на каждого из нас.

Нас там было двенадцать человек из тридцати прибывших. Робинс, Зибель и Сашка Особик, с которым мы подружились на предыдущей позиции «Веселая долина», когда нас вместе поставили на фишку. Я вспомнил пару смешных моментов и улыбнулся про себя, радуясь, что в мою жизнь пришел еще один толковый человек со схожими со мною взглядами.

Эти воспоминания пронеслись за несколько секунд в моей голове, и я осознал, что Гонг задает какой-то вопрос. В такие моменты, когда я отлетал внутрь себя, я видел, как человек открывал рот и что-то произносил, но смысл того, что он говорил, доходил до меня не сразу.

— Кто служил? — видимо, еще раз спросил Гонг.

— Я служил, — автоматически ответил я.

— Где?

— В погранвойсках.

— Наш человек, — кивнул Гонг с улыбкой, — будешь старшим группы.

— Хорошо… — ответил я на автомате и подумал: «Да ну, нафиг! Кто меня за язык тянул?»

Бывает, человек, с которым ты не согласен, что-то говорит тебе со стороны, и твое несогласие вырывается наружу. А когда разговариваешь с человеком, которого уважаешь, то как-то по-другому реагируешь: кивками или междометиями. Общение с Гонгом не подходило ни под первый, ни под второй вариант. Я смотрел на него и понимал, что нужно просто соглашаться с тем, что он приказывал. Потому что он на опыте и знает то, что мне и не снилось. В своем деле он был полосатиком.

— Формируй группу. Двенадцать человек: должен быть замкомандира, пулеметчик, помощник, РПГ… Список составь с позывными и номерами жетонов и оружия, — подсказал Гонг.

— Я до тюрьмы руководителем проектов работал, в отношении составления списков проблем не будет. Во всех организациях все одинаково, — успокоил я Гонга.

— Ну, тогда хорошо, — кивнул мне Гонг.

Половину бойцов я знал очень хорошо, а со второй мы познакомились недавно. В душу я им сильно не лез, просто узнал про их опыт и про то, что они умеют. Ребята в группе подобрались серьезные и взрослые, с четким пониманием и без лишних телодвижений. Был один боец под вопросом, но он достаточно быстро перевелся в другую группу, и я был рад этому. Вместо него я взял другого бойца, за которого поручился один из тех, кто уже был с нами.

Мы получили и проверили все необходимое: БК, которое я равномерно распределил между всеми, телефон-планшет с внесенными туда точками и обезболы, которые должны были храниться у меня. Мне выдали рацию для связи с группами. От ее качества напрямую зависела жизнь бойцов. Связь в «Вагнере» была отличной. Мы не пользовались той, что была в обычных войсках, потому что она была медленнее. В процессе я вспоминал свои навыки руководителя проектов и въезжал в тему управления группой. К счастью, суета и подготовка сильно отвлекали от внутренних переживаний, на них не оставалось времени.

В основном я взаимодействовал с Гонгом, а с командиром взвода Гаврошем удалось пообщаться только мельком. Гаврош выглядел и вел себя как типичный боец ЧВК, основной деятельностью и профессией которого была война и все, что с ней связано. Что он, что еще один командир нашего взвода Волын, были прекрасно экипированы и подтянуты. Гаврош говорил мало, смотрел серьезно, и было видно, что он матерый спэшл. Вечером я подошел к командирам и показал список четырех троек с назначенными мной командирами.

— Нет, — сказал Гонг, — пусть сначала штурмовиками побегают.

— Почему?! — удивился я.

— Командир рождается в бою, — отрезал Гаврош.

— Это закон ЧВК «Вагнер», — мягко добавил Гонг. — Если ты в бою родился как командир, то ты попрешь дальше, а не родился — бегай штурмовиком.

— Тот, кто ссыт брать на себя ответственность и принимать решения за других, командиром быть не может, — добавил Волын.

— Мало стать командиром, им нужно оставаться на протяжении всего времени, — похлопал меня по плечу Гонг. — У нас заслуженных пенсионеров не бывает. И за тобой мы наблюдать будем.

С наступлением сумерек наша группа загрузилась на броню. Мы со своими баулами и боекомплектом разместились внутри техники. В бауле были личные вещи, мыльно-рыльные и запас зимних шмоток. Судя по погоде, они могли нам понадобиться уже вчера. Я садился последним и все не мог понять, как примоститься на скользкой броне.

— Вань, прыгай, вот место последнее, — подал мне руку Робинс.

— За что тут держаться-то? За воздух? — спросил я Робинса. — Ты как тут сам держишься?

— Вот нашел крючочки какие-то, — улыбнулся он, — пальцами зацепился.

— Ладно, попробуем не упасть, — сказал я и подумал: «Главное не потерять рацию, телефон и обезболы!»

— Я держу тебя, Вань, — услышал я сзади голос Зибеля и почувствовал, как он схватил меня за броник.

Можно было полностью расслабиться, потому что его рука держала крепче, чем альпинистская страховка. Создавалось ощущение, что меня наглухо прикрутили к поверхности болтами.

С нами на броне вальяжно расположился Волын, всем своим видом показывая, что он в детстве ездил на БМП, а не в коляске.

— Воевать может абсолютно любой человек, — утвердительно произнес Волын, глядя на нас. — То, что вы прошли в процессе подготовки, может выдержать любой человек без ограничений по физике. Надо просто понимать свою мотивацию. У кого-то это чуть легче получится, у кого-то чуть сложнее, но воевать может каждый, — продолжил он, вглядываясь в наши лица. — Если каждого запихнуть в эти условия, хоть и говорят, что не место красит человека, а человек место, то условия сделают свое дело и мобилизуют личность. У нас очень умный организм, и он понимает, как себя вести в условиях реальной опасности. Самое главное — как он относится к этому: берет ли опыт предков и применяет его или плывет как говно в проруби по течению… Мы все умрем в конечном итоге, но давайте сделаем это достойно!

Он посмотрел поверх наших голов в серость размытого мглой пейзажа и поэтично добавил, обращаясь к нам:

— Да, мы попали в это время в это место и, отчасти, мы — герои этого времени, но не будем забывать, что ни один воин не обходится без еды, без одежды, без БК. И это тоже фронт. Точить снаряды двадцать четыре часа в сутки — это тоже нелегко. Даже носки, связанные с любовью, дорогого стоят, — он постучал по броне и весело крикнул: — Поехали!

Машина дернулась и повезла нас к передовой. Стараясь максимально удержаться сверху и лавируя всем телом в такт ухабам и взлетам БМП, я отвлекся на свои мысли: «Волын прав. Потому что он знает…» Я снова погрузился в это состояние «жадности до информации», потому что боялся упустить что-то очень важное, что в сложный момент сможет спасти мне жизнь. В моей голове молоточки постоянно выстукивали: «Впиться и выжать из жертвы все, что необходимо для своего выживания». Едва я успел подумать об этом, машину в очередной раз качнуло так, что я подпрыгнул, но железная рука Зибеля приземлила меня на место.

Путь был нелегкий. Постоянно трясло. Всю дорогу я думал по поводу рации, обезболов, телефона и своей должности: «Как мне с этим всем обходиться? Какие команды давать? Как наставлять ребят и что говорить им?»

По приезде в Зайцево нас встретили и разместили на ночлег вездесущие Гаврош и Гонг. Тут уже чувствовалась военная обстановка: кругом темно, из света только фонарики и только красные. Ночью курить нельзя. Все перемещения быстрые, с сохранением полного молчания. Обстановка нагнетала тревогу и мотивировала нас сама по себе.

Спешились. Быстро заняли места расположения в доме и подвале, которые нам указал Гонг. Подвал был тесный, метра три на три, поэтому места мне и Робинсу не досталось. Гаврош увидел это и определил нас к себе в дом.

Утром мы еще раз все проверили и перепроверили. Готовиться к выезду, как и на этап, можно без конца: чистить оружие, проверять БК и вещи. Нужно быть мобильным. Должна быть гармония: начиная от всяких застежечек, чтобы ничего не мешало, чтобы твое обмундирование было как вторая кожа.

Рядом с нами сидел раненый боец, которого только что привезли с передка, он то ли причитал, то ли бредил…

— Вот, нас там это… Кубат — двести, Кубат — двести…

Я вспомнил Кубата, мы познакомились, когда ехали сюда в автобусе. Здорового, улыбчивого, разговорчивого крепыша, в котором была сила. Я тормознулся возле трехсотого бойца, но не стал вступать с ним в диалог, посчитав, что успокаивать его, уже побывавшего там, будет глупо. Я встал рядом, закурил и стал слушать, что он рассказывал.

— Мы там зажали двух хохлов в ангаре напротив. Они так там законсервировались, и никак их не сковырнуть было… Кубат решил к ним подобраться, выбежал в ворота, и они его сняли…

— А тело где? — спросил Гаврош.

— Там осталось… Хохлы эти не давали, — виновато посмотрел он на Гавроша. — А потом танчик по нам отработал. Три человека триста, один двести…

— Ясно. Как хохлов выбьют, достанут его обязательно, — спокойно сказал Гаврош, видимо давно привыкший к тому, что на войне умирают.

Меня зацепил рассказ трехсотого, и стало по-особенному грустно, как не раз бывало со мной, когда я запоминал какой-то момент, который мог другим показаться простым и обыденным, а для меня имел особенное значение.

Нужно было двигаться дальше. Гонг завел нас на склад БК, доснарядил и дал последние указания. Я не переставал удивляться его братской любви, с которой он относился ко всем бойцам. Для каждого он находил пару особенных слов, которые успокаивали и воодушевляли, давали надежду, веру и правильное направление. Он дал нам время перекусить, а потом первое задание — добраться до переправы и помочь обеспечить бесперебойную поставку необходимого с одного берега реки на другой.

Пройдя огородами, добрались до мифической реки Бахмутки, оказавшейся ручьем шириной метра три-четыре, и встретили там группу, которая обеспечивала переправу. На том берегу другая группа принимала «товары» и отправляла их дальше. Все делалось вручную, без какой-либо технической поддержки. Старших в этих группах острые на язык зеки окрестили Чипом и Дейлом. Это была слаженная команда, которая стала артерией подразделения, перекачивая на передок три основных компонента, необходимых, чтобы бойцы могли выполнять свою работу: БК, воду и еду.

Я переговорил с Чипом, и мы только собрались с ним развернуть всероссийскую стройку БАМ и наладить ремонтные работы по улучшению переправы, как нам поступила следующая команда:

— Группа Сапалера срочно выдвигается дальше, в связи с острой нехваткой людей.

— Принято, — грустно ответил Чип и пожал плечами, глядя на меня.

Сердечно простившись, мы схватили то, что принесли, и по колено в воде перенесли на западную сторону речки во владения Дейла. День был солнечный, и мы сильно не пострадали. Да и пока шли быстрым шагом до «Шкеры», обсохли. «Шкера» представляла из себя остов трехэтажного здания, под которым был огромный подвал.

— Бомбоубежище? Как думаешь? — спросил я Робинса, когда мы спустились вниз.

— Овощехранилище, скорее, судя по полям вокруг. В СССР строили на совесть, — ответил он.

— Ноев ковчег какой-то, — стал я выискивать глазами Дейла.

Группа по перемещению грузов под его руководством состояла из людей уже бывалых и принимала решения сообща. Задач им ставили каждый день много, а реального человеческого ресурса сильно не хватало. Пока я отвлекся на прояснение обстановки и координацию планов с Дейлом, часть моей группы совершенно добровольно выдвинулась на передок, помогла мужикам и разведала обстановку. С одной стороны я обрадовался, что они засветло разведали тропы, местность и расположение объектов, но с другой меня напрягло, что со мной ничего не было согласовано. И если бы их там разобрало, то виноватым бы остался я, Иван Сапалер, а не тот, кто их туда позвал. Пока мы от реки перетаскивали остатки снаряжения и БК, при помощи какой-то нелепой конструкции типа «тележка», вернулись мои пацаны и принесли трехсотых.

— Вы где были? — спросил я Зибеля, стараясь сильно не показывать своего недовольства.

— Слушай, Иван… — возбужденно начал он рассказывать с горящими глазами. — Там, короче, дальше уже прямо войной пахнет. Жмур украинский лежит. Да и вообще… Опасно.

— Вы прямо на самый передок ходили?

— Да не. Там дальше еще одна позиция, «Трубы». Туда все оттащили и назад.

Я видел, что Зибелю очень понравилось то, что он был полезен и побывал там, где уже все по-настоящему. Радуясь вместе с ним, я тут же забыл, что был недоволен.

Пока мы с ним разговаривали, от Гонга поступил свежий приказ: «Группе Сапалера выдвинуться дальше за «Трубы» и занять окопы за одиночным зданием слева от Артемовского шоссе». Я чувствовал себя как в детской игре, в которой нужно бросать кубик и делать следующий ход.

— Слушай, Сапалер… — подошел ко мне Дейл. — Давай ты часть группы оставишь тут, чтобы они помогли, а после они к тебе придут? Вам все равно там на запасных позициях сидеть.

— Ты, может, не понял приказ Гонга? — решил я четко обозначить свою позицию. — Ты даешь мне проводника, я беру всю! — я сделал ударение на этом слове. — Всю свою группу и выдвигаюсь согласно приказу на точку.

— Да, я сейчас порешаю…

— Мне все равно, что ты будешь решать. Нас пришло сюда двенадцать и уйдет столько же, — чуть жестче добавил я.

Я понимал, что у него не хватает народу и он вынужден цепляться за каждую жилу. Но приказ есть приказ. Мы еще немного порамсили с ним и остались бы каждый при своем мнении, если бы я не предложил подключить к нашей дискуссии Гонга.

— Давай так, ты даешь нам проводника, а мы цепляем часть того, что принесли, и тащим это на «Трубы», — предложил я ему компромиссный вариант.

Он хотел и дальше качать что-то, но его группа вмешалась и донесла до него идею, что я прав, и, если он будет продолжать, у него будут проблемы уже не со мной. На этом мы и расстались. Нам дали проводника. Мы взяли все, что смогли унести, и выдвинулись дальше.

Проводник сначала довел нас до «Труб», где мы оставили часть поклажи, потом до перекрестка. Группа перепрыгнула шоссе и посадкой, по западной стороне, выдвинулась в сторону Бахмута.

— Мужики, внимательно смотрим под ноги, — серьезно предупредил нас проводник, — растяжки, мины-лепестки, обычные мины могут быть… В общем, расстояние семь метров друг от друга, в кучи не сбиваться.

Мы молча выслушали и пошли за ним. Чем ближе мы продвигались к точке, тем суровее становились лица моих бойцов. Психика еще не в полной мере принимала то, что это не полигон, где были искусственно созданные ситуации, в которых слова инструктора «ты двести, а ты триста» звучали, как взрослая игра в войнушку. Часть сознания сопротивлялась и хотела проснуться и осознать, что это не просто сон, но шум стрелкотни и разрывы говорили об обратном.

Вдоль дороги валялось много бесхозных баулов, БК и пайков.

— Что это? — с удивлением спросил я нашего провожатого, когда мы остановились отдохнуть на пару минут.

— Да что? Не вывозят просто многие. Берут, думая, что они Гераклы какие-то, а тут начинают скидывать от усталости.

— Может, подберем? — без всякой надежды спросил я.

— Подберем, конечно, но не сейчас, — ответил он и заторопился дальше.

Добравшись до разрушенного здания и коротко переговорив с ребятами из пятерки, которые выглядели изнуренными, мы осознали, что половину наших тяжелых баулов нужно оставить тут. Достаточно быстро включились простые правила выживания на передке, где все зависело не от наличия зимней одежды, а от скорости и маневренности. Выгрузив все лишнее, мы сложили наши баулы в одно место и выдвинулись дальше, договорившись завтра прислать за ними несколько человек.

Сделав очередной марш-бросок, мы наконец-то запрыгнули в окопы, успели увидеть лица тех, кто встречал нас, и оказались в кромешной тьме. В одну секунду кто-то огромный и невидимый нажал на выключатель, и в мире погас весь свет.

— Ну вот мы и на точке, — услышал я голос проводника.

— Вы тут располагайтесь, а мы погнали. Нас уже ждут, — услышал я в темноте незнакомый голос старшего группы, которую мы меняли. — Давайте, удачи, мужики.

— А что тут? Как тут? — успел я задать важные вопросы, но они остались без ответа.

— Кошка бросила котят, пусть ебутся, как хотят, — прокомментировал Сашка Особик нашу ситуацию.

Как таковой позиции не было. Были плохо вырытые ямки, углубления в земле и одно место, отдаленно напоминающее блиндаж. Пришлось располагаться в кромешной тьме на ощупь. Углубления в земле и канавы шли с востока на запад. Впереди располагался Бахмут, справа за шоссе находились ангары, сзади ангар с бойцами пятерки, а с запада, скорее всего, были только украинцы.

Началась наша первая ночь. Я равномерно распределил группу по выемкам в земле, выставил фишки и распределил сектора обстрела. Блиндаж, по сути, был таким же окопчиком, только накрытым сверху нетолстыми бревнами. Время от времени я залезал в него, чтобы соблюсти светомаскировку, когда мне нужно было посмотреть точку на карте.

— Может, по-быстрому сгоняем за шмотками нашими теплыми? — предложил Робинс.

— У меня нет волны пятерки, чтобы по рации предупредить их. А так поползем, есть шанс, что они нас прибаранят.

— Ладно, до утра крепанемся, — согласился он.

Со стороны хохлов с наступлением ночи стало лететь много подарков. Все свои утерянные позиции они знали прекрасно, и я быстро понял, что все здесь пристреляно. Нам повезло, что им было не до нас, и по нам велся не сильно интенсивный огонь. Адреналин бурлил в крови, и никто не смог по-настоящему уснуть и отдохнуть как следует. В этой темноте можно было надеяться только на слух, и когда я вслушивался в шум прилетов и боя, который всю ночь шел чуть дальше ангаров, мне мерещились ДРГ и наступление тяжелой техники. Ее звуки раздавались всю ночь, и даже если она ездила в нескольких километрах от нас в центре города, мы слышали ее, как будто она была в ста метрах.

С восходом солнца мы стали окапываться, и Особик, у которого была удивительная чуйка, нашел присыпанный разрывом схрон с пайками и ящиком хорошей свиной тушенки «Made in Ukraine». Мы разделили ее поровну между всеми и продолжили окапываться.

Буквально за сутки мы освоились на месте и узнали, что аккумуляторы к рации нужно менять на «Трубах», где стоял генератор, заряжавший их. Пайки и воду нужно брать там же. Пока ходили забирать наши баулы с теплыми вещами у пятерки, зацепили несколько цинков брошенного БК. Жизнь стала налаживаться, а наши ямки, благодаря полученным знаниям по возведению траншей и блиндажей, превратились в полноценный укреп.

Рация для командира и группы — это окно в большой мир, это связь с другими подразделениями и радио, по которому я постоянно узнавал новости из чужих переговоров. Она всегда была со мной, и, чтобы я не делал, одно ухо постоянно слушало то, что происходит в подразделении. Я слушал переговоры бойцов с неизвестными мне позывными, постепенно вникал и запоминал их.

— Ну что там? — спрашивал меня Зибель. — Как обстановка?

— Возле ангаров идут бои. Это тут, недалеко.

— Так, глядишь, и на нас накат пойдет? Как думаешь, Вань?

— Пойдет — отобьемся, — уверенно сказал я. — Пошли Робинса навестим.

Мы запрыгнули в окоп к Робинсу и не успели ничего сказать, как он с улыбкой посмотрел на нас и спросил:

— Чай с шоколадкой будете?

— Как у тебя так получается, что ты их не ешь? — в сотый раз удивился я. — Сладкое же в первую очередь улетает, не успеешь паек открыть, а шоколада уже нет.

Мы попили чаю, который подварил Робинс, съели его шоколад и разошлись по местам. «Они, конечно, видят, что у меня голова кипит, что я напряжен, и поддерживают, как могут», — думал я про отношение ко мне мужиков после назначения меня командиром. Я спустился в блиндаж, собранный из говна и палок, и присел у стенки, чтобы выйти на связь с командиром и доложить обстановку. «Нужно его укрепить», — подумал я, облокотившись о стенку. Не успел я присесть, как начался артиллерийский обстрел. Выхода я не слышал из-за разрывов вокруг. Что-то очень большое сильно ударило со стороны спины в землю и отбросило меня и еще одного бойца к противоположной стороне блиндажа. «Прилет! Сейчас взорвется…» — успел подумать я и замер.