Сперва нас повозили по разным местам, где мы проходили обучение и первичную адаптацию, и только после этого отправили в Клиновое для последней подготовки и распределения по группам. В течение суток я осмотрелся и познакомился с Измиром, который был тут старшим от разведвзвода. Он был опытным воякой из вэшников, имевшим за плечами несколько командировок.

— Разбираешься? — поинтересовался он у меня, заметив, как я осматриваю пулемет МГ-42.

— Да, — просто ответил я.

— Откуда?

— В двух командировках был. В общем, успел уже послужить Родине и тут хочу быть полезным, — четко обозначил я свою позицию. — Пулемет дашь? Ребят хочу поучить работать.

— Давай будешь инструктором по пулемету? — предложил Измир.

— Давай. Мне какая разница? Все равно с пулеметом буду таскаться.

— Покажи! Разбери — собери пулемет, — решил он проверить мою компетенцию.

МГ-42 был стандартный, 1976 года выпуска. Я разобрал, почистил, смазал и собрал его, приведя пулемет в рабочее состояние.

— Отличная работа, — пожал мне руку Измир, — его возьмешь?

— Не, я лучше «покемона».

Разобрав и собрав ПКМ, я взял с собой восемьсот патронов к нему. Сотку зарядил в магазин, чередуя бронебойные и простые патроны. Я был единственным из тридцати восьми бойцов нашей группы, кто имел боевой опыт. За месяц, что нас обучали по разным местам и базам, выкристаллизовалась группа, где я был старшим, некоторые попали потом вместе со мной в РВ.

Я улетел в свои воспоминания, и в памяти у меня всплыла картина, как в одном из лагерей подготовки мне предложили стать комодом, но я отказался, предложив это Валере. Валера с удовольствием взял на себя эту обязанность, но не потянул, перегибая палку с властью, из-за которой его обличили. Отселившись в отдельный домик, он нарушил одну из заповедей ЧВК «Вагнер», и с ним дальше уже разбиралась служба безопасности.

— Хорошо. Отбирай пулеметчиков и учи их, — предложил Измир.

— Договорились, — кивнул я головой и вернулся к осмотру имеющегося арсенала.

За неделю мне удалось обучить четырех человек из своих товарищей основам работы на пулемете и подтянуть остальных в его использовании. В конце этой недели нам приказали разбиться на группы по двенадцать человек и выдвинуться на пещеры. На пещерах, где мы помогали пулеметным огнем наступлению наших штурмовых групп в Иванграде, мне поступил приказ сверху:

— Татарин, собирай свою группу, — дал распоряжение Измир. — Возьми, кого хочешь, и будьте готовы выдвигаться.

— Хорошо. Я тогда своих возьму.

Я назвал позывные, и через четыре часа мы вместе с ребятами приехали в Клиновое. Ребята были рады, что выдернул их в свою группу, и мы опять были вместе. В Клиновом мы еще раз основательно проверили амуницию и боекомплект, и я доложил, что группа готова к заходу в Опытное. Переместившись на БМП в Зайцево и получив инструкции от Гавроша и Гонга, выдвинулись под руководством проводника в сторону наших позиций в промке, которые недавно взяли наши группы.

Проводник был высоким, худым и рыжебородым. Вечно улыбающимся и позитивным. Оттопыренные уши довершали его харизматичную внешность.

— Привет, — протянул он руку.

— Привет, — пожал я ее.

— Откуда приехали?

— Нижний Новгород.

— Ну и хорошо. Значит, повоюем. Бойцы опытные есть?

— Нет. Но обученные есть.

— Ок. Час вам на сборы, и будем выдвигаться, — подвел он итог нашей беседе.

Мы переместились вместе с остальными группами на «Шкеру» и, пробыв там почти сутки, выдвинулись дальше.

Продвигаясь вперед от перекрестка в сторону ангаров, мы увидели труп солдата ВСУ без обуви и штанов и вражеский бензовоз, колеса которого еще дымились. Труп был рослый и грузный. Смерть наложила на его лицо отпечаток удивления и отрешенности. Он лежал на спине, уставившись в низкое пасмурное небо, и тянул вверх свои скрюченные, согнутые в локтях руки. Глазные впадины были залиты водой и напоминали два маленьких озера, в глубине которых были видны потухшие глаза. Проводник оглянулся и, чтобы подбодрить нас, бодро заявил:

— Отвоевался родимый. Давайте, мужики, чтобы каждый по такому бугаю завалил.

Тем, кто еще ни разу не был в бою, не слышал свиста пуль, жужжания осколков и не переживал взрывы рядом, нужна была психологическая поддержка. Во всех исторических фильмах, когда два войска сходились друг с другом, из общей массы бойцов выбегали красноречивые бойцы, которые жестами и словами унижали противника. Я вспомнил фильм «Храброе сердце», где шотландцы показывали голые задницы войскам англичан и обзывали их. Английские лучники обычно показывали врагам средний палец, демонстрируя тем самым, что палец на месте и они будут стрелять метко. Так, по одной из версий, родился знак «Fuck». Лучникам, попавшим в плен, этот палец обычно отрезали, чтобы они после плена не могли выполнять свое ремесло, которому учились с детства. На территории Руси и Татарского ханства перед началом сражений удалые наездники или багатуры сходились в одиночных поединках, чтобы поднять настроение своему войску в случае победы. А в случае поражения своего бойца войско преисполнялось желания отомстить и наказать противника. Проводник, сам не зная того, повторил один из самых древних ритуалов, который использовали все воины мира с самых древних времен. Ненависть к врагу, так необходимая в бою, должна подпитываться унижением противника, пока он оказывает сопротивление. Побеждает тот, кто психологически чувствует злость перед боем, кто внутренне ненавидит противника и желает ему смерти. Недаром гимн войны «Вставай, страна огромная» и стих поэта Симонова «Убей его!» стали той движущей психологической силой, которая толкала солдат на подвиг и помогала побеждать там, где победить было невозможно. «…Если ты фашисту с ружьем не желаешь навек отдать дом, где жил ты, жену и мать, все, что родиной мы зовем, — знай! никто ее не спасет, если ты ее не спасешь; знай! никто его не убьет, если ты его не убьешь…» — вспомнились мне строки из стихотворения, которые я учил в школе. Наш противник знал это и десятилетиями внушал на уровне государственной политики ненависть ко всему советскому, а значит — русскому, несмотря на этническую принадлежность большинства населения Украины к русским.

Я оглянулся и увидел, как мои ребята с интересом и одновременно ужасом рассматривали мертвого бойца ВСУ, проходя мимо него. Этот мертвый стал символической границей, которую пересекал каждый из нас: между миром и войной, между безопасностью и постоянной угрозой быть покалеченным или убитым. «Чем быстрее это поймут мужики, тем больше у них будет шансов на выживание, свободу и возвращение домой, к чему мы все так стремились», — подумал я и пошел дальше.

Мы были в таком же положении, в котором оказался один из участников схватки, устроенной, по легенде, величайшим полководцем Ганнибалом, когда его разношерстные войска, потеряв большую часть личного состава, перевалили через Пиренеи и вторглись на территорию Рима. Отступать было некуда, впереди маячили защищенные города и легионы величайшей на тот момент армии мира, а ему срочно нужно было это объяснить своим войскам, состоявшим из наемников, которые говорили на разных языках. Ганнибал взял двух пленных, поставил их друг против друга и пообещал им, что тот, кто победит и убьет противника, получит награду, оружие и свободу. Его послание было красноречиво и понятно людям, профессией которых была война. «Ты жив, только пока сражаешься. Отступая или проигрывая, ты умираешь». Победивший пленник получил все, что ему обещали, проигравший остался лежать в луже своей крови на поле боя. Это, конечно, была красивая легенда или вымысел, но она была прекрасна в своей кровавой простоте.

До ангаров, которыми на тот момент руководили Ван Дамм, Аль Капоне и Флир, мы добрались без потерь и происшествий. Расположившись там и смешавшись с бойцами других групп, мы совместно со всеми несли боевое дежурство на фишках, пока наши командиры решали, что делать дальше и в какую сторону продолжать штурмовать.

— Мужики, там, в дальнем ангаре, хохлы сидят. Возьмите пулемет и тепляк, — протянул мне прибор Аль Капоне, с которым я успел познакомиться. — Встанете на фишку и, если закопошатся, валите их, они там неясно откуда стреляют… Наш один вылез в ворота и лежит теперь там. Даже вытащить его не можем.

— Сделаем, — взбодрился я, почувствовав приятный азарт во всем теле.

— Сдаваться они уже не будут, а бежать им оттуда некуда. В общем, действуй по обстоятельствам.

Я кивнул, позвал своего товарища, и мы заняли позицию прямо напротив ангара. Четыре часа мы просидели там, наблюдая за укропами, которые так и не рискнули высунуться наружу. Тех, кто попытался это сделать, по сведениям перехвата, отсекли огнем минометов и АГС. Но первые эмоции я получил, и мое тело и психика сразу вспомнили ощущение опасности и мобилизации всех сил, знакомое мне по предыдущим командировкам. Мы сменились и вернулись в наш ангар пить чай и отдыхать.

Чаепитие прервал прилет танкового снаряда, который ударил в крышу ангара. Крыша, сделанная из железобетонных плит, проломилась, одна плита упала прямо на нас. Я успел распластаться и, задыхаясь от пыли, стал выползать из-под ее обломков. Мне невероятно повезло, что она, переломившись пополам, остановилась в полуметре над моей головой, одним краем упершись в бетонную стену. Едва подняв голову, я увидел вспышку от взрыва, почувствовал сильный толчок и кубарем отлетел к противоположной стороне.

Понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя и понять, что я жив.

— Блядь! Блядь! Блядь! — стонал боец рядом.

«Контузия», — автоматически подумал я и взял его за броник.

— Стой! — остановил я его и повел в направлении выхода, подальше от дыры в крыше.

— Винтовка моя там, — хотел он вернуться, но я не дал ему.

— После найдешь, — дернул я его назад и повел дальше.

Глаз и часть головы онемели и не ощущались физически. «Ушиб. Сильный ушиб, — сам себе поставил я диагноз. — Возможно контузия. Главное, чтобы не ослепли глаза». Я попробовал моргнуть и не понял, получилось ли у меня это. Ладно, надо выбираться отсюда, пока нас совсем тут не убило. У меня постепенно стал улучшаться слух, и я услышал стоны и крики со всех сторон. В поднявшейся пыли можно было разглядеть только тени тех, кто выжил после нескольких попаданий из танка и минометного обстрела. В этой пыли мы наткнулись на еще одного бойца, который без признаков жизни лежал на спине и смотрел вверх, как и тот боец ВСУ на перекрестке. Держа одной рукой первого бойца, я наклонился и бегло осмотрел тело.

— Что с ним? — появился из тумана войны Аль Капоне.

— Не знаю. Видимых повреждений и крови нет. Может, просто выключило.

— А с тобой что? — уставился он на меня.

— Не знаю. Голова как не своя.

— А с тобой, Бородка? — спросил он бойца, которого я вел.

— Триста. Аль Капоне, там винтовка моя, СВД, проследи, чтобы откопали.

— Не переживай, — успокоил он Бородку и взялся за броник лежащего бойца. — Потащили!

В той стороне, где мы сидели на фишке, началась какая-то хаотичная стрельба и быстро замолкла. Мы вытащили этого парня наружу и, сняв броник, увидели, что ему залетело в подмышку.

— Скорее всего подключичная артерия перебита. Вытек внутрь, — констатировал смерть Аль Капоне. — Ты как? — обратился он ко мне.

— Один глаз совсем ничего не видит, второй тоже скоро потухнет.

— Что тут у вас? — вышел к нам командир другой группы Флир с медиком.

— Три триста, один двести, — ответил Аль Капоне.

— Хорошо, что всего три прилета. Ангары эти складываются как домики. Подвал искать нужно, пока нас тут всех не передавило.

— Давай перемотаю, — стал заматывать мне глаза медик.

— Для чего ты ему оба глаза заматываешь? — вмешался Флир.

— Глаз — орган парный. Нужно заматывать оба.

— Не гони, Цахил. Как он в темноте слепой пойдет? — удивился Флир.

— Точно… Затупил.

— Бывает, — Флир повернулся к пацанам из группы эвакуации и скомандовал: — Давайте, берите трехсотых и идите на «Трубы», а оттуда нам БК принесете.

Я слушал их переговоры, как будто смотря на эту ситуацию со стороны, как зритель, и не совсем понимая, что речь идет обо мне и моих глазах.

— Что там за стрелкотня была? — спросил Аль Капоне подошедшего бойца.

— Да фишка этих хохлов проебала. Они под шумок выползли и почти пешком ушли в сторону Опытного. Наши подумали — свои, потому что они так спокойно шли…

— Повезло пидарам. Ну ничего, мы их еще найдем, — сплюнул Аль Капоне. — Давайте, пацаны, своим ходом. До «Труб» дойдете, а оттуда вас уже заберут. Цахил вон, с пацанами вам поможет.

Я чувствовал, как глаз заплывает под повязкой все больше. Боль в голове усиливалась. Мы выдвинулись к «Трубам», плетясь за группой эвакуации, которая несла нашего двухсотого. Пока мы дошли, как я и предполагал, потух и второй глаз.