Я сидела со свекровью и нашей собакой Реной, когда Влад пошел звонить Ане в соседнюю квартиру. Дверь в нее была приоткрыта, и я была рада, что у них есть хоть такая возможность быть на связи. Не разбирая слов, по интонации я слышала, как тепло Владик разговаривает с Аней, поддерживает ее. Пока не было интенсивного обстрела нашего района, Юра со своим двоюродным братом Димой пилили во дворе дрова для печки, которую они соорудили для обогрева и приготовления пищи.

— Так, когда это было, дай припомню? — задумчиво сказала свекровь Татьяна Григорьевна. — Шестого сентября мы последний раз были дома с Юрой. Да… — с ностальгией выдохнула она.

— Да, как раз шестого и было, — подтвердила я, чтобы поддержать разговор.

— Душа болит… Понимаю, что уже никогда не буду жить в этом доме, как раньше мы жили. Знаешь, о чем больше всего жалею? — посмотрела она на меня. — Фотографии не забрала, если, конечно, они уцелели. Да еще бы на кладбище сходить, где вся родня лежит.

Мы все по-своему переживали потерю прошлой жизни и привычного уклада. У Татьяны Григорьевны это выражалось в том, что она любила повспоминать события этого лета и свое хозяйство. Эти воспоминания и пересказ согревали ее и давали выход тоске по дому, в котором она жила много лет. Купили они его с мужем в 2002 году, перебравшись из Белокаменки назад в Артемовск, чтобы быть поближе к двоим своим сыновьям, жившим тут. И сама Татьяна Григорьевна, и ее муж родились в Артемовске. Решив вернуться назад, они стали искать домик со своим огородиком, а не квартиру. Дом нашли небольшой: три комнаты, кухня и пристройка, но со всеми удобствами. Ванная, туалет и вода были внутри дома. Когда его покупали, газа еще не было, но вскоре подвели и его, и все совсем наладилось.

— Самые счастливые времена для меня и семьи были в 2012–2013 годах, — с грустью в голосе продолжала свекровь. — Все были пристроены и жили своей хорошей жизнью. Вы работали, а дети учились.

— А потом началась война в Донецке и у нас в Луганске…

— Да. Старший уехал в Крым к родственникам на лето и остался там навсегда. До 2018 жить еще было можно. Нас не трогали. И в доме, в нашем местечке, было хорошо, — заулыбалась Татьяна Григорьевна. — Особенно зимой, когда на улице уже было холодно, а у нас в доме тепло. Цветочки на столе стоят, ноутбук. Мы общаемся и в игры по очереди с мужем играем. Два пенсионера сумасшедших, — засмеялась она.

Я ее слушала, давала ей выговориться, понимая, что она переживает потерю и в то же самое время надеется, что с ее домом все в порядке, и война обойдет его стороной. Мне в этом плане было проще — наша квартира находилась в доме напротив, и я в любой момент могла пойти туда и взять то, что было необходимо. Хотя на данный момент из нескольких сотен семей, живших в наших домах до февраля 2022 года, нас осталось не больше двух десятков.

— Кто же знал, что так все долго будет? Да, Рена? — обратилась Татьяна Григорьевна к овчарке, которая с умным видом поглядывала на нее, уютно развалившись у ее ног. — Мы же все думали: месяц, ну от силы два — и конец!

— А уже двенадцатое ноября. Считайте, с мая, как первые обстрелы начались, уже больше полугода. И конца и края не видно, — добавила я и сама стала вспоминать, как все это начиналось. — Первое время были самообстрелы. Кому расскажешь — так не поверят! Скажут — пропаганда сепарская! А тут, в Артемовске, все знали, что ВСУ сами по нам бьют, чтобы люди боялись и выезжали. Даже те, кто сначала топил за Украину, недоумевали, что такое возможно.

— Тогда же еще ни штурма, ни наступления не было, — подхватила свекровь.

— Мы тут сидели и смотрели: сегодня наш квартал обстреливают… Два дня проходит — знаем, что опять прилетит, потому что другой район обстреляли, на третий день — еще. И так по кругу. Потом это уже беспорядочно было. Мы слышали, откуда идет стрельба. Выход оттуда, — я махнула рукой в сторону Часова Яра, — а у нас прилет. И сваты видели на Самолете, что стреляют со стороны Часова Яра, а летит на наш район. С «Жопы великана», с этой горки стреляли. Станут на ней и по нам лупят.

— Ну да… А я еще весь май в огороде провела, хотя уже и мины летали, и ракеты эти с «Градов».

— Чаще они тогда ночью летали, но, бывало, и днем, — продолжила я разговор об обстрелах, как раньше разговаривала о ценах на продукты и политических новостях.

— Грады иногда были уже.

— Вроде как по вашему району в мае-июне тогда еще не прилетало, прилетало в основном за реку Бахмутку. По центру летело, — вспомнила я первые прилеты по институту иностранных языков, который был в двухстах метрах от нас.

— Да, у нас было более-менее спокойно, но тем не менее, — подчеркнула свекровь, которая занималась хозяйством и под обстрелами. — Даже в город еще выбиралась. На рынок еще в мае ходила. Май, июнь, — она стала загибать пальцы.

— В июле по рынку прилетело, и уже как-то страшновато было туда выдвигаться. Да там и разбито было почти все.

— Я там у рынка в банкомате пенсию снимала еще в мае-июне сама, — она замолчала, видимо подсчитывая что-то в уме. — Да, в июле уже просила таксиста: привозил из Константиновки или с Часова Яра. Вот, в июле и в августе он еще привез. В сентябре привез уже сюда. Я уже у вас была.

— Да, вы после того прилета к нам решили приехать… Потом уже то волонтеры, то Леша из Константиновки пенсию вам привозили.

— У вас тут свет еще был, а у нас первого августа уже свет полностью отключили на поселке, когда миной провода повредило. До этого еще чинили, а тут все! В РЭС звоним, а нам отвечают: «Как только военные разрешат — приедем и сделаем». Хотели местные мужички полезть, когти нашлись, — запретили им под угрозой автоматов. Стоял там командир и сказал: «Полезешь — плохо будет, прибью». Так это все и осталось. В последний раз позвонили в РЭС, уже хором стали просить: «В конце концов, сделайте свет!» Нам отказали, и пошла по городу гулять присказка, что «Мерцям світло не потрібно». Стало ясно, что звонить в коммунальные службы больше не имеет смысла, — город готовят к обороне и стараются выдавить мирных жителей за его пределы.

Из соседней комнаты я слышала приглушенный разговор сына по телефону и прислушивалась к дальним разрывам. Эта привычка выработалась как-то сама собой — постоянно слушать звуки прилетов. Психика постепенно адаптировалась к ежесекундной опасности и обострила слух. Я одновременно слышала, что говорит Татьяна Григорьевна, сын и глухие удары разрывов где-то в городе или на его окраинах.

— До десятого августа мы дома были. Да, Рена? — продолжала свой рассказ свекровь, обращаясь к собаке. — Плиточка у нас была сделана во дворе. Есть готовила. Слава Богу, вода была, хоть и без напора шла, самотеком. Может, у нас крайняя точка там была, поэтому. Но вода была постоянно, хоть и слабенько.

— Вы же до последнего нам помидоры тогда давали и закатками занимались там.

— Так все уродилось. И мыслей не было, что я из дома уеду. Не собиралась никуда уезжать. Готовились к зиме, как обычно, — оживилась свекровь. — Хотя, «как обычно» не скажешь, потому что стоишь с этими банками, закатываешь, над головой свистит, прилетает, взрывается за Бахмуткой. Как-то не совсем обычно. Но держались, да, Рена? — потрепала она собаку по холке. — Собирала овощи. Насобираю сумки, вызову такси. Дорого было, но что делать. Отправляла вам — есть всем надо как-то. Да и пропало бы все на огороде — куда его все девать? Хотя Юра уже ругал меня: «Куда ты идешь? Ты не знаешь, когда прилетит, а сидишь там с огородом своим».

Рена, как будто понимая, о чем рассказывает свекровь, занервничала и чуть слышно заскулила.

— Рена даже боялась выходить. Выйду с ней, огурцы собираю. Я иду — она за мной идет след в след, к ноге жмется. «Рена, уйди, не мешай!» — кричу ей. Потом плюнула — да пусть уже — ну боится животное, ну куда его девать?

— Нужно было еще тогда к нам перебираться… Да кто же знал? — развела я руками. — У нас тогда многие поуезжали сразу. Массово грузились по машинам и ехали.

— А потом, помнишь, волонтеры стали приезжать и предлагать выехать на автобусах?

— Да, они до последнего вывозили. Последняя вот недавно дворник наша уехала. Сначала не хотела. Говорила: «Не, я не хочу, я, наверное, не поеду». А тут заехала машина, стали опять предлагать эвакуацию. Мы ей говорим: «Хотите? Езжайте!»

— Ну да. Тут человек сам принимает решение. Тут ни за кого не решишь — ехать или не ехать.

— Она и уехала. Хорошая была женщина. Тогда многие уже не выдержали… Сватьев родственники выехали из Попасной в Украину. А родной отец Владика тоже из Соледара выехал.

— А я и не собиралась переезжать. Я же приготовила место себе и Рене в своем погребе, — уверенно сказала Татьяна Григорьевна. — Погреб-то у меня глубокий, и запасов там много было.

— Нет. Я бы там не смогла… Тут подвал надежнее, — оглядела я стены, которые могли защитить нас от прилетов. — А у нас тут женщины, бабушки во дворе были: «Все, я останусь дома до конца!» У них родственники с Украины волонтеров вызывали, чтобы приехали и чуть ли не силой забрали. Вот приезжали и говорили: «Сказали — вас забрать. Собирайтесь. Поступил заказ — уезжаем. Не волнует». Так вот они и уезжали.

— Тут уже как получилось, так получилось… Я в тот день, в одиннадцать, как раз что-то сделала уже и зашла в дом. Зашла в спальню — Юра позвонил. Я с ним буквально пять минут поговорила, — тяжело вздохнула свекровь. — Кладу трубу, и в этот момент прилет. Прилетает прямо под дом мне. Как потом сказали: «Ураган». Кассета прилетела. Это просто счастье, что я была в дальней спальне. Все окна повылетали, и все полетело. Посекло все, — Татьяна Григорьевна с нежностью посмотрела на овчарку. — Ренку обняла — она пыталась куда-то бежать с перепугу — сама ору. Кончился обстрел, и слышу крик во дворе. Выскакиваю, двери закрыла, чтобы собака не выскочила, — сосед погиб. Я с ним буквально минут десять назад разговаривала, он тоже на огороде был. Просто я успела уйти перед этим, а он остался во дворе.

— Ужас, ужас… — представила я себя на месте свекрови.

— И эта паника, эти крики. Все бегаем, не знаем куда. А соседка как раз ушла к дочке, там недалеко. Побежали за ней, за Людой, позвать ее. Она прибежала в истерике, с ней девочки ее. И я в это время понимаю, что если вдруг со мной что-нибудь… Даже если ранят, собака не подпустит ко мне никого, Юрке не дозвониться — связи нет… Я ему пытаюсь набрать, звоню — не могу дозвониться. С горем пополам, не знаю как, через час после этого связь восстановилась более-менее. Дозвонилась ему и говорю: «Давай машину ищи где-нибудь, как-нибудь — я не могу здесь оставаться». Я не то, чтобы испугалась, остаться одной стало страшно.

— Хорошо, что сразу приехали.

— До этого я сидела, помидоры еще закатывала. Мины над головой летают, а у меня на плите «Ракета» маринад кипит — помидорчики заливать надо. Как ты уйдешь? Летит с Клещеевки над нами и за Бахмуткой ложится. Летит и светит. Я всегда в душ пряталась, вроде он меня прикроет… Он у меня кирпичный, — улыбнулась тихо свекровь. — Теперь смешно, а тогда как-то было не очень.

— А у нас тут, помните, пол-улицы снесло. Тут же у нас институт иностранных языков недалеко был, в нем укропы сидели. По ним и прилетело.

— Да, я запомнила. В Юрин день рождения как раз.

— А мы туда до этого просились. Там бомбоубежище хорошее. Мы с соседями ходили, искали, где, если что, прятаться. Но нас туда не пустили. Ни в школу, ни туда, — вспомнила я, как нам отказали и, как оказалось, к счастью. — С утра по Ступкам прилетело, а по инязу днем, около часу дня. Я должна была еще к вам идти, Рену выгуливать и вам по огороду помогать.

— Вот видишь, Господь два раза тебя тогда спас.

— Как раз я в то время должна была там идти, когда снесло все.

— Толика жалко, — опять вспомнила свекровь своего соседа, — и дочку их жалко. Она, считай, через сорок дней после него погибла. Она там же жила, недалеко от родителей. Чуть ниже дамбы, в Кирпичном переулке. Пошла к себе домой с мамой, вещи забрать. А у нее там нацики жили до этого. Зашла и на растяжке подорвалась… Соседка за сорок дней и мужа, и дочь старшую потеряла.

— Так страшно, ужас… И все хуже и хуже. Хорошо, что и вам повезло, и мне… Да сколько уже таких случаев было.

— Да… Когда прилетело, уже собралась бегом-бегом, в чем стояла. Ренкин корм в мешок. Машина приехала, хорошо, хоть мальчик согласился. — быстро затараторила свекровь. — Не таксист, просто попросили — никто не хотел ехать. И к вам.

— Вот и хорошо. Всем вместе лучше. И переживаний меньше. А так: «Что там с вами? Где вы?» — и я, и Юра с Димой все время переживали. И Владик. Да, все переживали.

— Да, я еще и тогда надеялась, что закончится все. Ну, или не так все ужасно будет. Вещи-то теплые только в сентябре поехали забрали, — удивляясь сама себе, продолжила Татьяна Григорьевна. — Приехали домой с Юрой. Он пошел на огород. Летит со всех сторон — нет, он пошел…

— Там же у вас капельный полив на огороде.

— Ну да… Пошел заглушки снимать, чтобы вода сошла, чтобы не порвало. А я пошла отопление сливать в доме. И цветы свои поставила все в миски, поналивала воды. Думала, что они продержатся недели две, как минимум все будет нормально, все будет хорошо. Город наш — как капелька в ладошке, — он же внизу, его оборонять сложно.

— Кто это только придумал, чушь эту — «Фортеця Бахмут».

— Так и мы думали, что это будет война, как раньше была. О такой войне, как сегодня, никто не думал. Сразу проводили аналогии: вот во время Великой Отечественной бомбили город, но не до такой степени разбили все.

Мы услышали нарастающий свист и затем сильный взрыв, от которого задрожал весь дом. В квартире, где находился Владик, все полетело, посыпалось и задребезжало. Взрывная волна ударила в дверь с той стороны, и мы инстинктивно согнулись и закрыли головы руками. Рена заскулила и кругами заметалась по комнате. После первого почти сразу же последовал второй взрыв, но чуть-чуть дальше. «Владик!» — пронеслось у меня в голове. И я, не помня как, оказалась у двери квартиры, из которой он разговаривал с Аней.

— Что там? — услышала я сзади испуганный голос Татьяны Григорьевны. — Где Владик?

— Дверь! Дверь не открывается!

Взрывной волной дверь выгнуло в нашу сторону и переклинило в лутке. Я схватила ее пальцами обеих рук и стала с невероятной для себя силой дергать на себя. «Замок заклинило», — промелькнула мысль, но я продолжала дергать ее и дергать, не обращая на это внимание.

— Владик! Владик?! Ты живой, сынок? — кричала я, продолжая вырывать дверь.