День нашей отправки из Молькино был самым крутым из всех, что я успел тут застать. Перед нами были проводы команды, которая убывала в дальнюю командировку: то ли в Африку, то ли в Сирию, и на вечернем построении мы все им аплодировали в знак поддержки. В этой команде, судя по их виду и экипировке, были серьезные спецы, у которых за плечами был реальный боевой опыт. Подошла наша очередь, мы построились и ждали команды нашего старшего инструктора Чандера. Наконец он вышел перед строем и громко закричал:

— Идущие на смерть волки Чандера! Приветствую вас!

— Уууууу! — завыли мы на плацу на разные голоса, к радости всех присутствующих, подражая волкам.

— Класс! — с веселым огнем в голосе похвалил нас наш инструктор. — Желаю вам удачной охоты! — закончил он речь практически словами Акеллы из «Маугли».

Это был наш боевой клич. Чандер приучил нас к нему с первых дней пребывания в Молькино. Это была фишка группы, которую он тренировал. Обычно это происходило на утреннем построении, но сегодня был день нашей отправки, и этот угрожающий победный вой звучал здесь в последний раз. Это сильно сплачивало нашу небольшую стаю из тридцати человек, живших в одной палатке, и выделяло нас из всей остальной массы рекрутов ЧВК «Вагнер». Другие бойцы смотрели на нашу команду, как на отдельное, особое подразделение, и нам льстило это. Все вагнеровцы зааплодировали нам, и после этого нас можно было сразу отправлять на передок, настолько мы были заряжены духом войны и желанием идти вперед, не останавливаясь ни перед чем. Чандер иногда попадал под выговор, потому что это раздражало остальных инструкторов.

В нашей палатке подобрались настоящие спецы, служившие в основном в элитных подразделениях и войсках специального назначения. Было несколько сотрудников из силовых структур, были морпехи и такие же как я, служившие в десантно-штурмовых подразделениях ВДВ. Сам я служил срочку в 76-й десантно-штурмовой дивизии в подразделении разведки и чувствовал себя относительно подготовленным к войне. Все мы были заряжены патриотизмом и хотели помочь Родине, а заодно проверить свои яйца.

Я сдружился с альфовцем и несколькими другими призывниками из моей палатки. Они имели суровый боевой опыт и занимались своей деятельностью еще до СВО в различных горячих точках. Я получал от них много поддержки и ощущал, что ребята пришли подготовленные. Каждый со своей точкой зрения и пониманием, за что и почему мы начали СВО. Никто из них естественно не петлял при подготовке, и, даже если мы умирали физически, я не слышал от них ни одной жалобы на быт и условия. Большинство из нашей команды видели и худшие времена, нам было с чем сравнивать.

Несколько пятисотых появилось ближе к концу подготовки, когда дело дошло до реальных боеприпасов, но они были не из нашей палатки. День на пятнадцатый нашего нахождения в лагере мы проходили этап адаптации к артобстрелу. Запрыгнув в окоп и вжавшись в него, нам нужно было пережить реальный минометный обстрел, который устраивал Чандер. Он запускал в работу миномет сто двадцатого калибра и клал мины в ста метрах от нас. Я понимал, что мины ложатся достаточно далеко, но воображение и близость опасности, хоть и мнимой, сильно повышали уровень адреналина в крови. Это был последний день, когда еще можно было без серьезных последствий запятисотиться и уйти в хозобслугу, и часть людей не выдерживала напряжения страхом смерти.

— Ну как ты? — спросил Фарго, сморщившись рядом со мной в окопе.

— Нормально! — подмигнул я. — Адреналин, конечно, подкипает, но хочется, чтобы ближе ложились, чтобы понять — как это?

— Еще узнаешь. Подожди недельку.

Те, кто не выдерживал такой проверки и с возгласами «да ну его, нахер!» подходили к инструкторам, отправлялись на хоздвор. Некоторые уходили и по другим причинам. Когда дело доходило до настоящего боевого оружия, одни боялись подстрелить кого-то из сослуживцев, а другие пугались перспективы попасть под настоящие пули и тоже прерывали контракт. Но большинство прошло полный курс и сейчас стояло со мной на плацу в ожидании посадки в автобусы. Ночью 28 октября нас загрузили, и мы наконец-то отправились в сторону Луганска на встречу со своей судьбой и с войной.

Первой серьезной точкой, на которую мы попали, была «Малибу». Огромное ПВД, где бойцы долечивались и ждали дальнейшего распределения по подразделениям. Нас встретил начальник штаба седьмого штурмового отряда Берег и, называя позывные, распределил по подразделениям.

— Мегрел! — услышал я свой позывной. — Разведвзвод, седьмой ШО.

— Есть! — по-военному ответил я.

— Блекмилк!

— Я! — отозвался мой сосед по палатке.

— Туда же. РВ, седьмой ШО.

Нас раскидали по четырем взводам. Некоторые попали во второй и третий взвод, основная масса — в четвертый, а нас восьмерых, снайперов и имевших опыт службы в разведке, отправили к Гаврошу в РВ.

В Клиновое нас привезли уже ночью. Машина остановилась у большого здания, мы быстро выгрузились и спустились в подвал. В комнату вошел невысокого роста боец с бородой и оглядел нас.

— Привет, пацаны, — поприветствовал он нас неформально и не по уставу. — Я — начальник связи Измир. Пока будете здесь, а после командир решит, кого и куда направить.

— Нам сказали — в разведку вроде?

— Мы все и есть разведка, — мягко ответил второй боец, вошедший в комнату. — Я — Гаврош. Командир взвода. У нас здесь все по-простому. По-товарищески. Сейчас отдохнете, с нами побудете здесь, и постепенно мы вас направим на разные направления, где будут нужны такие специалисты, как вы. В общем, будем работать, а там каждый из вас сам покажет, на что способен.

— А противник далеко? — решил спросить я, чтобы вообще понять, как близко от передка мы находимся.

— Далеко, но снаряды долетают иногда, — улыбнулся он. — Располагайтесь пока, а завтра решим, что и как.

Неизвестность немного пугала, но нас было восемь человек, и мы держались своей обособленной группой. Эта молчаливая поддержка прошедших со мной учебку мужиков внушала уверенность, что мы справимся.

Как только построение закончилось, нас завели в соседнее помещение, где находилось основное расположение, набитое отдыхающими бойцами. У печки сидели несколько человек и, тихо общаясь, передавали по кругу железную кружку, из которой каждый отпивал пару глотков чего-то очень горячего. В их лексиконе явно слышалась блатная феня и своеобразные приколы.

— Видимо, зеки… — шепотом сказал я Фарго.

— Видимо. Нужно знакомиться. Воевать-то дальше вместе.

— Привет, мужики! — вынырнул из полумрака подвала высокий и худой боец с темной бородкой. — Вы откуда? С каких краев?

— Мы из Молькино. Добровольцы, — ответил я.

— А! Вэшники… Давай, располагайтесь. Как там на воле? Что слышно? Мы тут многие по много лет на воле не были, только интернет.

— Да нормально все, вроде. Все, кто за Родину переживает, воевать идут. Остальные за новостями следят.

— Ну и славно! Чифир будете?

— А можно? — удивился я.

— Так это же чай. Чай — это святое. Или вы кофе больше любите?

— Давай, что есть. От горячего не откажемся, — кивнул Фарго.

Несмотря на особенности в поведении и речи, встретили нас пацаны дружелюбно и по-свойски. Было по-прежнему тревожно, но пугали не наши сослуживцы, а непонимание в какой стороне противник и информация о том, что была замечена птичка, и, возможно, по нам будет прилет тяжелыми ракетами, которые пробивают несколько этажей бетонных перекрытий.

— А до украинцев далеко? — решил я прояснить у тех, кто уже был на передке.

— До хохлов-то? Да не особо. Сейчас Иванград дочищают, и будем в Опытное заходить. Тут километров пятнадцать, наверное, по прямой отсюда.

— А мы где?

— На «Хогвартсе», в Клиновом.

— Ясно, — ответил я, хотя мне ничего не было ясно, эти названия мне ни о чем не говорили.

Утром меня отобрали учиться работать на ПТУРе, и я, как и остальные двадцать моих коллег, целых две недели постигал эту науку, изучая саму установку и способы ведения огня из нее, в нашем подвале. Естественно, это все происходило теоретически и на пальцах. Боец из первого взвода обучал нас, рассказывая, как устроен ПТУР, какие его виды чаще всего встречаются здесь и как необходимо стрелять, чтобы поразить противника. Сам он был конторский и воевал уже не первый контракт. Объяснял он толково и достаточно простым для понимания языком. На всех направлениях был большой дефицит ПТУРщиков, потому что они становились приоритетной целью и стирались расчет за расчетом со скоростью полета ПТУРа.

— Готовьтесь к тому, что вы станете самой лакомой целью! — поучал нас наш учитель. — Стрелять придется практически с открытых позиций, поэтому выживаемость будет зависеть от скорости, с которой вы будете стрелять.

— А что нужно, чтобы скорость повысить?

— Боевой настрел. Реальный боевой опыт. Теоретически я вас этому не научу, но могу дать знания, которые помогут.

В течение полутора недель, что мы занимались, от нашей группы по разным причинам отсеялось семнадцать человек. У кого-то было плохо с моторикой, и он не мог навестись на цель, у кого-то были проблемы со зрением, а кто-то не мог выполнить банальные задания, которые нам давал наш инструктор. В конце концов, нас осталось трое: я, Букинист и Шуяк. Букинист был из кашников, а Шуяк из города Шуя. Негласно я был выбран командиром расчета, который был слажен и сработан. В конце обучения мы достигли автоматизма в действиях, могли быстро развернуть ПТУР, произвести мнимый выстрел и свернуться.

Остальных пацанов за время нашего обучения забрали на позицию Цымли для адаптации в полевых условиях окопов, откуда они перетекали на психушку и в пещеры, на позицию «Краснодар».

Как только мы закончили обучение и тепло попрощались с нашим инструктором, нам принесли установку «Фагот».

— Принимайте ветерана! — с иронией в голосе похлопал по установке Измир. — Тысяча девятьсот шестьдесят девятый год выпуска.

— Сексуальный год… Наебемся мы с ним, — кивнул Букинист.

— Давайте, час на сборы, и Гаврош вас ждет на позиции. Пришло время проявить себя!

Это прозвучало торжественно и многообещающе. Мы собрались за сорок минут и через час уже ехали на мотолыге на позицию, откуда нам нужно будет прикрывать наши группы, которые пойдут на штурм поселка Опытное. Я знал, что мы едем на пещеры, и в моем воображении разворачивалась подземная война. Я представлял, как мы воюем в шахтах с хохлами. Мне виделось, что в самих пещерах, состоящих из десятков километров тоннелей, глубоко под землей идет война, где половина занята нами, а половина украинцами. И что мы будем пускать ракеты именно там, поражая врагов под землей и выбивая их оттуда.

Пещеры оказались другими. Да, они пронизывали гору насквозь, здесь были тоннели и большие залы, способные вместить и танк, но войны тут не было. Из разговоров, которые я подслушал среди бойцов, я понял, что Иванград скоро возьмут и сейчас идут переговоры по его передаче второму взводу. Какие-то командиры групп с позывными Флир и Бородка должны будут вывести всех РВшников и передать Иванград под командование Артиста. Наши были на изжоге и готовились к марш-броску в Опытное. Я чувствовал себя чужим, оставшись без своих пацанов, и не очень понимал, как себя тут вести «правильно».

— ПТУРисты? — встретил нас Гаврош вопросом.

— Да, — за всех ответил я, сделав серьезное лицо, которое должно было соответствовать ответственному моменту.

— На Молькино стреляли?

— Нет. Только теория.

— Уебать хотите по цели? — с улыбкой спросил он.

— Очень! — обрадовались мы.

— Тогда вот вам провожатый. Он ПТУРист второго взвода — Шах. Проводит вас до своей точки и даст возможность попробовать себя, — Гаврош достал «книжку» с программой «Альпенквест» и пальцем показал точку. — Вот в этом розовом домике у них точка подвоза и ротации. Мы с миномета долбим сюда и никак не можем поджечь. Вот сюда и стреляйте.

— Как его найти-то? Визуально… — засомневался я, что смогу его опознать.

— Это школа художеств. Рядом аграрный лицей. Там на берегу всего два этих дома, а остальное — частник. Увидишь, — обнадежил меня Гаврош.

Шах вывел нас на самую макушку горы, и передо мной открылся вид на весь Бахмут. Я увидел большой красивый город, на фоне которого выделялось колесо обозрения. В основном город состоял из невысоких домов и частного сектора, расположенного вдоль реки Бахмутки и уходящего за дамбу, которая создавала озеро перед частником. За частным сектором торчало несколько пятиэтажек, представляя собой хорошую позицию, в которой могли быть украинские наблюдатели. «Задерживаться тут, на этой лысой горе, небезопасно! Где этот розовый домик?» — стал я выцеливать его глазами. Стояла поздняя осень, и город был черно-белым. Кое-где виднелся дым, черными столбами поднимавшийся к небу. Ближе всего располагалось Опытное… «Так вот же он, а я искал его в радиусе двух-трех километров!» — ясно увидел я яркое розовое пятно сразу на пригорке. Я прильнул к оптике ПТУРа. До дома было всего восемьсот метров.

— Выставляемся! — скомандовал я.

Мы быстро выставили ПТУР. Шуяк зарядил мне установку, и я произвел наш первый выстрел. У «Фагота» проволочная система наведения. Чтобы не терялся контакт с ракетой при выстреле, у него есть маршевый двигатель на тубусе самой ракеты, где расположен блок с оплеткой, по которой производится наведение. Когда вылетела ракета, я должен был успеть стабилизировать ее, потому что после выстрела прицел уходил в сторону, и мне нужно было навести его в ручном управлении на цель. «Давай… Давай!» Я быстро поймал розовое здание и попал точно в окно первого этажа. Взрыв произошел внутри здания, из всех соседних окон наружу выплеснулось пламя от взорвавшейся внутри ракеты.

— Есть! Попал! — радостно закричали мы.

Гаврош дал нам добро на два выстрела и мы, быстро перезарядившись, выстрелили еще раз. В этот раз произошел обрыв лески, и ракета, уйдя в сторону, взорвалась в нескольких десятках метров от дома.

— Промах! — с досадой вырвалось у меня.

— Пацаны, сматываемся! — крикнул нам Шах. Мы быстро свернулись и побежали в пещеры.

Несмотря на второй промах, меня переполняли адреналин и восторг. «Не зря учились! У меня вышло! Не подкачал!» — думал я, быстро улепетывая с открытки.

Мы подбежали к пещерам, внутри которых у входа стояли радостные Гаврош и Форсайт, глядя в экран пульта управления птичкой и оживленно что-то обсуждая.

— Молодцы, пацаны! — с ходу поздравили они нас. — Когда попали в дом, оттуда два хохла выбежали, горящие как факелы.

— Я никого не видел…

— Так они же не на вас, а с другой стороны выскочили. Вот, смотри! — стал показывать он запись.

На видео было видно, как моя ракета залетела в дом, и оттуда по очереди выскочили два украинских солдата. Они пробежали несколько метров, упали и стали догорать. Никто не пришел им на помощь, они подергались, пытаясь снять с себя горящую форму, потом затихли.

— Везет новичкам, — хлопнул меня по плечу Форсайт. — Ты на открытке шесть минут стрелял. Обычно хохлы такого не прощают. Могла легко прилететь ответка.

— Да?

— Конечно. Вашему расчету просто повезло. Но зато у нас теперь есть реальный расчет ПТУР. Будем работать.

Сапалер. 1.3. Психушка

«Ибо кратковременное легкое страдание наше производит в безмерном преизбытке вечную славу, когда мы смотрим не на видимое, но на невидимое: ибо видимое временно, а невидимое вечно».

(2-е Коринфянам, 4:17–18)

Через сутки мы вернулись на «Психушку» и опять собрались все вместе. Нам зачитали расписание фишек по зданию, и я понял, что спать смысла нет — через пятнадцать минут нужно будет заступать. Я не стал раздеваться и так и остался в полном обмундировании.

— Может, чайку подварим? — спросил я у Робинса и Зибеля.

— Давай, раз тебе все равно не спать.

Мы нашли небольшой закуток, защищенный тяжелой железной дверью, который располагался недалеко от лестницы, ведущей из подвала наружу, и стали настраивать необходимое для чаепития.

Подвал в психушке, как и любой подвал общественных зданий, сделанных во времена СССР и холодной войны с НАТО, был многофункциональным. Проектировало и строило его военное поколение, которое не понаслышке знало, как важны бомбоубежища и места, где могут спрятаться военные и гражданские. Поэтому все подвалы в общественных зданиях были построены как укрытия во время артналетов и бомбежек.

Едва мы успели налить в чифирбак воды и зажечь огонь, как раздался оглушительный взрыв, от которого подпрыгнуло все здание. Все матрасы и мешки с песком, которыми были плотно заложены лестницы, полетели вниз и завалили вход в наш подвал. Видимость мгновенно снизилась до нуля от поднявшейся в воздух пыли и разлетевшегося песка. Я слышал, как обрушилось несколько пролетов лестницы вместе со стенами больницы. Не прошло и нескольких секунд, как здание сотрясло еще два взрыва подряд: Ба-бах! Ба-бах! Меня, как жаром в парилке, обдало взрывной волной. Железная дверь со стуком распахнулась, чуть не вдавив меня в стену и загородив пространство, в котором подваривали чифир Зибель и Робинс. Взрывы оглушили меня и потушили все электричество, заполнив пространство еще большим количеством пыли. Пыль висела сплошной завесой, забиваясь в рот, нос и глаза. Дышать можно было только через балаклаву.

— Серега! Сашка! Все живы? — крикнул я в эту пыль.

— Живы… Все нормально, — донеслось из кромешной тьмы.

— Нормально чифирнули, — услышал я веселый голос Зибеля. — Что это было?

— Что-то большое! Явно не минометы, — предположил я, стоя на месте в полном оцепенении.

Первый прилет заблокировал нам выход, а два остальных, пробив крышу, три этажа со всеми перекрытиями, ударили в потолок подвала и пробили его в двух местах. После переклички выяснилось, что все двадцать пять человек, находившиеся в подвале, целы, благодаря нашим предкам, добротно забетонировавшим это здание.

— Нас основательно завалило, — объявил нам старший, — поэтому разбираться, как отсюда выйти, будем, когда осядет пыль. Надо понять, как нам выбираться отсюда, поэтому те, кто не при делах, могут расслабиться.

— Ясно, — кивнул Зибель, — можно пока спать завалиться. Пыль будет оседать долго.

— Чай жалко… Я уже и шоколадку приготовил, — одними глазами улыбнулся Робинс.

С утра мы стали устранять последствия прилетов. Первым делом пробили вход с обратной стороны подвала и разобрали завалы в здании. Когда вылезли, узнали, что наши два фишкаря, находившиеся снаружи, тоже живы, но сильно контужены. Как они выжили, оставалось для всех загадкой.

Нам дали задание собирать все, что найдем от ракет, для изучения осколков Следственным комитетом. По найденным хвостовикам от ракет стало понятно, что это были «HIMARS». Хвостовики были практически целыми с серийными номерами и названием.

— Важное у нас здание! — с гордостью за свою точку отметил старший. — Трех «химарей» не пожалели!

— Так что может еще прилететь. Не расслабляйтесь… — подтвердил приехавший из штаба боец, которого я раньше не встречал.

Что там было дальше, для нас осталось тайной. Через несколько дней поступила команда, и нас перекинули на позицию «Деревянный лес», под командование вэшника с позывным Фарга. На этой позиции не было никаких зданий, народ ютился в хлипких вырытых землянках, в которые нас и расселили. Фарга отвел нас с Особиком на самую дальнюю позицию и, остановившись, показал рукой в темноту.

— Там вход. Располагайтесь! — быстро сказал он и ушел.

— Ау! Кто в землянке? — крикнул я, как Винни-Пух, который пришел в гости к кролику. — Ауе! Кто вообще живой есть?

— Есть… — услышали мы из норы сонный голос.

— Мы заходим, — на всякий случай предупредили мы с Особиком во избежание недоразумений.

В блиндаже было два молодых пацана, по общению с которыми мы выяснили, что они оба кашники с общего режима. Мы переглянулись с Особиком и кивнули друг другу, одинаково понимая ситуацию: «Мы пришли, нас не встретили. Общий режим, что с них возьмешь? Нужно брать ситуацию в свои руки».

На рассвете нас собрал Фарга со своими помощниками и проинструктировал о происходящем:

— Мужики, недалеко от нас стоит артиллерия. Поэтому нам лучше не отсвечивать, чтобы нас с ней не перепутали. Фонарики, костры и лишние передвижения — нельзя! — он подумал, видимо не зная, что добавить, но все-таки добавил: — Поэтому просто стоим на фишках.

Если на «Психушке» у меня было четкое понимание, что есть старший, который постоянно ходит, наводит движение, то в лесу с первых дней нас окутал влажный туман дождей, слякоти и атмосфера всеобщего распиздяйства. Несмотря на общую неустроенность позиций, никто ничего не делал и не улучшал. Немного потерпев холод и воду в блиндаже, мы, через заместителя Фарги Сизого, который хоть что-то шевелил, уговорили Фаргу сходить посмотреть материалы в заброшенных окопах хохлов.

«Деревянный лес» был конкретным укрепом. Впервые я обозревал город под землей с тематическими комнатами. Пока мы бродили там, я видел, что одна комната у них была обустроена под БК, вторая — под прием пищи, а для отдыха был отведен целый барак с двухъярусными нарами. Все укрепления были забетонированы, утеплены и защищены от попадания влаги внутрь: сверху шел пятисантиметровый слой дерна и земли, под ним находилась плотная полиэтиленовая пленка, закрывающая слой песка, перемешанного с цементом. Я попробовал оторвать пленку от слоя цементированного песка и не смог. Сделано было на совесть. Что-что, а строить укропы умели. Я вспомнил девяностые и огромное количество украинских бригад, работавших по всей России, которых впоследствии заменили таджики и узбеки. Украинцы перекочевали на работу в Европу, освободив гостям из Средней Азии жизненное пространство и рабочие места. Даже их нынешний президент Зеленский постоянно терся и зарабатывал деньги в КВН-тусовке в Москве. С участия в КВН он и начал свою карьеру стендап-комика.

— Красавцы! Что тут скажешь? — прокомментировал качество блиндажей Особик.

— На совесть сделано. С заботой о людях! — подтвердил я.

— Насколько я слышал, первые партии зеков брали эти позиции со старой гвардией ЧВК.

— Вообще красавцы, такие крепости взломать. Тут же линия Маннергейма, не меньше! — постучал я по бетонной стенке блиндажа.

Мы прошли чуть дальше и увидели заваленный прямым попаданием блиндаж. Под воздействием мины перекрытия обрушились вниз, и вся мощь, и вес бетона, судя по запаху, похоронили всех, кто находился внутри. Мы переглянулись с Особиком, и он задумчиво произнес:

— У всего есть обратная сторона медали…

— Из земли, если что, хоть откопать можно, а тут — хера лысого. Если завалит, то наглухо, — кивнул я.

Мы наковыряли там некоторое количество строительных материалов и, придя на свои позиции, утеплили их и закрыли от попадания дождя. Жить стало комфортнее и веселее.

Мы сделали отвод и подвесили пакет для сбора воды, настелили дорожки, по которым стало удобно передвигаться, не собирая килограммы земли на берцы. Сашка надыбал два цинка от патронов и соорудил из них небольшую печку. Согнул два железных листа, приделал трубу и вывел ее на улицу. Печка не давала сильно много тепла, но у нас появилась возможность заварить чай и разогреть банку тушенки.

— Сразу видно, человек с особого режима! — уважительно похвалил я его.

— Дело не в режиме, а в том, что сейчас это наш дом. А когда у тебя есть дом, его нужно уважать, и он ответит тебе тем же.

— Я бы, если бы включил голову, тоже бы что-то придумал, но так как у тебя, точно бы не получилось.

— Да, у нас, считай, комфортабельные условия! Раньше, помню: камеры тесные, народа набьют, и вертись как хочешь… Это сейчас на каждого зека по два квадратных метра, а раньше на этих двух метрах втроем жили, — пустился в воспоминания Особик, — а если учесть, что еще дальняк, то от лавки до тормозов — один шаг.

— У нас камера была в следственном изоляторе — екатерининская тюрьма — девять метров на шесть человек. И это еще не предел, — вспомнил я СИЗО.

— Ох ты! Шесть шконарей на шесть человек, это вы хорошо жили! — усмехнулся Сашка.

После того, как мы расширили и углубили нашу землянку под контролем Особика, захотелось военной практики. К счастью, среди наших командиров оказался инструктор по стрельбе из РПГ — огромный детина под два метра ростом, который был снайпером в этом деле. Он мог стрелять из любого положения и на любые расстояния. Про РПГ и работу с ним он рассказывал нам часами. Разговаривал он с нами как старший брат, который учит младших: «Ребятишки, вот это так. Это так…»

— Где ты так надрочился? — поинтересовался я.

— Я в учебке пятьсот выстрелов из РПГ сделал, а после и считать перестал. А уж как на передок приехал, только из него и стрелял. РПГ — это не оружие, РПГ — это ваш друг и ангел-хранитель! — поднял он указательный палец вверх. — Пока вы там вызовете тяжеляков, пока они наведутся… А тут, хлоп! И их карта бита!

Четыре дня, пока моросил дождь, мы холостили и тренировались стрелять по целям. И когда нас вернули в Клиновое, я почувствовал благодарность к Измиру, который подарил нам еще две недели обучения и адаптации к боевым условиям. Но вдали грохотали разрывы, и мне уже не терпелось поскорее попасть туда и завершить вечное ожидание. Мне казалось, что передок станет тем местом, где я успокоюсь и пойму, что я наконец-то нахожусь в той самой финишной точке, где уже не нужно ждать чего-то большего.