«И сказал Господь киту, и он изверг Иону на сушу».

Пока мы летели, наши сопровождающие из ЧВК успели переодеться из формы ФСИН в свою военную форму и выглядели сурово и весомо. Разговаривали они с нами очень вежливо и спокойно. Периодически я переживал, о том, что обязательно найдется какая-то чесотка и испортит наш праздник. Но сейчас я успокаивал себя мыслью о том, что война и люди войны — это та сила, которая сама расставит все на свои места: чесотка получит свое, а нормальные пацаны останутся на плаву. Когда я начинал нервничать, я думал об этом и успокаивался.

Мы приземлились и, когда открылась рампа — грузовой люк в задней части военного самолета, внутрь хлынул яркий южный свет и тепло. Нас выгрузили из самолета и подвезли к огромным ангарам. Все происходило быстро и организованно как на этапе, к порядку которого мы были привыкшими. Выгрузился, зашел в ангар, не особо читая, подписал бумаги и встал в шеренгу.

— А что там в этих контрактах, как думаешь, Иван? — по привычке полушепотом спросил меня Робинс.

— То, что Пригожин обещал, наверное, — ответил я ему.

— Точно?

— Да какая разница? Я вскользь глазами пробежался… Единственный важный пункт там — кому ты завещаешь свои похоронные пять миллионов и свое тело.

— Я — своим детям. Тут и думать не о чем.

— А я — родителям.

Мы стояли в очереди со своими вещами и ждали дальнейших указаний. Откуда-то из тени ангара появился коренастый человек с глазами директора школы и попросил его выслушать.

— Господа заключенные! — начал он тоном дореволюционного российского офицера. — Вы не первые, с кем мы тут имели дело. Мы немного понимаем, что для арестанта его вещи — это все, что у него есть. Но то, к чему вы привыкли в тюрьме и на зоне, вам больше не понадобится. Поэтому слушайте мою команду!

Его тон стал едва уловимо жестче.

— Вы оставляете ваши баулы тут. И, ничего не пытаясь засунуть в трусы или носки, проходите дальше. Там вы снимаете с себя все, и остаетесь в чем вас послал в этот мир Господь Бог! Все ваши вещи сожгут в печах крематория вместе с вашим прошлым, каким бы оно у вас ни было. И вы, аки огненная птица Феникс, возродитесь из пепла для новой жизни во славу Родины!

Сказать зеку «оставь свои вещи» — это все равно, что сказать ему: «ты больше никто и звать тебя никак». Зек без своего баула — как Паниковский, человек без паспорта, из книги «Золотой теленок». Как ребенок, которого взрослые потеряли на базаре.

— А…? — кто-то за моей спиной попытался задать глупый вопрос.

— Не стоит, — быстро прервал его «Человек из тени», с досадой помахав головой. — Просто делайте то, что я сказал.

Мы по очереди стали хоронить нашу прошлую жизнь, мысленно прощаясь со всеми нашими баночками, пакетиками, проволочками, книгами и другими дорогими душе и сердцу предметами. Люди плакали слезами внутрь, когда их дрожащие руки отпускали лямки, потом делали несколько шагов вперед и оглядывались, пытаясь навсегда запечатлеть в своем раненом сердце милый образ баула. «Прощай, брат!» — говорили они ему и мужественно шли вперед, навстречу новому военному тактическому рюкзаку. Для меня эта процедура прошла легко. Я знал, что меня ждет впереди, и просто не думал про свой баул, хотя еще сутки назад собирал его с такой любовью. Все дальнейшее происходило быстро и без заминки.

— Фамилия, имя, отчество?

— Иванов Иван Иванович!

— Получи и распишись, — мне быстро выдали полный комплект обмундирования, подогнанного точно по моим размерам, которые были заранее указаны в личном деле.

Нам выдали все — «от патрона до гандона»! Как у человека, отслужившего срочку в славных пограничных войсках, мои руки и тело тут же вспомнили доведенные до автоматизма ночными тревогами приемы быстрого натягивания формы и приведения себя в надлежащий вид. Я помог Робинсу и Зибелю, придирчиво оглядел их и понял, что мы действительно больше не зеки, а военнослужащие. Форма поменяла нас не только внешне, но и внутренне, оказав прямо магическое влияние. До этого мы были в черных арестантских робах. Они ассоциировались с годами уныния и тоски на зоне. Эта форма была цвета весны. Цвета новой жизни и надежды. Она вызывала в моей душе чувство ликования, напоминала о годах, проведенных в армии, и наполняла силой. Люди в форме — это уже не просто разношерстная толпа, это коллектив и команда, приведенная к единообразию. Форма — это способ растворить твою уникальную личность, твое неповторимое «Я» в социальной группе. В едином монолитном «Мы!». Форма обезличивает, но в то же время делает тебя частью легиона, фаланги — сплоченного боевого организма, способного на то, на что не способен каждый из нас по отдельности. Форма — это кожа подразделения, а субординация — нервная система, двигающая это тело. Приказ от старшего младшему по званию запускает импульс и дает энергию к действию… Я мысленно философствовал, наблюдая, как угрюмые люди в черном преобразились на моих глазах в «вежливых людей» в зеленом.

Я слышал в одной передаче на канале History, что «…впервые форма появилась в таком мега регламентированном обществе, как Спарта. Греческом городе, где основным занятием для мужчины считалась война. Красные туники и плащи были введены там еще в античности, чтобы не видеть и не пугаться вида крови во время боя и отличать своих воинов от чужих. Впоследствии это переняли и другие полисы Греции. А вслед за греками — и римляне. На Руси первая форма появилась у стрельцов, где каждый полк имел свой цвет шапок, штанов и кафтанов из мягкого сукна. Петр I, реорганизовывая армию, ввел форму нового образца, которая была красивой, но не всегда функциональной. Упростил и сделал форму более удобной и прагматичной — покоритель Крыма граф Потемкин…». В пограничных войсках удобству и маскировке в дозорах и патрулях уделялось особое внимание, поэтому я постарался максимально подогнать свою форму под себя и помог мужикам с этим.

Как только мы подготовились, нас погрузили по комфортабельным автобусам и повезли в неизвестном направлении. Мы втроем попали в один автобус с ребятами из одиннадцатой колонии, с нашей же мордовской ветки. Слово за словом мы стали знакомиться и пробивать, кто кого знает, кто с кем сидел или встречался по воле, тюрьме и пересылкам. Эти разговоры необходимы, как визитная карточка и паспорт. Тут действует простой принцип идентификации — «Скажи мне, с кем ты пил чай, и я скажу, кто ты». Эти расспросы помогают заключенным понять, кто ты по жизни, как с тобой общаться и как себя вести.

Передо мной сидел пацанчик, на которого я сразу обратил внимание. Был он крупным и угловатым. С большой крепкой шеей и мощным затылком. Он повернулся, улыбнулся и сразу представился:

— Паша. Кубат. Это уже не погоняло зоновское, а позывной, если что.

— Иван. Сапалер, — чуть замешкавшись, вспомнил я свой позывной. — Это в войну были такие минеры, которые заряды закладывали в землю. Насколько я помню. Такой позывной.

— А у меня, видимо, потому что я квадратный, — улыбнулся Кубат. — Будем знакомы, — протянул он руку, не переставая улыбаться.

— Будем, — пожал я его сильную, но в то же время мягкую руку.

Кубат был разговорчивым и открытым. Вокруг него сразу стали образовываться связи и общение, которое он, сам не осознавая этого, запускал. Он говорил со всеми, до кого мог дотянуться сидя на своем сиденье. И, я, вовлеченный в этот круговорот общения, через него уже и сам чувствовал себя частью нового коллектива, который он создал вокруг себя. Кубат был коммуникатором, и это притягивало к нему людей, как притягивает людей всякое тепло в холодную пору года.

Я смотрел на мелькавшие за окном бескрайние донские поля, некогда отвоеванные моими предками-казаками у народов степи, и внезапно вспомнил слова из «Ветхого Завета», из главы «Исход»: «…И сказал Моисей народу: помните сей день, в который вышли вы из Египта, из дома рабства, ибо рукою крепкою вывел вас Господь оттоле…» Наше рабство закончилось. Впереди нас ждали трудности и лишения военной пустыни, чтобы выбить из нас наше прошлое и, закалив, превратить в людей, которые будут способны войти в новый мир.

Проехав какое-то время, мы остановились на границе между Россией и Луганской Народной Республикой. В автобус вошел пограничник с автоматом, свободно висевшим у него на одноточечном ремне. Автомат вроде бы болтался, но было видно, что он в любую секунду может им воспользоваться. Отслужив сам в погранвойсках, я знал, как происходит подобная процедура досмотра. Несколько раз участвовал в заслонах, когда к границе рвались бандформирования. У досмотра есть своя форма и процедура. Пограничник не просто ходит по автобусу, — он внимательно вглядывается в глаза и лицо каждого пассажира. И, по известным ему критериям и особенностям в мимике и поведении, понимает, есть ли смысл проверять человека дополнительно или нет. Я сидел в конце автобуса и внимательно наблюдал за его поведением. Этот серьезный взрослый мужик в военной форме пограничника и бронежилете с запасными магазинами вел себя неправильно. В его лице и глазах не было необходимой настороженности. Он смотрел в лица сидящих и раз за разом повторял: «Здорово, мужики! Здорово, мужики!» И в этом его «здорово, мужики» было и понимание, куда и зачем мы едем, и сочувствие этому факту, и уважение к нашему выбору, и грусть от того, что вернутся оттуда не все… Он закончил обход и перед выходом еще раз оглядел нас, кивнул и просто сказал: «С Богом!» Он вышел, и автобус повез нас дальше. Сколько мы ехали, сказать было трудно. Когда трясешься сутки-двое, все сливается.

По прибытии в темное место, где невозможно было различить что-либо в метре от себя, нас выгрузили и построили для последнего инструктажа. Все происходило бегом и создавало неразбериху. Нас собрали в столовой, в которой было освещение, и невзрачный человек, с усталым лицом, как бы говорившим «друзья, ничего личного, просто работа», обратился к нам спокойным и тихим голосом. Казалось, он специально говорил тише, чем нужно, чтобы заставить нас прислушаться и перестать шептаться и разговаривать.

— Я буду краток и просто проиллюстрирую то, что вам нужно знать. В картинках это доходит быстрее.

Он стал показывать нам фотографии и параллельно комментировать их.

— Вот этот вот ограбил мирных жителей. Царствие ему Небесное. Вот этот — наркотики у хохлов забрал и решил попробовать; Царствие Небесное. Вот этих наградили увольнением за отличную работу, но они решили совершить разбойное нападение на местных жителей. Царствие им Небесное. Вопросы есть у кого-нибудь?

Все было понятно, но как я и предполагал, нашлась какая-то чесотка, запустившая цепную реакцию бубнежа, который быстро стал перерастать в недовольный гул. Но мужчина, видимо, уже был готов к этому и катать вату не стал. Раздалось несколько выстрелов в воздух, которые оглушили и подавили недовольство.

— По-моему, еще не все из вас поняли, куда вы попали, — чуть повысив голос, сказал он.

— Тут, как вам и говорил Первый, действуют свои законы, и каждый из вас может легко попасть на эти фотографии, став наглядным пособием для тех, кто приедет после вас. Те, кто хочет стать иллюстрацией и наглядным пособием прямо сейчас, шаг вперед! — он выждал положенные пять секунд и продолжил: — Если желающих нет, разойдись по казармам! Свет мы гасим и не зажигаем. Будете чем-то светить, сюда прилетит «Хаймерс», и на этом ваш контракт закончится… Как это было неделю назад. Пятьдесят человек из-за чьей-то тупости уехали домой в пакетах. Одно в этом хорошо… Ваши родные получат деньги за ваши бесполезные жизни.

В казармах, кроме шконарей, не было ничего. Только деревянные двухъярусные койки, сбитые из брусьев и досок. На некоторых уже лежали храпящие тела, но большинство еще были свободны. Мы зашли и упали рядом, на свободные места.

— Пока все идет как надо, — подвел итог сегодняшнего дня Зибель.

— Чайку бы подварить, но у нас его отмели, поэтому обойдемся тем, что Бог послал. Здоровым сном! — снимая обувь, прокомментировал ситуацию Робинс.

— Рубимся, — сказал я, растягиваясь на разложенных по шконке штанах и теплом бушлате.

Укладываясь, я вспомнил наш барак, в котором мы провели вместе много лет. Барак — это такая тема на зоне… Барак кипит двадцать четыре на семь. На зоне нет такого, чтобы отбой, — и все спят. Барак — это все время гул: «Гу-у-у-у!..» Движуха. Кто-то собирается на работу, кто-то с нее пришел, кто-то болеет, кто-то инвалид. В последнее время начали видеокамеры кругом тыкать, напрягать, чтобы потише стало. А раньше… чисто улей! Поэтому найти себе место, где-то упасть — без проблем. Заключенный никакого дискомфорта от шума в бараке или камере не испытывает. Тем более, мы ехали, я уж не знаю, как долго — сутки, а то и больше! Ехали, летели, ехали. В общем, зашли и упали.

Я моргнул… Не знаю, часа два, может, удалось покемарить, и нас стали поднимать для дальнейших процедур перековки из зеков в воинов. Нам выдали средства первой необходимости: комбинезоны, дождевики, мыло, пасту и зубные щетки — все, что нужно для гигиены и тренировок. Может, для какого-то человека это было бы тяжело — не выспавшись, тут же приступать к обучению, но зеку к ощущению дискомфорта на этапе не привыкать. В любое время дня или ночи ты всегда готов подняться и ехать дальше. Некоторые по этапу месяцами ездят. Особики или те, кто прям совсем отрицалово. А есть индивидуумы, которых годами по этапу катают. Поэтому тут у нас на автомате включилось этапное состояние: выспался-не выспался — встал, умылся и готов шевелиться дальше.