После интенсивных тренировок в учебном лагере, где мы ложились в полночь и просыпались от криков инструкторов в пять утра, нам выдали настоящие гранаты и взаправдашние патроны к автоматам, погрузили в «Уралы» и перебросили в поселок Клиновое. Полуразрушенные дома, осенняя грязь; следы недавних боев бросались в глаза на каждом шагу. Нас встретил невысокий коренастый мужчина и сообщил, что он — старшина взвода разведки, в который мы распределены, и наша задача — максимально отдохнуть и подготовиться к предстоящим боям. Все происходило очень быстро, у меня было ощущение, что я смотрю какой-то художественный фильм про войну. Я вроде был и участником, а в то же время и зрителем происходящего. «Неужели это все происходит со мной?! Я что, буду стрелять из этого автомата по живым людям?» — внутренне удивлялся я, разглядывая мужиков, с которыми сидел в одном лагере. «И эти люди рядом — это не персонажи компьютерной игры, а настоящие солдаты? — я все никак не мог привыкнуть, что мы на войне и одеты не в робы, а в военную форму. — Сюр какой-то. Скорее бы уже попасть на передок и пострелять».

Отдохнуть как следует не получилось. Ночью нас перебросили из Клинового в какую-то посадку и распределили по блиндажам и окопам. Запах свежевскопанной земли, морозный воздух, постоянный близкий гул минометной и артиллерийской канонады, стрелкотня из пулеметов и автоматов явственно сигнализировали мне, что реальность все ближе и ближе подбирается ко мне. И обещания мужичка из «Вагнера», который приезжал к нам в лагерь, помимо моего желания, звучали в моей голове: «…Мужики, там будет жопа, и многие из вас умрут… умрут… умрут…» Психика сопротивлялась и старалась вытеснить тревогу. Этой же ночью половину нашей группы забрали куда-то туда, в темноту, штурмовать Иванград, а нам сказали ожидать дальнейших приказов.

Самое неприятное в этих окопах — неизвестность. От страха и непонимания будущего хотелось спрятаться в какую-нибудь осознанную деятельность. Книг и телевизоров нам тут не предоставили, телефоны забрали еще в лагере, так что нам оставалось только думать о своем, вспоминать и разговаривать друг с другом. Меня поставили на фишку с другим бойцом из нашего подразделения, с которым я почти не общался в лагере. Судя по внешности, он был старше меня лет на пять.

— А ты где жил до зоны? — спросил Балор.

— Я? — удивился я его банальному вопросу. — Сначала в Хабаровском крае, а когда мне стукнуло двенадцать лет, бабушка с дедушкой переехали на юг, в Краснодарский край, и забрали меня с собой.

— А родители?

— Отца я не помню. Его убили, когда мне было года два. Меня в основном бабушка и дедушка по материнской линии воспитывали. В принципе, было нормальное детство. Компьютер, сладости, школа, приятели.

— Ну и как тебе после Хабаровска было на юге оказаться?

— Первое время странно… Класс больше, как и школа. Да и природа совсем другая. Но до лета и за каникулы я много с кем подружился. Да и возраст. Девчонки пошли. Они там красивые! По станице гуляли, купались, играли в игрушки разные… Стрелялки. В общем-то, я общительный.

— А после школы? — продолжал задавать вопросы Балор, убивая тем самым время и снимая напряжение.

— После школы в Краснодаре поступил в кооперативный институт… А оттуда на зону.

— Два, два, восемь?

— Типа того. Денег хотелось. Я сначала на стройке подрабатывал, еще где-то по мелочи. А тут предложили хорошие деньги. Ничего не заработал, конечно, но сел надолго.

— Страна обеспечила тебя работой, в общем? — беззлобно пошутил Балор.

— Угу. Десять строгого сразу дали.

— И сколько тебе сидеть оставалось?

— Шесть и шесть отбыл. Три и шесть выходит, — быстро посчитал я. — Но я сразу решил, что пойду, как только узнал, что вагнера ездят. Устал я сидеть нереально. Да и в карты стал играть… Мог бы залететь. Карточный долг — долг чести.

— Карты — это плохо, — Балор посмотрел в сторону зарева, которое было видно каждую ночь в районе Бахмута. — Теперь у нас игра другая. И ставки повыше.

Через несколько дней к нам на позицию завели новую партию кашников, а нас отправили ближе к Иванграду, в соляные пещеры, и определили в группу эвакуации. Всю ночь мы выносили убитых, некоторые из них были разорваны и сильно изуродованы.

— Балор, тебе не страшно? — шепотом, боясь признаться самому себе в том, что я очень боюсь, осторожно спросил я, когда мы тащили первого двухсотого. Это же…

— Да, с нашего лагеря пацан.

— Я его еле узнал… — мельком взглянул я на то, что осталось у него от лица.

— Я тоже его только по наколкам узнал. Мы с ним в одном отряде были.

— …Двадцать процентов будут двести. Значит, наши шансы теперь выше, да?

— Точно.

Пробежав в очередной раз четыре километра до Иванграда, мы получили приказ оставаться здесь на позиции у Немезиды. Позиция эта находилась в подвале дома, который стоял ровно посередине Иванграда. Справа была широкая балка и возвышенность, там располагались строения Опытного, а слева, через дорогу, находились развалины последнего на этой улице дома, прямо перед поворотом на кладбище; там закрепилась наша группа под командованием Круглого. Они как могли поддерживали огнем наши наступающие группы и несли серьезные потери, находясь под непрерывным огнем противника из Опытного и Бахмута. На душе было погано и пусто, и это состояние передавалось телу. Оно было ватным и немощным, как после длительной изнуряющей болезни. Смерть тех, кого ты знал и с кем буквально несколько дней назад общался, казалась невероятной. Сам факт того, что человек был жив, говорил тебе что-то, рассказывал анекдоты, пил с тобой из одной кружки чай, улыбался и вдруг перестал существовать — ошеломлял. В старину, когда воин получал по шелому булавой или дубиной, он чувствовал ошеломление. Звон в голове и пустота. И растерянность от бессилия что-либо изменить и отмотать пленку назад. Смерть, как и время, не имеет обратного хода.

Когда мы носили тела своих солагерников, они уже не были собой в полной мере. Многие из них физически еще сохраняли свою внешность, но в реальности это была лишь оболочка. То, что было стрежнем и сутью их личности, безвозвратно ушло после получения травм, несовместимых с жизнью. «Скончался от полученных ранений» — загорались у меня в голове кровавые буквы и светящейся рекламной надписью уносились в вечность.

За всю историю человечества люди придумали множество способов «победить» смерть. От самых простых — «я буду жить в своем потомстве», до более сложных — веры в жизнь вечную в загробных чертогах, перерождение в новую личность с новым телом, и Бог весть что еще. «В детях? — размышлял я. — Ну максимум до внуков, а дальше твои гены растворятся, и до свидания». «Никто и не вспомнит, кто ты, и как тебя зовут», — с грустью почти прошептал я. «Остаться хотя бы в памяти… Знать, что мы жили не напрасно, знать, что нас будут помнить те, кому мы не безразличны…» — метались мысли в моей голове. «Детей у меня нет. Бабушка и дедушка уже старенькие… Пусть кто-то запомнит наш подвиг. Запомнит нас, как солдат! «Быть воином — Жить вечно!» — спасительным смыслом всплыла в моей голове заученная в учебке фраза, которую постоянно повторял один из инструкторов. Буквально на секунду эта фраза принесла утешение.

— Бойцы! Слушайте сюда, — прервал мои размышления Немезида. — Сейчас делитесь на две группы. И выдвигаетесь на позицию «Кронштадт», надо помочь группе, которую там зажали хохлы. Они отбили эту позицию у нас, нам нужно забрать ее обратно.

— Вы пятеро, — показал он на нас, — двигаетесь с Балором. Он старший. Вторую группу берет Багл, — он посмотрел на бойца с живым лицом, основательно заросшим щетиной. — Ты тут уже пару месяцев, самый опытный из всех. Отведешь их.

Вместо ответа Багл кивнул. Сделал он это налегке, как будто уже лет пять работал тут проводником и водил группы в туристические походы по развалинам. Легкость, с которой он это сделал, в одно мгновение создала впечатление, что все будет просто. «Он-то уж знает, что тут и как устроено, потому что человек, по словам командира, бывалый, — пришла мне в голову успокоительная мысль. — Главное, держаться его, и все будет хорошо».

Чтобы не создавать толкучки и не стать очень жирной целью для вражеских птичек и минометов, Багл и Балор разделили нас на неравные группы. Багл, Трап и я пошли первыми, чтобы воссоединиться с теми, кто остался на позиции после неудавшегося штурма. Балор с десятью бойцами засели в ближайшем подвале для прикрытия и подкрепления. Гуськом мы продвинулись до дома, занятого нашими бойцами. Благо, пожары в Иванграде и Опытном немного подсвечивали кромешную темноту. За северной стороной дома, где в подвале остался Балор, находилось сорок метров открытки, в конце которой была позиция «Кронштадт»: три дома, названные так по позывному командира группы, штурмовавшей ее первой. То ли уже привыкнув к недосыпанию и усталости, то ли под действием адреналина, который стал поступать в кровь, чувствовал я себя бодро. Я верил в опытного спасителя Багла и просто выполнял его команды. Мы перебежали открытку и соединились с группой, оставшейся без командира.

— Зря вы тут зашкерились, — окинул взглядом прижимающихся к стене бойцов Багл. — Это же саманный дом из говна и палок. Смесь соломы и глины. Это вас даже от калаша не спасет. Это все равно, что в картонную коробку залезть.

— А что делать? — спросил его молодой боец.

На нас смотрели четыре пары испуганных глаз.

— В тот дом перебираться. Он хотя бы кирпичный. Сколько вас тут? И где рация? — продолжил Багл.

— Пятеро было. Кешу, командира нашего, убило. Вон он лежит, — кивнул боец в угол, где, накрытый ковром, лежал их командир.

— Ты теперь главным будешь? — уставились бойцы на Багла.

— Выходит так. Хохлы в доме напротив есть?

— Нет. Там, с той стороны, полдома разрушено. Только наша часть еще сохранилась. Им там негде сидеть.

Багл забрал рацию себе, осторожно выглянул в окно и осмотрелся.

— Флир и Трап, двигайте за мной. Ты и ты, держите сектора справа и слева. Остальные держите окна дома напротив. Как твой позывной?

— Токио.

— Будешь тут за старшего, — хлопнув его по плечу, Багл посмотрел на нас. — Выдвигаемся. Я иду первым. Вы за мной.

Я внимательно слушал и наблюдал за Баглом, запоминая каждое его слово и движение. Сам того не понимая, я уже учился выживать тут у того, кто был более умелым и опытным. Багл первым выбрался из саманного дома и, основательно постреляв в окно, залез в кирпичный. Я последовал за ним.

— Флир, бери эту маленькую комнату справа. Тут вроде чисто все. Хохлов нет. Там дальше зал, туда не лезь.

— Принял, — продолжил я свое путешествие по заброшке, не понимая, что противник сидит в двадцати метрах от нас в соседнем доме. Для меня это была прогулка по стройплощадке, на которых я много раз играл в детстве. Понимания, что я уже участвую в штурме, не было.

Стрельба началась внезапно и заглушила все звуки. Свист, грохот и лязг заполнили все пространство вокруг. В одну секунду я как будто попал из аудитории своего института в самую гущу интенсивной стройки. Кто стрелял и откуда — я не понял и стал стрелять в окно, в ответ на прилетающие пули, которые выбивали пыль из кирпича и остатков домашней обстановки. В зале взорвалась граната, и, ворвавшейся в комнатку волной, меня откинуло на продавленный диван. Следом взорвалась еще одна граната и оглушила меня еще сильнее.

— Флииирр?.. Флиирр?.. — как из-под воды услышал я свой позывной и увидел Багла, который тянул мне руку.

— Я плохо слышу! Плохо слышу! — пытался объяснить я ему и схватился за его руку.

— Валим отсюда! — Багл дернул меня и стал пробираться к окну, через которое мы зашли.

Едва мы выползли и спрятались за домом, как Трап стал что-то показывать нам в темноте:

— Пулеметы! Пулеметы, командир!

— Что? — Багл стал смотреть в ту сторону, куда он тыкал пальцами.

— Вон пулеметы лежат, видишь?

Мы присмотрелись и действительно увидели несколько пулеметов, присыпанных листвой.

— Отличный подарок. Если работают и есть ленты, мы им сейчас устроим, — весело зашептал Багл.

— За мной! — приказал он Трапу и быстро перебежал к куче листвы, из-под которой торчало несколько стволов. Багл дернул один из них. Взрыв, последовавший за этим, отбросил его и Трапа в разные стороны. Основная часть осколков от гранаты, которой были заминированы пулеметы, досталась Баглу. Трап получил несколько серьезных ранений и в шоке пополз в нашу сторону. Токио и я быстро затянули его в саманный дом и стали жгутовать ему ранения.

— Багл — Балору? Багл — Балору? — зашипела рация.

«Что, сука, хотите делайте, а рация не должна попасть в руки врагу! Ни в коем случае!» — вспомнил я слова инструктора из нашего лагеря подготовки. Я оглянулся на остальных и увидел глаза, в которых читалось: «Братан, ты ближе всех. Ты с ним пришел, и поэтому рация — это твое». «Ладно…» — выдохнул я и по-пластунски, как учили, не поднимая зад и голову, пополз к Баглу. Мне показалось, что я сделал это за секунду. Потрогав еще теплого Багла, по множеству ран головы и лица я понял, что он — все.

— Балор — Флиру? Багл — двести. Нам нужен командир. Что делать дальше? — практически без пауз между словами выпалил я.

— Принял. Ждите, — последовал немедленный ответ.

Буквально за минуту до того, как к нам прибежал Балор с группой эвакуации, начался минометный обстрел. Едва они забежали в наш саманный домик, в кирпичный дом прилетела мина. Она пробила крышу и вспучила его, разнося стены и все, что в нем осталось, в разные стороны. Битый кирпич, куски стекла и дерева с оглушающим грохотом и мощью кулака, выбивающим воздух из легких, брызнули в разные стороны, засыпая нас вторичкой и осколками. От ударной волны наш дом перекосило, и крыша, обрушившись вниз, засыпала Балора, Трапа и еще одного бойца. Облако густой серой пыли вмиг поднялось в воздух и забило нос и горло.

Спецификой войны в городской застройке были ранения от вторички. Взрывы разрушали постройки, и их части, разлетающиеся в разные стороны, сами по себе становились оружием. Осколками становились все материалы и вещи, которые с сокрушительной силой летели в разные стороны. Сам воздух, наполненный пылью и мельчайшими частицами песка и камня, становился убийственным. Страдали все незащищенные части тела. Особенно лицо, глаза и барабанные перепонки.

Когда мы откопали их и стали оказывать первую помощь, я вспомнил, что даже не успел отдать Балору командирскую рацию, и она по-прежнему находилась при мне. Я смотрел на оставшихся в строю бойцов и понимал, что никто из них не захочет взять этот символ власти и ответственности в свои руки.

— Немезида — Флиру?

— На приеме.

— Балор — триста. Беру командование на себя. Мне нужна эвакуация. У меня два легких трехсотых и Трап тяжелый. Конец связи, — четко, как меня учили, доложил я.

— Принято. Эвакуация будет. Ты — старший. Держите позиции. Оттянешься вместе с эвакуацией и решим, что дальше.