На 1 мая 1921 г. в Яффе планировались два митинга, оба еврейские. Официально разрешенный организовывали лейбористы-сионисты. Второй, не получивший согласия властей, — марксисты, надеявшиеся создать Палестинские Советы. Когда процессия марксистов столкнулась со сторонниками лейбористов, в ход пошли кулаки. К драке присоединились некоторые арабы, прослышавшие, что все или почти все евреи — это большевики, а большевики выступают против собственности, брака и религии. Столкновение переросло в погром. На евреев нападали в их домах и магазинах, в грабежах участвовали женщины, дети и даже старики[39].

Затем толпа направилась к общежитию для иммигрантов — первому пристанищу для прибывших евреев. Появились арабские полицейские, однако они открыли по зданию огонь и помогали толпе прорваться через ворота. На улице нескольких человек забили до смерти подручными предметами. Войска прибыли только через пару часов. К концу дня погибли 27 евреев, более 100 было ранено[40].

«Хагана» запретила месть, но не все ее члены подчинились приказу. Один убил араба-горбуна и его детей в апельсиновой роще. Другой призвал добровольцев врываться в арабские дома и крушить все, щадя только детей. По его воспоминаниям, они добились «хороших результатов». Еще одному пришлось направить пистолет на еврея, чтобы не дать избивать арабов железным прутом. «Евреи творят ужасные вещи», — заявил один школьник из Тель-Авива[41].

Волнения охватили еще несколько еврейских поселений, только через неделю британцы, наконец, восстановили порядок. Погибло 100 человек, примерно поровну евреев и арабов; около 150 евреев и 75 арабов были ранены.

Беспорядки 1921 г. стали первым случаем массовых жертв в Палестине под управлением Британии. Но, как и кровавую трагедию годом ранее, власти сочли события единичными, ограниченными во времени и пространстве. Один британский офицер сравнил их с паводками в пустыне Негев[42].

Сформированная для расследования комиссия пришла к выводу, что ярость арабов объяснялась страхом перед демографическим, экономическим и политическим доминированием евреев. Комиссия заявила, что сионистское руководство не смогло развеять опасения арабов и только усугубило их, и рекомендовала Великобритании четко и публично объявить о своих планах в отношении Палестины.

Британская позиция была изложена в Белой книге 1922 г., впоследствии ставшей известной как Белая книга Черчилля, хотя большей частью ее написал верховный комиссар Палестины Сэмюэл. В ней подтверждалось представленное в декларации Бальфура видение национального очага для еврейского народа в Палестине, однако отвергалась идея создания полностью еврейской Палестины, которая была бы «такой же еврейской, как Англия — английской». Согласно документу, подобный проект неосуществим и не входит в цели Британии. Важно, что Белая книга предусматривала продолжение еврейской иммиграции, однако лишь в границах, определяемых «экономическими возможностями страны… принимать новоприбывших»[43].

В попытках снизить накал страстей Сэмюэл помиловал двух местных лидеров — одного еврея и одного араба. Он приказал освободить Жаботинского из средневековой тюрьмы в Акко и разрешил Мухаммаду Амину аль-Хусейни вернуться из Трансиордании.

Жаботинский, известный к тому времени мыслитель, постоянно публиковался в газетах, например в «Гаáрец». Вундеркинд, он еще в Одессе выучил основные европейские языки, а также греческий, латынь и эсперанто, в тюрьме переводил Данте. При желании он мог бы стать крупным русским писателем. Вместо этого Жаботинский посвятил жизнь сионизму, причем его боевому направлению, ставившему во главу угла самооборону и самоопределение, а не веру в Божью волю или братство трудящихся[44].

^{Амин аль-Хусейни, 1921 и 1923 гг., до и после назначения верховным муфтием (ISA P-3051/26)‹‹3››}

Амин, напротив, был весьма посредственным ученым без особых достижений на богословском поприще; если бы не вмешательство Сэмюэла, он, скорее всего, сгинул бы без вести в недрах истории. Верховный комиссар не только вернул его на родину, но и назначил преемником недавно умершего брата на посту верховного муфтия — и эта пожизненная должность сделала его фактическим лидером мусульман Палестины. После декларации Бальфура это было самое судьбоносное решение Британии в отношении Палестины, имевшее куда более глубокие последствия, чем кто-либо мог себе представить в то время[45].

Вскоре Сэмюэл создал второе мусульманское учреждение — Высший исламский совет, который контролировал шариатские суды, мечети и религиозные школы. В его ведении также находились святыни и земли в статусе вакф — то есть переданные богатыми дарителями в доверительное управление на религиозно-благотворительные цели. По сути, совет управлял всем, чем раньше ведали османские исламские власти. История запомнит Амина как верховного муфтия, однако наибольшей властью он обладал именно как президент Высшего исламского совета[46].

Переговоры о точных формулировках мандата начались еще до Парижской мирной конференции и затянулись на три года. Наконец летом 1922 г. Лига Наций утвердила текст, закреплявший призыв декларации Бальфура к созданию еврейского национального очага в Палестине при условии, что это не ущемит гражданские и религиозные права нееврейского населения Святой земли.

Это «двойное обязательство», закрепленное в мандате, принесет властям империи бесконечные трудности. Однако для сионистов ратификация мандата стала несомненной победой: через пять лет после принятия декларации Бальфура еврейский национальный проект стал фактом, признанным на международном уровне.

Тем не менее, когда верховный комиссар предложил создать аналогичное Арабское агентство в качестве ответа Еврейскому, арабы воспротивились. Они сочли это уловкой, чтобы заставить их согласиться на еврейский национальный очаг: они никогда не признавали Еврейское агентство и поэтому не нуждаются в противовесе. Попытки Сэмюэла создать совещательный орган, состоящий как из евреев, так и из арабов, также потерпели крах: первые требовали равного представительства, хотя были меньшинством; вторых не устраивала такая смехотворная арифметика.

В 1924 г. Муса Алами вернулся в Палестину, с отличием окончив Кембридж и получив звание адвоката (барристера) в коллегии Иннер-Тэмпл. В том же году он женился на Саадии Джабри, умной, благородной представительнице арабской аристократии, подобно ему, дочери видного сторонника панарабизма из Алеппо[47]. Теперь молодожену требовалась работа.

Сэмюэл считал, что бюро генерального прокурора должно нанять араба. Он попросил министра колоний Лео Эмери, соавтора декларации Бальфура и тоже еврея, поддержать Алами. Министр запротестовал, отметив, что у кандидата нет соответствующего опыта работы. Сэмюэл настаивал: «Я убежден, что этот молодой человек обладает умом и прекрасным характером», и, кроме того, «у других палестинских мусульман нет юридического образования, полученного в Англии». Эмери уступил, и летом 1925 г. Алами оказался в администрации в качестве младшего советника по правовым вопросам.

Он помогал готовить дела для Нормана Бентвича — британского генерального прокурора Палестины (еврея по происхождению), иногда консультировал его по исламскому религиозному праву и арабским вопросам, а также исполнял обязанности прокурора[48]. Работа поглощала, но приводила в уныние: Алами словно разрывали на части. Оказалось, жизнь местного населения интересовала разве что горстку арабских интеллектуалов (как правило, христиан) и талантливых евреев, эмигрировавших из Европы, но не британцев. Арабское общество, к которому принадлежал он сам, становилось все более замкнутым, его элиты соперничали между собой за благосклонность властей.

Евреи, казалось, тоже отгораживались: с ростом их численности и влияния в 1920-е гг. они все меньше взаимодействовали с арабами, словно больше не нуждались в них. Даже молочный брат Алами избегал смотреть ему в глаза на улице[49].